Еще Лидка обожала в такие моменты навещать трех своих оставшихся от прошлой жизни подруг, Веточку, Тяпку и Олю Сокольникову. Катя Шиловская ушла так давно, что стерлась уже из памяти, Павочку, убиенную в новогоднюю ночь за дешевые сережки, когда она торопилась с дачи Крещенских на электричку, вспоминали часто и с улыбкой – необычайной яркости, и внешней, и внутренней, была дама. А с Надькой почти не виделись из-за комендантского часа в ее доме ветеранов, где на входе сидела мощная охрана и безоговорочно блюла режим. Опоздать нельзя было ни на минуту, и Надька, старая аккуратистка, боялась ступить за территорию казенного дома, чтобы как бы чего не вышло. Запугали, скорее всего. Хоть звонила иногда, и то хлеб.

Лидку подруженции боготворили с самой ранней молодости, с балетного училища, где почти все впервые и встретились. С Веточкой и Олей все было более-менее просто. Более просто с Веточкой, которая жила под боком, на Патриарших прудах, менее просто – с Олей, обитавшей с семьей в Тайнинке у Мытищ, поди доберись туда. Они и сами Лидку часто навещали, и у себя с радостью принимали.

Легко и весело, изящно и красиво, умно и по-доброму жила Лидка и вела за собой всех своих подруг. Лидка в центре, в собственноручно сшитом костюмчике. Конец 1920-х годов

А с Тяпочкой все было грустно – она стремительно слепла. Из дома почти не выходила, боялась заблудиться и не вернуться обратно. Лидка ее как могла опекала. С Аллусей, конечно, для Аллуси все Лидкины подруги были как родные. Приезжали к Тяпочке по очереди, хоть раз в недельку, но появлялись, привозили продукты и иногда деньги, хотя она в них не нуждалась – и свои были, и тратить не на что, из дому же ни ногой. В квартире у нее было вполне чистенько, но пахло все равно чем-то неблагополучно-коммунальным. Тяпочка всегда активно готовилась к приходам подруг, навинчивала бигуди, красила по памяти рот ярко-красным, который, как обычно, размазывался и делал ее похожей на старую вампириху, только-только отвалившуюся от молодой тепленькой вены. А еще она, смешная, чтобы порадовать своих девочек, отдавала им каждый раз какие-то свои вещицы из прошлой счастливой глазастой жизни:

– Аллуся, мне это уже не надо, – протягивала она ей маленькую старинную сумочку из тусклого, но благородного золотого бисера с защелкой, как у кошелька, и с цепочкой для руки, – куда мне с ней? Разве что на кухню пойти. Или в спальню. А тебе нужней, не спорь. Ты ее в люди выведешь, мне потом расскажешь, и теплей станет.

Таких крошечных театральных сумочек (размером с бинокль) у Тяпочки была тьма-тьмущая, к каждому выходному наряду своя, с блестками или с перьями разных форм, размеров и оттенков. Театр она в свое время очень любила, практически боготворила, относилась к нему восторженно и трепетно, считала каждый свой поход на спектакль всенародным праздником, непременно надевала одно из ее многочисленных породисто-потрепанных платьев в пол и не забывала принести с собой сменную обувь, чтобы не попирать священные ступени храма Мельпомены грязными уличными ботами. Поэтому к каждой сумочке у нее был сшит и мешочек для обуви, в цвет. Алена с Лидкой поначалу было отказывались от таких даров, от всех этих кружевных воротничков, золушкиных туфелек на каблучках и коллекции блестящих разномастных пуговиц, собранных, видимо, за всю жизнь, но Тяпочка всегда настаивала и настаивала, пока не превратила этот ритуал принятия подарков в неотвратимую обязанность. И если в квартире у Крещенских что-то где-то поблескивало золотцем, ошибки быть не могло – это привет от Тяпочки.

Так и поддерживали друг друга во всем, преданно сопровождая по жизни. Это был уже единый подружий организм, чутко отзывающийся на любую неполадку в одном из органов. Тяпочку поддерживали как могли общими силами, не бросали. Даже Надька из своего дома престарелых прикатывала раз в месяц, чтобы порадовать подружку скопленными за это время печеньками и конфетками. Да и к Надьке обязательно, хоть и изредка, но наведывались – Оля, по-барски, на машине внука, Лидка так вообще на водителе, с полными сумками гостинцев, а Веточка тоже, но редко когда, боялась она даже думать об этом грустном заведении с его обитателями, перекладывая эту плачевную ситуацию на себя, ведь одна-одинешенька осталась. Присматривала теперь за ней соседка, с виду интеллигентная и тихая, но с жадностью заглядывающаяся на Веточкины затейливые бриллиантовые сережки и прекрасный нежный браслет из сапфиров-кабошонов в платине, те немногие вещи, которые остались в наследство от ее богатой и могущественной итальянской бабушки.

