Роберта по большей части дома не было, он крутился как белка в колесе на всяческих работах. Собственно, главной его работой были стихи, а все остальное, вроде как очень нужное и важное, его от стихов отвлекало. Все эти совещания молодых поэтов, съезды старых писателей, заседания Правления Союза, партийные съезды, высиживание в чиновничьих предбанниках в ожидании, когда подпишут очередную бумажку, помогающую узаконить великие поэтические имена Марины Цветаевой и Осипа Мандельштама, и многое-многое другое…

За Цветаеву с Мандельштамом Роберт вроде как отвечал лично, мечтая возродить их из пепла, ведь за «распространение заведомо ложных измышлений в стихах Мандельштама, порочащих советский государственный и общественный строй», то есть за их чтение, цитирование и обладание самиздатовскими изданиями, еще пару лет назад можно было схлопотать два года тюрьмы. Хорошо хоть с Лешкиного рождения – с 1986 года – эту дурную политику пересмотрели и оба великих поэта начали официально выходить из тени. Не без участия Роберта. Вернее, при активном его участии. Большую часть времени он сейчас отдавал им, забросив работу над своими стихами, понимая, что самим-то им, великим покойникам, без помощи возродиться будет очень сложно, а то и невозможно. Вот и взвалил на себя их судьбы после их смерти.

Сначала стал председателем Комиссии по литературному наследию Осипа Мандельштама.

Мандельштам, чудаковатый гений, лучший, по словам Ахматовой, поэт двадцатого века и герой литературных анекдотов, был осужден дважды. В 1933-м году написал стихотворение или эпиграмму, называли это по-разному:

Написал прямо, ничего не скрывая и не камуфлируя, не эзоповым языком, как мог бы, а наотмашь. Пастернак сразу назвал это самоубийством, к чему, собственно, это в конце концов и привело. Мандельштама арестовали, хотя за такую эпиграмму, – а ее сразу переименовали в пасквиль, – можно было и расстрел получить. Но дали гуманные три года ссылки в Воронеже. То, что он так легко отделался, было воспринято всеми как чудо. В тридцать восьмом – новое дело за антисоветскую пропаганду и грубое нарушение предписанного ему паспортного режима. Основания были «серьезные», в доносе писалось:

«По отбытии срока ссылки Мандельштам явился в Москву и пытался воздействовать на общественное мнение в свою пользу путем нарочитого демонстрирования своего “бедственного положения” и своей болезни. Антисоветские элементы из литераторов используют Мандельштама в целях враждебной агитации, делают из него страдальца и организуют для него сборы среди писателей. Сам Мандельштам лично обходит квартиры литераторов и взывает о помощи. По имеющимся сведениям, Мандельштам до настоящего времени сохранил свои антисоветские взгляды. В силу своей психической неуравновешенности Мандельштам способен на агрессивные действия».

И все, и этого достаточно для второго ареста. Этап на Дальний Восток и смерть в пересыльном лагере от паралича сердца.

Он был великим, этот Мандельштам. Все его гениальные стихи при арестах были изъяты. Куда они делись, где складировались, видел ли кто-то их – было неизвестно. И Роберта прежде всего интересовал вопрос архива, точнее, никем из современников еще не читанных стихов Мандельштама. Все документы точно должны были остаться, в КГБ ничего никогда не пропадало. Роберт начал с обращения в прокуратуру – направил письмо с просьбой о пересмотре дела О.Э. Мандельштама 1934 года и реабилитации поэта.

Обращение председателя комиссии по литературному наследию О.Э. Мандельштама при СП СССР Р.И. Крещенского от 11 марта 1987 г.

Генеральному прокурору СССР Рекунову А.Л. с просьбой выяснения судьбы архива поэта, изъятого при аресте.

Правление Союза писателей СССР, 121825, Москва, улица Воровского, 52, телефон 2916307 (#965),

11 марта 1987 г.

Уважаемый Александр Леонидович!

В 1991-м году исполняется 100 лет со дня рождения прекрасного русского советского поэта Осипа Эмильевича Мандельштама. Обращаюсь к Вам от имени не так давно созданной комиссии по литературному наследию О.Э. Мандельштама при СП СССР.

