Все вроде бы шло хорошо, грех жаловаться. Вернулся из долгой командировки Дементий. К этому времени и новая квартира для детей подоспела, и не где-то, а под боком у родителей. Ту, двухкомнатную, у метро Аэропорт, из которой уезжали в командировку в Индию, они, по большому блату и, конечно, с разрешения общего собрания кооператива «Драматург», продали кому-то из его членов, и с отцовой помощью получили другую, чуть поменьше, но намного центрее, прямо на улице Неждановой, в двух шагах от родительского дома на Горького.

Проходными дворами от нее до родного подъезда минуты три обычного хода, а гуляючи – все пять.

Мелкий Лешка уже окончательно пришел в себя после всех своих грудничковых проблем со здоровьем первого года жизни, окреп, подрос, встал на ноги и быстренько догнал сверстников. Но для закрепления достигнутых успехов врач прописал свежий воздух, и молодые, хотя какие они были молодые – прожили уже вместе 12 лет! – обитали в основном на даче в Переделкино «вдали от шума городского».

Переехали в новую квартиру и сами Крещенские. Недалеко. На свою же лестничную площадку, рядом, дверь в дверь. В ту самую квартиру, где пару лет назад жил Луис Корвалол, как называла его Лидка. Потом там поселился какой-то его чилийский соратник. И когда Корвалола окончательно сбагрили на родину в Чили вместе со всеми его бесчисленными родственниками и сподвижниками, квартира освободилась. Алена, крепко вставшая на ноги после травмы и окончательно взбодрившаяся морально и физически, решила улучшить жилищные условия своей растущей семьи и, всколыхнув нужные связи, получила ордер на переезд. Теперь каждому в новой квартире причиталось по комнате. Дело оставалось совсем за малым – переехать.

Переезд занял около года, даже больше. «Беда» была в том, что Крещенских никто не торопил. Новую квартиру потихоньку снимали с баланса ГлавУпДК при МИДе СССР, организации по обслуживанию дипкорпуса, и времени это занимало будь здоров, а в старой числились они сами. Так что весь этаж с двумя квартирами на нем был пока в личном распоряжении семьи Крещенских. В старой они продолжали жить, в новой ни шатко ни валко шел ремонт.

«Чилийское» жилище было на удивление просторным. От двойной входной двери шел длинный широкий коридор, который где-то на горизонте заворачивал влево и уходил дальше вглубь квартиры, так и не показав, где все-таки она заканчивается. По обе стороны коридора находились комнаты, закрытые мощными двухстворчатыми филенчатыми дверьми со старинными медными ручками, загадочно поблескивающими во тьме. Левую, небольшую, но тихую комнатенку, выходящую во двор, думали сначала отдать под Робочкин кабинет, но решение изменили – на юру, у двери, не войти не выйти без шума, постоянные звонки, вечные разговоры под дверью – не сосредоточиться. Устроили кабинет в самом дальнем закутке, за гостиной, а в этой крохотке с балконом определили Лиску. Алена присмотрела для себя первую комнату направо от входа, а следующая, с двумя дверьми, из коридора и от Аллуси, приглянулась Лидке. Еще была большущая гостиная, куда должен был встать настоящий концертный рояль, и махонькая кухня с уютной смежной столовой. И пять, целых пять, крохотных, почти игрушечных, настоящих балкончиков, два из которых выходили во двор, а три на улицу Горького! Ну и один махонький туалет на всю эту красоту.

Вот такое роскошество и предстояло теперь отремонтировать, хотя, по большому счету, с ремонтом можно было особо не суетиться – перед въездом прошлых соседей тут и так все поменяли, отциклевали и покрасили за государевы деньги. Но нет, скучные белые стены во всей квартире наводили больничный ужас, да и расшатанный унитаз с подтекающим краном доверия не вызывали. Сначала решили переделать только санузел, заменить белый кафель на что-то более живое и уютное и, соответственно, видавшую виды, в прямом и переносном смысле, русскую сантехнику на финскую. Потом задумались о кухне, где в первую очередь решили снять все старые плинтусы и наличники, чтобы потравить тараканов, которые прочно обжились в доме номер девять на улице Горького еще со времен первых поселенцев. Тараканы, да и мыши тоже, были неотъемлемой частью жизни на главной улице страны, ими кишели почти все дома, если не все стопроцентно. Это было чуть ли не главной причиной предстоящей реконструкции, потому что, когда затевался капитальный ремонт квартиры, вероятность того, что тараканы и грызуны на пару лет отступят, была, и не маленькая. Ну и совершенно очевидно, что одной только переделкой санузла было не обойтись, – когда затрагивали мокрые зоны, все остальное обязано было выглядеть под стать.