Жизнью подружек теперь заведовал Принц, и видно было, что он наконец дорвался до руководства. Он составлял графики посещений, узнавал, что кому надо привезти, и называл это веско и звучно – ассортиментом. Ездил в гомеопатическую аптеку у кинотеатра «Форум» за чудодейственными шариками, и теперь уже лично он (с разрешения Алены, конечно) устраивал встречи «девочек» дома у Крещенских.

Лидка в такие моменты оживала, хорохорилась, красила губы и надевала туфельки на каблучках. Готовила тоже она. Может, не так обильно, как раньше, конечно, но фирменные блюда всегда – форшмак, шейку, кисло-сладкое мясо и лепешки, лепешки обязательно. Без лепешек стол был немыслим. И лежали они стопочкой, румяные, чуть подгоревшие, и от этого еще более желанные, хорошенько промасленные, истекающие этим самым растопленным маслицем, подсоленные и зовущие. Лидка тесто всегда замешивала и ставила сама, обязательно с ним, как когда-то ее мама, Поля, разговаривала. Без разговоров с тестом она не могла:

– Т-а-а-а-к… ну что? Как с мукой? Муки достаточно? Или жиденько пока?.. Да, жиденько. А так? В-о-о-о-т, уже другой пошел замес, другой замес, – она шлепала, гладила, била, швыряла тесто, пока оно наконец, напитавшись кислородом и вволю, так сказать, надышавшись, не становилось шелковым и очень приятным на ощупь.

– А теперь-ка отдохни, – говорила она тесту, словно оно само себя мяло и швыряло о звонкие кастрюлины бока, и ласково закрывала чистым льняным полотенчиком. – Полежи пока.

Пока тесто лежало и раздувалось, Лидка не забывала его пару раз навестить:

– Ну, что скажешь? – приподнимала она край полотенца и заглядывала внутрь. – Как тут у тебя? Процесс пошел? Вижу, пошел, молодец, давай-давай, не останавливайся!

Подходить к тесту никому не разрешала, а уж заглядывать под полотенчико тем более, только сама, не дай бог, кто-то по незнанию или из любопытства, – сразу шугала:

– Ну-ка брысь! Тесто пугаешь!

Так и наведывалась к нему, как по будильнику, а под самый конец, когда полотенце над кастрюлей уже поднималось грибом, торжественно сообщала:

– Ну вот, совсем дело! Это вам не суп-кандей из ослиных мудей! Думаю, пора! Что, пошли?

«Пошли», – видимо, отвечало тесто и с радостью, не прилипая и не упираясь, давалось в руки.

Лидка на кухне, на посту, но для фотографии фартук сняла и живот втянула! Молодец!

Немножко придать формы, припудрить и нарезать на колобки – пусть теперь подходят по одному, у каждого ведь теперь начиналась своя личная особая жизнь с извечным торжественным концом: ахами, охами, причмокиваниями и облизыванием пальцев. Хотя для этого лепешки должны были сначала попасть на сковородку.

Жарила теперь всегда Валентина, навострилась уже за эти годы. Запах по квартире в такие минуты растекался невозможный, особенный, живой и будоражащий, хлебный запах жизни. На запах этот откликались все жители квартиры, выходили из своих комнат и послушно шли на кухню, чтобы приобщиться к прекрасному. А там на столе уже ждала стопочка их, родненьких, жирненьких и румяных лепешечек. Другую стопку, побольше, Лидка несла к себе, поскольку гостей принимала всегда у себя – а на что тогда отдельная комната?

– Девки, отчаянно чешется нос, надо выпить! – начало встрече было положено. Лидка была как никогда весела и жизнерадостна, в нее неожиданно на время вернулась та самая Лидка, которая всегда радовала подруг, была их путеводной звездой, мудрой, доброй и мгновенно реагирующей на любые изменения в их маленьком подружьем семействе.

– Давайте быстрей, пока лепешечки горяченькие!

Девочки задвигали стульями, уселись и быстро разобрали по своим тарелкам аппетитные кругляши.

– Так, Толя, наливай! – команда была ожиданной и очень приятной.

Принц, зачем-то причмокнув, словно предвкушая первый глоток, бросился наливать кому что – Надюха пила портвейн и очень органично смотрелась с беломориной в зубах и со стаканом портвейна; Веточка предпочитала шампанское, желательно сухое, от полусладкого ее пучило, и это знали все; Оля пригубливала белое, а Тяпочка с Лидкой и Принцем были просты как пять копеек – пили водку, ну или Крещенку по семейному рецепту, если такая оставалась. Коньяк для них был слишком затейлив и отдавал клопами. Яичный ликер оставляли на десерт.

– Вот сколько лет ты эту Крещенку делаешь? – Надюха рванула стакан портвейна и заела глубоким затягом «Беломора».

– Сколько лет? Зачем определять себя цифрами? – удивилась Лидка. – Делаю и делаю, кто ж считает?

– Да просто интересно, откуда рецепт пошел.