Наша просьба состоит вот в чем: нельзя ли выяснить судьбу архива поэта, изъятого при аресте 15 мая 1934 г.?

После 20-го съезда КПСС О.Э. Мандельштам был посмертно реабилитирован, однако дальнейшая судьба его изъятых рукописей до сих пор никому не известна. Возвращение этих материалов, их тщательное изучение было бы крайне важно для нашей культуры, тем более что к столетнему юбилею поэта в ряде издательств готовятся к печати его книги, в том числе и второе издание лирики в популярной серии «Библиотека поэта».

Мы надеемся на Вашу помощь, Александр Леонидович, и желаем Вам всего самого доброго.

С уважением, Роберт Крещенский, секретарь Союза писателей СССР, председатель комиссии по наследию О.Э. Мандельштама при СП СССР

После многочисленных подкрепляющих звонков, встреч и ожиданий в нескончаемых очередях перед чиновничьими дверьми Роберт получил ответ.

Прокуратура Союза ССР

Судебная коллегия по уголовным делам

Верховного суда СССР

Протест (в порядке надзора) по делу Мандельштама О.Э.

Постановлением особого совещания при коллегии ОГПУ от 26 мая 1934 г. Мандельштам Осип Эмильевич 1891 г. рождения, уроженец города Варшавы, еврей, беспартийный, с незаконченным высшим образованием, женат, до ареста был литератором и проживал в городе Москве, Нащекинский пер., дом 5, кв. 26, ранее несудимый, – выслан в город Чердынь сроком на три года, а постановлением того же совещания от 10 июня 1934 г. во изменение прежнего постановления, лишен права проживания в Московской, Ленинградской областях, городах Харькове, Киеве, Одессе, Ростове-на-Дону, Пятигорске, Минске, Тифлисе, Баку, Хабаровске и Свердловске на оставшийся срок. В 1938 году Мандельштам был арестован и постановлением Особого Совещания при наркоме Внутренних дел СССР от 2 августа 1938 г. за проведение антисоветской агитации заключен в исправительно-трудовой лагерь на 5 лет. В том же году Мандельштам умер в местах лишения свободы. Определением судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР от 31 июля 1956 г. данное уголовное дело прекращено за отсутствием в действиях Мандельштама состава преступления. По обвинительному заключению в 1934 году Мандельштаму вменялось в вину составление и распространение контрреволюционных литературных произведений, то есть совершение преступления, предусмотренного статьей 58–10 УК РСФСР.

Обвинение Мандельштама в антисоветской агитации и пропаганде основано на его показаниях, данных на предварительном следствии, в которых он признал себя виновным (л. д. 4–5, 9–17). Других доказательств в его противоправной деятельности в деле не имеется. Проведенной по делу дополнительной проверкой установлено, что инкриминируемое Мандельштаму сочинение «Мы живем…» не содержит предусмотренного диспозицией ст. 58–10 УК РСФСР состава преступления.

На основании изложенного и руководствуясь ст. 35 Закона СССР «О Прокуратуре СССР»

П Р О Ш У: Постановления особого совещания при коллегии ОГПУ от 26 мая 1934 г. и 10 июня 1934 г. в отношении Мандельштама Осипа Эмильевича отменить и дело производством прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления.

Заместитель генерального прокурора СССР государственный советник юстиции первого класса Ф.А. Катышев

СПРАВКА: дело проводилось в связи с письмом т. Крещенского Р.И. о подготовке к столетнему юбилею поэта Мандельштама О.Э.

Все эти маленькие победы отнимали здоровье. Режим не соблюдался, язва не закрывалась. По утрам Алена с Лидкой танцевали вокруг Робочки, чтобы напитать его кашкой, чайком, любовью, но как только он выходил за дверь, о еде забывал напрочь. Родные старались приучить его к термосу с овощным супчиком или хотя бы пакетику с бутербродами – чтобы вовремя, чтобы язва получала порцию еды и не мучила болями, но нет:

– Ну девочки, ну как я буду выглядеть на совещании с этим термосом? Да и сразу забуду его где-нибудь, – улыбался он (а термос и впрямь был большеват, зато с красивым цветком в китайском стиле).