С ремонтом всегда возникали проблемы, вернее, не с самим ремонтом, а с поиском качественных рабочих бригад и необходимых для отделки товаров. И то и другое было в дефиците, и без блата в этом сложном деле обойтись никак не представлялось возможным. Рабочих, как ни странно, нашла Лидка. Она взбудоражила все свои старые мочеполовые связи, всех своих бывших любовников, которые навсегда после расставания переходили в разряд лучших друзей, так уж у Лидки было с самой молодости заведено. Один из них, некогда солист Московского театра оперетты, преданный и смешливый тенор, всегда пропитанный чем-то уместным, а ныне директор этого же театра, прислал своей давней возлюбленной и нынешней любимой подруге шикарную бригаду рабочих в количестве пяти человек. Лидка тотчас отзвонила ему, назвала волшебником и, покрывшись отчаянным румянцем и обещающе улыбнувшись, беззастенчиво позвала в гости.

Дома

После того как прораб быстренько рассчитал, чего и сколько надо для ремонта, к делу приступила тяжелая артиллерия – Алла с Робертом. Роберт написал письма в Секретариат Союза писателей с запросом об олифе, краске и финской сантехнике, которую могли достать в таком количестве только через официальные органы, а Алена обзвонила друзей и антикваров, которые знали, куда обратиться, чтобы найти хорошую старинную мебель и породистые отреставрированные люстры, ведь комнат в новой квартире было на две больше, и их тоже надо было наполнить чем-то подобающим. Долго рассматривали присылаемые фотографии и нашли, наконец, несколько интересных предметов, но не в Москве, а в Ленинграде. Алена с Катей быстро подхватились и помчались на «Красной стреле» в Питер за мебелями.

Кто-то, как обычно, уезжал и срочно распродавал всю эту модерновую красоту начала века. Такое последнее время случалось довольно часто, надо было только бросить клич по знакомым, что именно нужно. А теперь вот понадобился большой буфет не только для сервиза, но и для амбьянса. Ну и смотались одним днем в Ленинград с пачками денег, рассованными по всем карманам. Специально взяли отдельное купе, чтобы никаких соседей, чтобы никто ничего не заподозрил. Не спали. Дрожали. Но ничего, обошлось.

Гости на Горького. Как всегда сытно, шумно, пьяно и весело! Выступает Иосиф Кобб

Выступает Иосиф. Слева направо: Мария Лукач, сестра, Нелли Кобб, мама, композитор Александр Флярковский, жена композитора Оскара Фельцмана Евгения

За роялем, заставленным едой и выпивкой, композитор Флярковский, а у рояля – Иосиф

Приехали на Петроградку, вошли в необъятную роскошную, но уже опустошенную квартиру, судя по всему, когда-то бывшую коммуналку, где их смиренно, по предварительной договоренности, ждал внушительный резной дубовый буфет для столовой, две замотанные в мешковину люстры в стиле модерн и разные мелкие, вполне породистые предметы мебели. Они, мелочи эти – столик для рукоделия, мелкие этажерочки, стульчики, – точь-в-точь совпадали по цвету и форме с живущим у Крещенских большим гарнитуром, хоть тот и был из семейства ампиров. Но ничего, решили поженить ампир с модерном, выбирать не приходилось.