– Так это ж с Кутузовского, если мне не изменяет память, а изменяет она мне что-то часто. Когда мы только на Кутузовский переехали, помнишь, в шестьдесят втором, что ли… И к нам гости каждый день приходили, дым столбом стоял. Дети совсем еще молодыми были, Катюля мелкая… Ну да, оттуда… Аллуся придумала рецепт, чтобы градус у водки украсть. К нам одна поэтесса ходила, талантливая, страсть, но выпить любила… – не то слово… А как выпьет – необузданная становилась, дикая, безобразила, по соседям ходила. Уж какая такая в ней кровь была намешана, не знаю, но смесь адская! Когда трезвая – все чинно-мирно, улыбки, стихи, на кухне помочь может, а как рюмку махнет – то куролесит: или от чужой ширинки не отогнать, или на балкон выйдет и начнет орать непотребное. Но ведь гость же, нельзя от нее рюмку прятать! Вот Аллуся и придумала в водку цедры с лимонным соком добавлять, ну и сахара чуток, чтобы градус скостить. И пошло-поехало. По поводу градуса не знаю, никто не проверял, но рецептик вкусным оказался, прижился в семье. Можно сказать, прижился, как и наши лепешки!

Лидка подцепила последнюю и положила Принцу в тарелку, чтобы за нее не было драки.

– Д-а-а-а, тогда, в шестидесятых, все личности были, кого ни возьми! – вступил в разговор Принц. – Если поэты, то гении, если певцы, то шаляпины, если композиторы, то моцарты! Даже гондон был талантливым гондоном! А мы живем в эпоху посредственностей…

– Толь, ну что ты такое говоришь! – Оля вступилась за современную молодежь. – Есть очень даже талантливые люди…

– Назови мне, необразованному! Какая раньше была эстрада! Бернес, Отс, Зыкина, Великанова, Утесов, Шульженко! А сейчас? Ну давай, назови!

– Нуууу, Ольга Зарубинская, например… – и Оля запела тоненьким голосочком:

– Прекрасно, Зарубинская! Кто еще? – подхватила Веточка.

– Девочки, я знаю, у меня весь день радио работает, – доверительно произнесла Тяпочка. – Могу со всей ответственностью вам сказать, что у нас есть крепкие молодые певцы. Долинина, например, Лариса, голос феерический! А Малинский чем вас не устраивает? А Валентин Леонтьев? Он еще и танцует, оказывается, не только поет, мне соседка сказала. У него так отточена моторика… Вот бы на него посмотреть… Столько слышала…

– Мишура сплошная, мишура! В наше время внимание обращали на другое, на талант, а не на эти внешние эффекты, – Толя был неумолим. – Но сейчас настало время тотального бесстыдства, и вот, получите! Лидок, а чего это ты вдруг приуныла? Не забывай, что главное в унынии – это чувство юмора, чтобы было весело грустить.

Лидка встрепенулась, оглядела стол и отправилась на кухню предупредить Валентину о приближающемся времени чая. Пирог, всеми любимая крещенская шарлотка с невозможным количеством яблок и орешками, подходил в духовке. «Минут пять-десять, – отчиталась Валентина, пританцовывая у плиты, – я его уже протыкала». Заварочный чайник взяли большой, на компанию, пузатый и отчаянно расписанный розами. Пачка со слоником была уже вскрыта и спокойно ждала своего часа. Лидка достала из буфета сервизные чашки с блюдцами и долго просчитывала, сколько же их нужно. «Как раз шесть», – успокоилась наконец она, сошлось. Чайник на плите призывно засвистел, можно было заваривать.

– На такую компанию целых полпачки уйдет, Лидия Яковлевна, – предупредила Валентина.

В свое время нехитрому делу – заваривать чай – ее учил сам Роберт Иванович. Поначалу она экономила на всем, и в первую очередь на чае. Сама не любила крепкий и заваривала как себе: «писи сиротки Аси» – называла эту жидкую заварку Лидка, привыкшая заваривать густо и крепко, как Робочка любил. Учила, показывала, как, сколько ложек класть, сколько времени ждать. Не получилось у Валентины, не нравилась эта жижа никому. Вот Роберт и решил однажды показать ей сам, как надо заваривать чай, по своим правилам. Взял чайничек, маленький, на двоих, чтобы понятнее было. Вскипятил воду, подождал, пока чайник нещадно засвистит, истошно, громко, призывно, а не просто так, полушепотом. Ополоснул кипятком маленький заварочный, дав минутку прогреться, даже крышечкой прикрыл ненадолго, потом выплеснул из него воду и насыпал три маленькие ложечки чая с горкой.

– Отчего ж три, если чайник на двоих, – удивилась Валентина.

– Одна ложечка всегда на сам чайник, так положено, иначе крепости не будет, – объяснил Роберт. Потом подлил к чайному листу кипятка, крутого, жаркого, который продолжал посвистывать на плите, но подлил слегка, чуть прикрыв заварку, и снова закрыл чайник крышечкой.

– Пару минут должно постоять, чтоб заварилось, а потом уже можно доверху заливать, – сказал Роберт, – тогда в самый раз будет. Но на сколько бы людей ни рассчитывали, отдельная ложечка на сам чайник – всегда! Плюс столько ложек, сколько людей. Мы всегда так дома делаем, – улыбнулся он.