В общем, категорическое нет. Но Алена вошла в тайный сговор с Тоней, секретаршей Секретариата СП СССР, важным, между прочим, человеком, которая Роберта отлавливала и, несмотря на кучу дел, заводила его в секретарскую, где был накрыт столовский обед. Пусть не самый пафосный, но теплый и вполне диетический. Но случалось такое не каждый день…

Дело Мандельштама для Роберта закончено не было. Реабилитация – это очень ценно, но архив… Он строчил и строчил письма в тайные высокие инстанции и вот наконец получил ответ. Письма всегда поражали своей официальностью и сухостью, ни грамма человеческого, словно написаны они были какой-то страшной прирученной машиной, которую держали за семью замками, войти боялись, но по необходимости изредка вбрасывали ей в жерло факты, которые превращались в бездушные письма и отчеты.

Письмо старшего помощника Генерального прокурора СССР В.О. Авдеева от 9 ноября 1987 г. Председателю Комиссии по литературному наследию О.Э. Мандельштама при СП СССР Р.И. Крещенскому.

Сообщение о полной реабилитации О.Э. Мандельштама.

Секретарю правления Союза писателей СССР товарищу Крещенскому Р.И.

Уважаемый Роберт Иванович!

В связи с Вашим письмом о судьбе рукописей советского поэта Осипа Эмильевича Мандельштама, изъятых у него при обыске в мае 1934 года, проведена тщательная проверка.

О. Э. Мандельштам дважды, в 1934-м и 1938-м годах, привлекался к уголовной ответственности. Дело, по которому он был осужден в 1938 году, прекращено Верховным Судом СССР в 1956-м году за отсутствием состава преступления.

В процессе дополнительной проверки, проведенной по делу в отношении О.Э. Мандельштама за 1934 г., установлено, что он также был осужден необоснованно, поэтому по протесту заместителя Генерального прокурора СССР, Верховный Суд СССР 28 октября 1987 г. дело прекратил.

Таким образом, О.Э. Мандельштам полностью реабилитирован.

К сожалению, принятыми мерами розыска установить место нахождения и содержание текста рукописей O.Э. Мандельштама, изъятых при обыске в 1934 году, не представляется возможным.

С уважением, Старший помощник Генерального прокурора СССР В.М. Авдеев.

Переписка с органами была долгой и не всегда плодотворной, хотя да, многого Роберт добивался. Однажды пришел домой счастливый, несмотря на то что тяготила язва, да и на голову постоянно жаловался.

– Что это ты так светишься? – спросила Алена.

– Угадай! – хитро прищурился муж.

– Едем в санаторий? Дали путевку? – улыбнулась Алла, хотя понимала, конечно, что санаторий такой радости у Роберта бы не вызвал.

– Не угадала! Видел сегодня автограф Мандельштама! Не то что видел! В руках держал, читал! То самое стихотворение, за которое его посадили, за которое он умер… «Мы живем, под собою не чуя страны…» Выдали! Из архива особого отдела!

– Ого, ничего себе… Не ожидала, что они с ним расстанутся… Как здорово! – Алла понимала, чего это мужу стоило – освободить из плена этот великий клочок бумаги.

– Обычный выдранный из тетради листок в клеточку, шестнадцать строк и подпись Мандельштама. А почерк такой неровный, рука дрожит… И в итоге целая судьба, главный обвинительный документ и основание для приговора. Говорят еще, что он не от мира сего! Те, кто не от мира сего, таких стихов не пишут! Он именно от этого мира! В котором жил и умер! Вот понимаешь, всего шестнадцать строк, а содержания на целую поэму! Столько трагизма, невероятной честности, боли и гнева!

Роберт радовался любому, пусть самому мизерному успеху в возрождении великих, радовался, как за себя. Глаза его засветились, и вскоре он принес из кабинета стихи, посвященные Мандельштаму:

Реабилитация поэта означала, что имя великого Осипа теперь не под запретом, что можно законно издавать его книги и печатать его стихи. Настало и время Цветаевой. Они были вместе с Мандельштамом при жизни, жили в одно время, вместе теперь должны были воскреснуть.