Квартира, где шла распродажа, была старая, с высоченными потолками и массивной лепниной. Профессорская. Это было понятно без объяснения, вроде как существовал такой статус у квартиры – профессорская: когда-то тут висели портреты, оставившие теперь выцветшие следы на обоях, лежали мягкие персидские ковры, по стенам стояли монументальные книжные шкафы с сотнями томов в кожаных переплетах, тяжелые бронзовые люстры, было много нижнего света, льющегося из антикварных торшеров, портьеры, гардины, занавеси… И мебель… Мебель – это лицо профессорской квартиры. У профессоров (по Катиному опыту) мебель была в основном мощная, дубовая, резная, вся из себя такая основательная и непоколебимая, незыблемо стоящая еще со времен дедов и прадедов и прожившая бы в семье еще не одно поколение. Из той профессорской красоты не осталось здесь почти ничего. Хозяин бывшего богатства, нажитого непосильным умственным трудом, готовился к скорому отъезду, с прискорбием наблюдая, как терзают его гнездо. Алена с Катей уже с порога почувствовали себя очень неловко, словно оказались причастными к причине профессорского краха. Но на неловкость времени не дали, сразу повели к буфету, в просторную столовую.

Гости на домашнем концерте. Практически вповалку

Буфет был хорош, что и говорить. Темно-мореный, двухэтажный, с резными дверцами и вместительными квартирами для посуды. Всякое разнообразие он хранил когда-то, но сейчас стоял опустошенный, с газетными обрывками на полках и связками бечевки вместо посуды. Но все равно выглядел гордо и величественно, приковывая к себе взгляд и поражая великолепием.

Алена провела рукой по мощной пыльной столешнице:

– Ничего, не расстраивайся, у нас тебе тоже будет хорошо, – успокоила она буфет.

Доставили все в Москву не так скоро, как хотелось бы. Буфет в семье очень ждали, посуда в коробках загромождала проход в столовую, пылилась, мешала и жалобно позвякивала, когда об ящики спотыкались. И тут наконец он приехал! Ни в какой лифт, конечно же, не вместился, и его аккуратно препарировали – разобрали на мелкие части и втащили по лестнице на четвертый этаж. Потом долго и тщательно собирали, следили за каждым винтиком, за каждой полочкой, за каждой частью тела.

В столовой этот гигант встал как влитой, распахнув свои дверцы для внушительного сервиза. Теперь грех было бы жаловаться на неудобства хранения

посуды – в буфет прекрасно уместился почти весь кузнецовский сервиз Крещенских, громадный, из миллиона предметов, хоть порой совершенно ненужных, в виде причудливых заковыристых супниц с мудреными крышками и высоко торчащими ручками. Супницы толпились на нижнем этаже и почти никого больше к себе не пускали, слишком уж пузатые и громоздкие были. Да и в чем вообще заключалась надобность супниц с современной точки зрения, понять было трудно. Раньше, когда обед считался чем-то сакральным, когда к столу собиралась вся семья от мала до велика, – одно дело. Торжественно вынести огромную супницу с горячим борщиком, прикрытым крышкой, чтоб ни на градус не остыл, поставить посреди стола с гордо торчащим половником и ждать своей очереди, когда в тарелку плеснут свекольного волшебства.

На фоне буфета, за которым ездили в Питер

А сейчас? Кто сейчас на обед собирается всей семьей? Кусочничают по углам, перехватывают на бегу, хорошо хоть суп еще не разучились варить. Так что супницы постепенно превратились в салатницы. Но где найти столько салата? Главное достоинство буфета после красоты и благородства, конечно, состояло в том, что сервиз перестал ютиться по разным горкам и неприспособленным для безопасного хранения шкафам и заехал в собственные хоромы. Огромное достижение!

А люстры – это были отдельные песни! Самый расцвет модерна, восхитительной формы, из легких витиеватых латунных стеблей, подбирающихся из вазона к внушительному белому цветку – плафону, освещающему все вокруг. До магазинов такое ни в жизнь бы не дошло. Стоило за этим добром ехать, точно стоило!

Под всю эту антикварную мебель, особенно под ампир, требовались соответствующего цвета стены, на которых такая мебель выигрышно бы смотрелась. Так уж было исторически заведено – белое и ампир вообще никак не сочеталось, это знали все более или менее знающие люди. Ну, или почти все. А какой именно цвет ляжет на стены, Алена пока не знала, но четко понимала – не светлый. Цветочные обои точно не подходили, скромные полосатые можно было бы попробовать, но где их взять? Нужна была дефицитная краска.

Освобожденная от иностранного оккупанта квартира поражала и радовала своими объемами, простором и высокими потолками. Поначалу она показалась не совсем жилой, а похожей скорее на какое-то учреждение, где в каждой комнате должно было сидеть по одному начальнику средней руки, хоть и без секретарши. А правильным цветом можно было постараться создать уют без опасения, что площадь комнат оптически съестся.