С тех самых пор Валентина зорко следила за тем, чтобы чай заваривался по-крещенски, по правилам семьи, а не абы как, ведь это был любимый напиток главы семьи, да и на самом деле всех, – к кофе пристрастия не было. С чаем Роберт Иванович просиживал у телевизора все спортивные матчи, разговоры с друзьями тоже проходили обязательно под чай (уже после или между всех возлияний, конечно), и всегда обязательно просил чашку с горячим крепким чаем, когда уходил работать к себе в кабинет.

Валентина достала из духовки разрумянившийся пирог, положила под открытую форточку, чтоб немного выстоялся и остыл, но все равно покачала головой – раньше надо было печь, раньше, ему хотя бы часик на воле постоять, негоже сразу из печи на стол нести. Но до этого времени на пирог не было, да и подзабыла она про него-то. Достав из-за буфета большой жостовский поднос, она поставила на него чашки с сахарницей, большую старинную вазочку на ножке для варенья, синего стекла и с резными краями, и пошла к холодильнику смотреть, чем ее наполнить. Выбор был, к чаю обычно всякого накупали впрок и побольше. А уж варенья всегда хватало, хранилось его предостаточно, главное – самодельное, покупное совсем не котировалось. Из всего чего угодно, лишь бы свое. Грушевое, смородиновое (красное – желе, черное, белое), крыжовничное, сливовое, клубничное, малиновое и самое любимое – мандаринно-лимонное. Эх, как его варила в свое время Лидка! Как шаманила у кастрюли!

С лимонами и вообще с цитрусовыми у семьи Крещенских было что-то генетически связано. Эта кислинка требовалась ко всему: заправка для салата – с лимоном, к рыбке – сам бог велел, овощи если запекать – без лимона никуда, в борщец или бульон – лимон наготове, ну а семейная водка-крещенка – именно цитрусовая. Если удавалось достать апельсины, то брали сразу ящиками, чтобы наесться до чесотки, иначе никак, не до отвала, а именно до чесотки, отвала бы не дождались. Лимонный пирог – святое, ну и без цитрусового варенья никуда, хотя сок лимона или цедру – для отдушки, как говорила Лидка, – пихали и во все другие виды варенья. Да и так дольки лимона ставили на стол, как правило, не только к чаю, ими заедалось все, что только можно, – и мясо, и рыба, и курица, и даже жареная картошка. Организм требовал. И безо всякого сахара, конечно, в голом виде.

Лидка специализировалась на цитрусовом варенье. Разновидностей было море: и лимон с кожурой, и без кожуры, и лимон вместе с апельсином, и лимон с кабачком, с тыквой, и простая лимонная пятиминутка, но вкуснее всего, вернее, любимей – вкусные были все виды – долгие годы оставалось оно, мандариново-лимонное. У Лидки для этого варенья был специальный градусник, подаренный ей кем-то из больших кондитеров в знак признательности за парочку интересных старинных семейных рецептов. Все девочки Крещенские рецепты прекрасно знали и зимами по очереди варили это прекрасное зелье.

Требовалось совсем немного, ничего сверхъестественного: два килограмма мандаринов, откуда три мандаринчика съедалось, а их место в толпе мандаринов занимали два мясистых абхазских лимона, тщательно выбранные Лидкой на рынке неизвестно по каким параметрам. Отмерялся один килограмм сахара и три чашки воды, ничего дефицитного. Вымытые мандарины нежно раздевались, половина корочек тонко нарезалась, остальные шли в цукаты. Лимонную цедру, именно цедру, без следов белого слоя, Лидка тоже филигранно кромсала в соломку. Косточки выкидывались, и вся эта прекрасно пахнущая толпа цитрусов пропускалась через мясорубку. После мясорубки следовал выжидательный период, недолгий, но все же: оранжевая красота с корочками засыпалась сахаром и отставлялась, чтобы сахар растворился. И вот дело доходило до огня, до кипения, а как только все это празднично пахнущее месиво закипало, огонь уменьшался, и варенье, ставшее к этому времени уже слегка тягучим и медовым, оставалось на малом огне. Это был очень важный для варенья период горячего отдыха, его нельзя было ни мешать, ни трогать, даже пробовать Лидка не разрешала, стоя около него как цербер. Только уменьшить огонь. Такое ощущение, что боялась спугнуть некую сказочную вареничную фею, которая прилетает только при соблюдении всех условий, кружит, как комарик, над ароматной кастрюлей, принюхивается своим крошечным курносеньким носиком, и если нравится, то взмахивает над вареньем еле заметной волшебной палочкой. И вуаля, как говорила Лидка, – почти готово! Теперь, когда фея улетит, можно засунуть в него градусник. И ждать, ни в коем случае не мешая, пока температура не дойдет до 106 градусов. Именно до 106: не больше и не меньше! И наконец снять с огня и добавить тайный ингредиент, который Лидка подливала, надо не надо, во все! Это была стопка коньяка. Коньяк придавал вареву действительно нечто волшебное, потустороннее, какую-то еле ощутимую изюминку, превращающую в общем-то простое варенье в загадочную райскую амброзию.