Роберт взвалил на себя новую комиссию – по литературному наследию Марины Цветаевой. Публиковал никогда еще не изданные стихи в журналах, мечтал издать отдельный сборник ее стихов, потом двухтомник и полное собрание сочинений. Начал хождение по мукам – долго и поначалу безуспешно отстаивал Дом-музей Цветаевой в Борисоглебском переулке. Милый двухэтажный домик хотели снести, но Роберт начал свои походы по чиновничьим кабинетам, доказывал, спорил, убеждал. Одно дело было мечтать о выпуске поэтического сборника, другое – когда речь шла о чем-то материальном, о недвижимости, а именно об историческом особняке в самом центральном и престижном районе Москвы.

– Робочка, ну во что ты ввязался? – каждый раз спрашивала Алена, когда он, обессиленный, возвращался домой из этих казавшихся уже бессмысленными походов по чиновничьим кабинетам. – Неужели можно одному с этим справиться?

Об этих его делах по возрождению великанов мало кто знал даже среди друзей, а уж, как написали бы в газете, «широкой общественности» этот факт был совершенно неизвестен. Как-то к Крещенским зашел Владимир Ревзин, архитектор и давний друг.

– Роба, я только что узнал про тебя и дом Марины Цветаевой в Борисоглебском! Это же невероятно! Почему ты мне ничего не рассказывал? На совещании по охране памятников слушали доклад и нам объявили, что ее дом взят под государственную охрану! Это же победа! Ты настоящий герой! А до этой госохраны, представляешь, там жила женщина, литературовед, которая в прямом смысле и охраняла этот дом вместо государства! Знаешь, сколько в том районе за последние пару лет пожгли таких особняков? Десятки! И неважно, что это исторические памятники, или архитектурные, или даже мемориальные! Бандитам все равно. И схема у них одна и та же: видят, что дом пустует, или заливают его так, что нужна реставрация, или подожгут, или еще что. То есть любыми средствами выводят дом из строя и потом оформляют как под снос и забирают его за ненадобностью. Так вот она и жила в этом цветаевском особняке, одна, не побоявшись, что громилы налетят и разорят, представляешь, какая тетка? А так типичный домик второй половины девятнадцатого века, так называемый полуособняк, которых по недоразумению в Москве почти не осталось. Сколько их было снесено в шестидесятых, когда Калининский прокладывали, Собачью площадку рушили! Знаешь, как его Цветаева называла? «Домик со знаком породы».

Вова Ревзин был на седьмом небе от счастья, когда отвоевали цветаевский домик, словно он принадлежал когда-то именно его семье. И это тоже стало огромной победой. И ухудшением самочувствия.

Алена молчала, понимала, насколько все это Роберту важно, да, собственно, и не только ему… Терпела, слова не говорила, когда он приходил домой черный от безысходности и усталости после очередного затянувшегося визита к очередному бессмысленному чиновнику, для которого великие эти имена были пустым звуком. Усаживала сразу за стол, отпаивала сначала горячим сладким чаем, стягивала прокуренный пиджак и несла домашнюю теплую кофту крупной вязки. Кормила молча, давая прийти в себя, и всегда ждала, пока не начнет рассказывать сам. А рассказывать было чего – отбить под музей старинный двухэтажный особняк на Арбате почти не представлялось возможным, лакомый для начальства это был кусочек. Вот и шла ежедневная борьба с ветряными мельницами.

Ну а времени для обустройства собственной квартиры у Роберта совсем не оставалось, да и никогда не был он по хозяйственной части у себя в доме, передав все полномочия по красоте и быту жене со старшей дочкой. Еще и чувствовал себя все время неважно: голова побаливала, кружилась и мешала работать. Как-то раз, в приятный летний вечер, позвонили с работы, из Союза писателей, сказали, что Роберту Ивановичу плохо и чтобы за ним срочно приехали. Выяснилось, что он несколько раз в тот день терял сознание в кабинете, но никому ничего не сказал, пока, наконец, не свалился у машины, когда собирался уже ехать домой. Его перенесли в приемную, вызвали врача и позвонили Алене. Он окончательно напугал семью, и на этот раз решили уже не тянуть, а сразу обратиться к врачам.