Нашли, тоже по наводке и тоже в одном из столичных театров, художника-маляра, утонченно разбирающегося в красках, оттенках и колористике. Пришел, огляделся, присвистнул, почесал затылок, увидев объем работы, и боязливо пошел по комнатам, как кот, которого первого сунули в квартиру.

Маляра, как ни странно, порекомендовала Желлочка. Обычно она ничем хорошим никогда не делилась, все связи оставляла при себе и не любила, когда общались не через нее, а напрямую. Ей нравилось держать эти ниточки в своих пухлых ручонках, увешанных бряцающими браслетищами, и быть в курсе нужд и чаяний трудящихся. Она этими ненужными знаниями питалась и потом, перемежая их театральными паузами, скармливала своим знакомым – кто, например, какого врача попросил. Надо же, у Колечки геморрой! То-то он садится с опаской, теперь будем знать! А Семен-то к урологу на частный прием записался! Что он такое может частнику показать, чего стесняется районному врачу? А еще кто, с кем, когда и куда едет в отпуск – Хачатуров-то только что вернулся с семьей из санатория в Гаграх, а сейчас собирается в Ессентуки! И две путевки выклянчил! Надо узнать, с кем поедет! И так дальше, неважно про что – кто на какую премьеру идет, кому что портниха шьет, и новый ассортимент вещей, что вскоре появится у спекулянтки. Эти ниточки она никогда не отпускала из рук, привирая, что врач (или директор, или художник) свой домашний телефон новым людям не дает, а по рабочему дозвониться невозможно, так что она с удовольствием поможет. Но телефон маляра, она назвала его, конечно же, художником, хоть чуть и сумасшедшим, дала моментально: уж очень хотела угодить Алене и хоть как-то втесаться в доверие.

Маляр был действительно не простой, а с секретиком, закончил в свое время Строгановское училище, пописал с десяток лет портреты с натюрмортами и в один прекрасный день устроился маляром в театр, бросив свое основное занятие, как объяснил, из-за недостатка общения. «С картинами ведь не поговоришь», – смущенно улыбнулся он. Но художником он оставался не только в душе, внешне тоже старался соблюсти все атрибуты свободного творца – носил объемные балахоны, художественно запачканные краской, черный шелковый платок, небрежно согревающий щетинистую шею, седеющие волосы не стриг, а собирал резинкой в жидкий хвост. За ухом у него зачем-то торчал остро отточенный карандаш, который нарушал симметрию его строгого лица. Скорей всего, именно таким ему виделся идеальный художник. Да и имя у него тоже было необычное – Лаврентий. Желлочка очень его нахваливала – мастер, это настоящий мастер! И убедительно просила не давать его телефон направо-налево, а то вдруг еще когда понадобится, а на нас времени уже не останется.

– Ну-с, каким мы видим коридор? – спросил Лавр, вернувшись после досконального осмотра всей квартирной территории. – Это важное решение, это путь, который ведет дальше в покои (он так и сказал – в покои), он не должен быть безликим.

Алена немного удивилась такому повороту событий, ей казалось, что тут все предельно просто – главное, чтобы был не белый:

– Что-то типа бежевого или даже голубой, нежно-голубой, не насыщенный, – хотя и сама не знала, какой цвет ей тут видится.

– Может, что-то поярче? – предложила Катя.

– Давайте начнем с главного! Что у нас за мебель? Что в комнатах встанет? – поинтересовался Лавр и стрельнул у хозяйки сигаретку.

– Целый гарнитур: два дивана, сороконожка, стулья и кресла – ампир красного дерева. Еще шкаф и горки для посуды. Стульев много, во все комнаты пойдут. В общем, вся мебель в стиле ампир. И немножко модерна, о нем не думайте.

– Т-а-а-а-к. Ампир, говорите? – тут он взял себя за подбородок, чтобы выглядеть значительней, и задумчиво продолжил. – Ампир любит дерзкие насыщенные цвета – кобальт, изумруд, бордо, темно-желтый, а на светлом фоне ваша драгоценная мебель просто пропадет. Давайте думать над цветом… Как вы относитесь, скажем, к бордо? – неожиданно спросил он, прищурившись и глядя по сторонам.