Мандариновое было почти всегда, варили его много, возили на дачу, раздаривали друзьям, но в холоднике под подоконником на кухне запасы его почти никогда не заканчивались. Валентина вскрыла новую баночку, полюбовалась на красоту, поднесла к носу и улыбнулась – отчаянно запахло солнцем. В синей вазочке прекрасный оранжевый цвет исчез, словно куда-то провалившись. Эх, сколько раз говорила, чтоб в обычной прозрачной подавали, но нет, «синяя красивше», подумала Валентина и, поднатужившись, понесла тяжелый поднос гостям к Лидке в комнату. Тут уже стоял дым коромыслом – курили все, кроме Тяпочки и Ветки, Тяпочка боялась сослепу сгореть, а Веточка считала, что посасывать сигарету неэстетично. Валентина поставила поднос и внимательно, пока раздавала чашки, как нянечка в детском саду, просканировала всех взглядом.

– Лидия Яковлевна, можно вас на минуточку? – Валентина вышла в коридор, и Лидка поспешила за ней.

– Вы бы не ставили масло около Тяпочки, она же не видит ничего и масло не размазывает, а целыми пластами на хлеб кладет! Это ж не напасешься! Или вы, что ли, сами тогда ей бутерброды делайте… А в прошлый раз что было, когда икру на стол поставили… Икру! В наше-то время! Так она себе ее навалила, как… – Валентина задумалась в поисках красивого и понятного сравнения, – как… как… холм на кладбище! И целых три холмика съела! Да еще вся измазалась!

– Ну даже стыдно об этом думать, не то что говорить, Валечка! Пусть порадуется, много ли нам осталось… Что мне, куска масла или ложки икры ей жалко?

– Ну, мое дело предупредить… А если Роберт Иванович вечером захочет себе хлеб сдобрить, а я ему что скажу? Что Тяпа в один присест сто грамм проглотила и не поморщилась? Слепая-то слепая, но губа не дура, – Валентина развернулась и пошла бурчать себе дальше на кухню. – Да и Лешка маленький придет, ему уж точно нужнее…

После обеда – а теперь это были чаще обеды, а не ужины – девочки играли в карты, почти не вынимая сигареты изо рта и попивая Лидкин ликерчик. А Лидка и его делала исправно, несмотря на пресловутый сухой закон и антиалкогольную кампанию. Дома за руку никто же не схватит! Да и вообще, где это видано – не налить подружкам рюмашку! Негостеприимно, не по-нашему – и снова и снова колдовала со своими цедрами, травами и добавками к очередной порции спирта «Рояль», который исправно поставляла Валентина. А откуда та брала, никто больше не спрашивал. «Там уж нет», – ответила она в первый раз и все время стойко держалась этой линии.

Чем больше девочки выпивали, тем активнее начинали махать руками и говорить о наболевшем – у каждой на этот счет было свое мнение и свое наболевшее. Ольга, например, об афганской войне, что, мол, вот-вот все закончится и информация эта абсолютно достоверная, практически из первых рук, вздыхая, шептала она Принцу. Оля очень боялась за внука, что призовут, что заставят пойти, что отправят «туда» и, не дай бог, там и убьют, поэтому каждый день внимательно слушала новости в надежде, что что-нибудь хорошее да скажут, хоть что-то успокаивающее да проскользнет. Но нет, мир полнился только слухами, официально в программе «Время» говорили лишь о призрачных победах и мнимых прорывах и ничего – о тысячах, если не больше, похоронках, одна из которых, по Олиным словам, пришла даже на соседнюю с ними дачу. Надька горестно кивала головой, но про войну мало что знала и гнула свою линию про антиалкогольную кампанию и про эти современные свадьбы, где выпить нельзя. Она курила, мусоля во рту едкую беломорину, и все поправляла накрашенную рыжим челочку, пытаясь ее еще сильнее вздыбить. Видимо, вопрос безалкогольной свадьбы задел ее за живое.

– Девки, отчаянно чешется нос, надо выпить! Мы-то всегда найдем, а если взять негде? – Надюха выпучила глаза и пошамкала беззубым ртом. – У нас на Энтузиастах (так, по адресу, она называла свой дом престарелых) поднялось восстание! Я даже не ожидала, что на старости лет люди могут быть способны на такую ярость! Но тема, надо сказать, очень важная, жизнеобразующая. Мужики закидали директора заявлениями, написали в вышестоящие инстанции и практически объявили голодовку! Но добились своего! Выцарапали в конце концов у начальства обещанную пару бутылок!

Все оказалось довольно буднично: какие-то бабушка с дедушкой у них в доме ветеранов сцены решили пожениться, даже не на старости лет, а так, под отход. Стол им накрыли, а выпить не поставили! Так жених вошел в отказ – жениться не будет, пока рюмкой не закрепит решение. «Свадьба без водки, что веревка без мыла», – сказал как отрезал! Вот и пошли напролом. Жених с невестой подговорили своих дружков не только по своему этажу, еще и по всему зданию походили, повозмущались и в конце концов сколотили настоящий революционный отряд. Им обещали выделить не сразу, к майским праздникам, а это ждать-то сколько! В результате свадьбу справлять пока отказались, перенесли на весну. Глупые, думают, что время придет, а оно только уходит. Сами ветхие, сколько им осталось, никто не знает, оба плачут, но стойко ждут своей выпивки, представляете?

Надюхе бы отнестись к этому вопросу со здоровым пренебрежением, но нет, восприняла она все слишком близко к сердцу, и мир для нее практически рухнул. А еще очень волновалась, что в стране закончатся продукты. Повсеместно. Просто закончатся, и все. Уже есть все симптомы, по-врачебному сказала она. У них в доме ветеранов, конечно, кормят, но порции стали скудные и разнообразия никакого. Фрукты-овощи только по воспоминаниям, свежее мясо и рыба на картинках, про сыр с колбасой и вспоминать уже некому, только каши да макароны с консервами.

– А как другие, Лидок, я не представляю… У кого дети – чем детей кормить? Им же витамины нужны… У меня бывшая соседка по коммуналке жалуется, что все мельче и мельче режет в суп картошку… а это плохой знак…

Каждая накапливала к таким посиделкам новости. Веточка говорила о своем, о девичьем – о журнале «Бурда моден», который ей удалось заиметь, и теперь она сможет сшить себе платья по лучшим немецким выкройкам, и не только платья – все что угодно. А шила она не хуже Лидки. Звучала она по-особому нежно, даже изысканно, и подружки уже в деталях видели перед собой воображаемые и так прекрасно и точно описываемые Веточкой будущие наряды. Однажды всех удивила, пришла как-то вся сияющая, лоснящаяся, в новой, под стать настроению, шляпочке с пером и с рассказом:

– Начала неделю назад мазаться кремом с экстрактом улитки, очень косметичка рекомендовала, сама делает! Вот теперь каждое утро внимательно за собой слежу, в зеркале рассматриваю! Мало ли, глядишь, медленней стану ходить или рожки вылезут, а может, даже и домик появится! Третье, конечно, предпочтительней! – и она заливисто засмеялась. – Если что-то эдакое у меня заметите, сразу дайте знать.

На большие подружьи сборища, как это, Лидка обязательно посылала водителя и за Тяпой. Но та обычно разговаривала мало, лишь изредка вставляя «д-а-а-а-а, что вы говорите?!», а все больше смеялась, потрясывая своими чудесными беленькими локоночками, и была похожа в эти мгновения на свою любимую усопшую болонку Эльзу. Хотя и у Тяпочки была одна любимая тема, да еще какая! Это была даже не тема, а ее девичья влюбленность на склоне лет. Она с придыханием рассказывала подругам, как недавно в какое-то странное утреннее время включила телевизор и оттуда полился мужской голос неземной красоты, такой, о котором она всю жизнь грезила, чуть напоминающий голос ее покойного мужа, но даже еще более проникновенный и зазывный, идущий мимо ушей прямо в сердце. Стал этот голос говорить о каком-то оздоровительном сеансе, о банках с водой, которые необходимо поставить у экрана телевизора, о кремах и лосьонах, которые надо принести из ванной и тоже зарядить – так и сказал: зарядить. Он говорил обо всем таком необычном и делал это так загадочно и таинственно, что Тяпочка как человек слишком нежный и впечатлительный просто впала в ступор. И каждый раз тащила из кухни ведра с водой и послушно ставила перед экраном, чтобы потом пить эту волшебную воду маленькими глоточками и вспоминать голос своего возлюбленного чародея. Садилась, нащупывая, чтоб не промахнуться, спинку кресла, расслаблялась, как просил завораживающий голос, но глаза не закрывала – зачем, она и так ничего уже не видела. Ни-че-го…

– Он врач? – Тяпочка хотела вызнать про него все.

– Да нет, он шарлатан, как люди говорят, – Принц был, как всегда, категоричен.

– Да прекрати, Толя! Человек, обладающий таким волшебным голосом, не может быть нечестен! – взметнулась Тяпочка, повернув голову в сторону Принца. Тот ухмыльнулся и снова задел слепенькую за живое:

– По мне, так у него такой голос, словно кто-то ссыт в цинковое ведро! – выдал он и сам же и заржал от дурацкой шутки.

– Так, Толя! – осадила его Лидка. – Что за мусорная у тебя башка, что ты себе позволяешь? Застегни свой рот! Тяпочка, не слушай его! Я тебе расскажу. Чумаков не врач, он работал на радио, а потом открыл в себе какие-то способности.

– А почему он все делает молча? – Тяпочка прижала к груди пухлые ручки.