– Бордо? В коридор? Даже звучит как-то странно, – сделала испуганное лицо Алена.

– А темно не будет? – спросила Катя.

– У вас же будет освещение, повесите при входе, вот здесь, – он показал на несчастную одинокую лампочку на проводе, безвольно висящую посреди потолка, – красивую старинную люстру, она высветит весь коридор, цвет заиграет, а я уж вам такой удивительный наверчу!

– Ну, не знаю… – Алена не могла так запросто решиться на такое нестандартное предложение.

– Конечно, все необходимо обдумать, вам же тут жить… Но квартира у вас необычная, да и семья не самая простая. У вас не должно быть все как у всех. Представьте, открывает гость дверь и видит удивительной красоты, залитый светом коридор, обволакивающий своим необычным цветом и манящий зайти, чтобы рассмотреть все детали и увидеть остальное, столь же неординарное жилище.

– Странный вы, конечно, но красиво мыслите, – улыбнулась Алена.

– Мы художники, мы должны быть слегка невыносимы, – скромно ответил Лавр.

И что интересно, Лаврентий так убедительно говорил, что в итоге Алена согласилась на все его предложения. Он был действительно талантлив, на цвет у него было какое-то особое чутье, его прям корежило, если выкрасы, которые он делал на стенках, не доставляли ему удовольствия. В результате ему был выдан ключ от пустой квартиры, и он начал творить. Работал не регулярно, то исчезал, то неожиданно и беззастенчиво появлялся. Натащил каких-то своих приспособлений, гигантских палок, ведер, валиков и кистей, заставил ими всю первую комнату, Аленину. Краски он почему-то варил. Катя впервые увидела, что краски, оказывается, варят. Масло для этого использовал льняное, с разными пигментами, вот и женил их на огне в больших железных ведрах, уваривал, помешивал, проверял на тягучесть и часто принюхивался. Сказал, что льняное масло для такого дела лучшее, самое эластичное, прочное и долговечное.

Для большой гостиной краску выбрали зеленую. Катя зашла как-то раз, когда Лавр готовил выкрасы, проваривая краску в большом железном ведре и колдуя над ним, как средневековый алхимик. Да и вид у него был соответствующий: видавший не одно ведро с краской живописный фартук, высокие резиновые боты, тоже со следами красочного фейерверка, и небрежно надетый то ли колпак, то ли берет, в общем, что-то бывшее и некогда красивое. Он подсыпал в ведро порошки, мешал, причмокивал и снова орудовал там большой деревянной палкой. Странно, что не пробовал на вкус. Стена в гостиной уже пестрела всевозможными оттенками зеленого на выбор, а Лавр вдруг начал рассказывать о своем взгляде на цветовую жизнь.

– С цветом у меня свои отношения, философские, – он ласково, как-то даже по-отечески растирал краску валиком и бурчал себе под нос. – Нынче жизнь серая, почти бесцветная, можно проще простого обойтись парой-тройкой оттенков, и все. А я ненавижу мертвечину, обожаю цвет! Вот как раньше было… Одни названия оттенков чего стоили! Я этим заинтересовался еще в Строгановке – просто поэма, романтика! Сейчас у нас все просто – зеленый и зеленый. Ну ладно, пусть еще салатовый, оливковый, болотный, изумрудный… Но не разбежишься. А в прошлом веке, например, травяной мурамным называли, травушка-муравушка, знаете? Вот он самый, – и мастер показал на один из выкрасов на стене. – Это селадоновый, – он ткнул в следующий. – Зеленый в серость. Хороший фон, спокойный. Это цианинный, немного с металлическим отливом, но здесь ему, на мой взгляд, не место. А вот этот мне нравится. Брусничный. И как думаете, в честь чего так назван?