– А о чем ему говорить? Машет руками и машет, чего болтать-то? – вставила свое веское слово Оля. – Сейчас все машут, нашли новый способ на людях зарабатывать! – и она многозначительно посмотрела на Лидку.

– А что ты на меня так смотришь? Я, что ль, руками размахиваю? Мы с Толей были категорически против этого прохиндейства, не верю я в это махание! – ощетинилась Лидка. – Да и Чумаков из тех же, шарлатан, как есть шарлатан!

– Да ладно вам! Не наговаривайте! Люди зарабатывают как могут! Мне нравится, как он сеанс заканчивает… – Тяпочка снова всплеснула руками и поправила слишком туго затянутый на полной шее кружевной воротничок. – Как сладко звучит его голос: на этом сеанс закончен, вас ждет трудовой день, и я хочу пожелать вам спокойствия, здоровья, чтобы вы чаше улыбались… И я улыбаюсь. Словно он со мной в комнате и говорит это лично мне…

В общем, у каждого нарождались свои наболевшие темы, в то время как давние веселые молодые годы девушки вспоминали все реже – то ли стыдно было воскресить все эти непотребности и безумства в памяти, а тем более произнести, то ли сама память заедала, поди знай. Так что отыгрывались на перестройке и гласности.

Иногда посиделки были тематические, ну как тематические – приходила спекулянтка или портниха, которая шила нижнее белье, и тогда Принца к началу встречи не звали, приходил он позже, к столу. Надо же было все разложить-померить-обсудить. А с бельевой портнихой, само собой, все было намного серьезней. Лидка ставила посреди комнаты старинную ширму, с которой еле справлялась, слишком тяжелая была, и начинался обмер дам. Хорошее белье было не купить, а сшить на заказ можно было, по объему и меркам, все как полагается. Портниха была узкоспециализированная, по бюстгальтерам, больше ничего не шила. Когда-то могла все, но лет десять назад заняла в Москве эту важную нишу и стала практически профессором в этом нелегком бюстгальтерном деле. Была она крупна и мужеподобна, с лихой халой на голове и крупными роговыми очками. Шила из трех видов атласа – розового, голубого и белого, ничего другого не было. Сначала по-деловому, можно даже сказать по-ветеринарному, подхватывала груди, словно вымя у коровы, и прилаживала к трепетному женскому телу свою затертую, видавшую виды сантиметровую ленту. Щурилась, спуская очки на кончик носа, но мерки снимала придирчиво – слюнявила химический карандаш и аккуратно записывала столбики цифр в толстую общую тетрадь. Вскоре приходила с примеркой, обхватывая антикварный девичий стан холодным атласом и намечая, где будет делать застежку. Эти доморощенные лифчики были ужасны.

Катя однажды поддалась всеобщей панике Лидкиных подруг, что нигде ничего не купить, что неудобно ходить по Москве в дранье или вообще простогрудой, что стыдно стало у врача раздеться, что лямки разносились, сползают и уже не держат накопленное за долгие годы богатство. Сшей да сшей – пристали все к ней. Сшила. Получился даже не бюстгальтер, а нагрудная часть рыцарских доспехов или, на худой конец, ортопедический корсет. В атласном исполнении. «Изделие» было бессчетное количество раз прострочено на машинке, нигде не сгибалось и стойко держало форму отдельно от тела. Лифчик жил своей жизнью. Он мог и хотел стоять. Только стоять! Даже когда его клали, он расправлялся и все равно кривобоко поднимался на дыбы. Он обхватывал торс и заковывал его до самой талии. Согнуться было сложно. Дышать – еще сложней. Толстенные простроченные лямки, как подпруга у кобылы, давила на плечи, чашечки были даже не чашечки, а остроконечные конусы, которые победно торчали из-под любой, даже самой толстой кофты. Сглаживать острие на груди портниха отказывалась – так анатомически правильно, говорила. Главное, теперь приходилось следить, чтобы грудь в новом лифчике никого не пропорола. Но самый ужас был не в этом, самый ужас был в застежке… Застегивался этот «лифчик верности» на мелкие пуговицы и узкие петли, в которые их невозможно было протиснуть, пока они не разносятся. А чтобы они разносились, лифчик нужно было как минимум носить. Но застегнуть без долгой посторонней помощи его было невозможно. Это была настоящая инквизиторская пытка. Надо было пристроиться у зеркала, свернуть шею, чтобы видеть себя со спины, вывернуть назад руки и пытаться подхватить нужную пуговицу и соответствующую ей петельку. Такие позы, по идее, принимали только на рентгене. Получалось это далеко не сразу, нужна была сноровка. Но даже если все нужное – и пуговка, и петелька – было схвачено, соединить эти детали в едином порыве было более чем проблематично. Но, как говорится, и даже то, что быть не может, однажды тоже может быть! Таких пуговиц было штук пятнадцать-двадцать, их ряд уходил вниз далеко за горизонт, а точнее в трусы. Как его надевали не самые гибкие Лидкины подруги, да еще с завидным весом, было по-настоящему загадкой. Хотя времени у каждой хватало – куда на пенсии спешить-то?

Когда торжественная часть встречи заканчивалась, наступало время обеда.

Обеды в последнее время стали совсем скудные, продуктов днем с огнем не сыскать, и не особо помогали даже Робочкины продовольственные заказы. Ассортимент, особенно праздничный, новогоднего заказа или майского, был весьма приличный, если по квитанции, то вот:

Вырезка говяжья 3,45 кг, язык говяжий 1,76 кг, лососина малосольная 0,757 кг, судак свежий 3,94 кг, кофе растворимый 2 банки, консервы (икра красная, икра осетровая, крабы, шпроты, лосось, томаты, всего 10 банок), конфеты «Ассорти».

А те заказы, что выделялись раз в месяц, были совсем скудные – сплошные «завтраки туриста», сайра в консервах, другая рыбная мелюзга и изредка болгарские консервированные овощи типа не очень съедобного лечо. Но количество – это ж на один укус и одному человеку! А если семья? А где масло сливочное и растительное? А хоть парочка заветных баночек майонеза? А гречка и хоть немножечко докторской колбасы? А свежие овощи, не говоря уже о фруктах? Хорошо, что продовольственный был напротив, и Катя могла, гуляючи с ребенком, постоять на улице в очереди, если давали, скажем, масло или еще какой деликатес. Однажды два с половиной часа ждала с коляской и с написанным на руке номером. Митька, бедный, извелся весь, ему и «гулянье» это в очереди уже надоело, он хотел срочно есть и домой, да и время пришло, надо было хоть пеленки поменять, сопрел весь. Но все равно выстояли, два заветных кусочка масла получили. В общем, жизнь была в борьбе, в засадах, в охоте…

Но для своих оставшихся на плаву девочек Лидка обязательно старалась приготовить что-нибудь из прошлой жизни, пусть приблизительно. С лепешками проблем не возникало, на лепешки продуктов всегда хватало, а это уже полдела, можно и ими наесться. А вот с любимым всеми форшмаком было все не так просто. Те ничтожные граммы сливочного масла, которые необходимо класть для правильной консистенции, урвать было неоткуда, даже когда масло спокойно лежало в холодильнике. Оно семье требовалось чистым, голеньким, а не закамуфлированным под закуску – ребенку нужно было для растущего организма в кашку положить, Робочке с его язвой на хлеб намазать. А тут, видите ли, в форшмак его! В закуску к водке! Но Лидка все равно экономила, как могла припрятывала. Заначка была всегда! Она, заначка эта, до поры до времени неприхотливо покоилась в морозильнике, составленная, как мозаика, из мелких, грамм по пять-десять, сливочномаслянных кусочков, отрезанных в разное время от больших, – эдакий оброк, который необходимо было внести в счет казны.

– Лидок, как же у тебя форшмак получается! Гениально! Как в лучших домах Лондо́на! Просто пэсня! – Принц уплетал невзрачного цвета закуску за обе щеки. Вид у форшмака был и вправду неказистый: рыхлая светло-серая масса с белыми вкраплениями рубленых яиц выглядела не слишком аппетитно, но вкусом будоражила на языке всё, что можно было будоражить, вдруг задействовав те отдаленные области, которые до тех пор находились в состоянии ожидания чего-то волшебного. – К нему даже водка необязательна!

– Толь, ну ты и скажешь тоже! Как это необязательна? – удивилась Надька. – Очень даже обязательна! Во-первых, это нынче дефицит, во-вторых, это настроение, – дальше Надька задумалась о том, что же в-третьих, а потом от безысходности просто хлопнула рюмочку и активно сморщилась.

Веточка, прикрыв глаза, чтобы лучше почувствовать вкус, вытерла салфеточкой уголки рта:

– Каждый раз ем и удивляюсь, как из простых ингредиентов можно извлечь такой изысканный вкус! Ну, казалось бы, напомни мне, безголовой, что кроме булочки, лука и селедки, конечно, в форшмак класть? Я несколько раз пыталась повторить дома этот подвиг, но ничего похожего – то суфле получается, то грубая рабоче-крестьянская еда, никак в рецепт не войду.

– Господи, ну сколько вам про форшмак не рассказывай, все равно никто ничего не помнит. Еще раз для особо одаренных! – Лидкин голос зазвучал громко и сильно. – Джентльменский набор для форшмака: на одну большую, большую, повторяю, селедку или две средних – вы представляйте себе наглядно, представляйте, – одно среднее яблоко, средняя луковица, три-четыре куска белого хлеба, размоченного в молоке, большая с верхом ложка мягкого сливочного масла – и все в мясорубку. Но вот я иногда, чтобы масса не была слишком грубой, потом половину от первой порции второй раз в мясорубке прокручиваю. Половину от первого захода! Поняли? И тогда самое оно! Когда сделаете, мелко нарежьте туда крутые яйца, чтоб получилась более или менее правильная консистенция форшмака – там обязательно что-то должно жеваться, а не проскакивать мимо зубов.