Катя попыталась было ответить, но Лавр ее опередил:

– Это брусничный, но не путать брусвяным. Брусничный назван по цвету листа, а брусвяный – по цвету ягоды. Вот такие нюансы, их же знать надо. А вот вердигри, – он ткнул в какой-то невнятный цвет, слишком грязный, скорее даже серый, чем зеленый. – Вердрагоновый хорош, но темноват для гостиной, на мой вкус. Ну, а мой любимый зеленый – цвет влюбленной жабы, – показал он на радостное зеленое пятно, напоминающее оттенок застоявшегося пруда в теплый летний вечер, когда уже закатный удивительный свет чуть поблескивает на поверхности воды с плавающими островками светлой ряски и, конечно же, квакающими влюбленными жабами…

– Жабы ведь всегда влюблены, – добавил он, – это даже детям известно. Ваша мама придет и выберет сама, но мне нравится жабий, во-первых, неактивный, достойный фоновый, в глаза не лезет, глубокий, но не снулый и не искусственный. Природный такой. И потом еще хороший фон для картин и фотографий. Вы же что-то обязательно повесите, да? А в коридоре я тогда советую поиграть с винным цветом, очень красиво будет смотреться переход отсюда, из зеленого, в бордо или даже цвет спелой скрипки! А может, лучше пунцовый? Этот цвет исключительно приятный для глаз и создающий настроение. Да, я решил, пунцовый будет обескураживающе прекрасен!

Через несколько дней он уже колдовал над красным ведром и снова был похож на сказочного волшебника, готовящего магическое зелье, в которое по рецепту обязательно надо бросить двести грамм сушеных летучих мышей, пару капель крови дракона, растертого корня мандрагоры на кончике ножа, щепотку праха феи и песка из песочных часов и обязательно добавить парочку жаб, но только влюбленных!

Когда через несколько дней Катя заглянула в пропахшую вареной краской новую квартиру, то увидела комнату волшебной красоты спокойного болотного-изумрудного оттенка, невозможно уютную, пусть даже еще без занавесок и мебели. В ней сразу захотелось закрыться и срочно начать думать о чем-то волшебном…

Роберт цвет кабинета выбирать не собирался. «Какой тебе понравится, такой и хорошо», – сказал он Алене. А тут по большому блату достали немного светлых рулонов финских обоев под рогожку, как раз на кабинет. Сомнений быть не могло – вот то, что надо! Когда поклеили, комнатка оказалась очень милой, приятной на ощупь, словно шкатулочка с мягкими стеночками – сиди и работай! Или отдыхай.

– Робочка, когда мы пойдем посмотрим, как сделали ремонт? Это же так интересно!

– Да-да, обязательно, завтра как раз будет время, – всегда был ответ.

Но на этот раз Алена наконец дождалась. Придя с работы, из ЦДЛ, Робочка пообедал и сел с газеткой за чашкой сладкого крепкого чая. Чашка шла уже третья или даже четвертая, газета была прочитана почти вся, оставался разве что прогноз погоды. По радио играла милая музыка, что-то из старых кинофильмов, и Алена даже заслушалась, подпевая и моя посуду.

– Я тебе, конечно, верю, – допевая припев вместе с приятным голосом из радио, Алена вошла в столовую и обняла мужа за плечи. – Разве могут быть сомненья?

– Сомнений быть не может, – ответил Роберт, – причем никаких!

– Тогда давай сейчас сходим в квартиру? Это совсем недалеко, несколько остановок на троллейбусе, там два квартала пешком и восемь этажей вверх без лифта… – начала фантазировать Алена.

Она просила Роберта уже не первый раз, но у того все не было времени. Да и не так уж это его интересовало – ну сделали и сделали, главное, все чисто и хорошо. И чтоб девочкам нравилось.

– Ну, если восемь этажей, да еще без лифта – это я не осилю, я устал! – заулыбался Роберт.

– Пойдем, я старалась! Вдруг не понравится? Я тогда, как обычно, повешусь! – выпалила Алена.

Такой довод, конечно же, моментально возымел действие:

– Дурочка ты моя, зачем тебе вешаться? Это ж некрасиво – придут гости, а ты болтаешься посреди комнаты! Кто ж тогда все твои усилия оценит?

Алена сначала взглянула на него вполне серьезно, а потом они оба прыснули, видимо, фантазия у обоих разыгралась очень ярко. В квартиру пошли сразу, Роберту не терпелось покончить с осмотром, не любил он это все. Но, с другой стороны, надо было доставить удовольствие жене, она и правда старалась все эти долгие месяцы, работая и прорабом, и закупщиком, и доставщиком, и художником, и даже помощником архитектора. А архитектором был, как и всю их сознательную жизнь, ближайший друг Вова Ревзин, уж лучше него их вкусы не знал никто.

Как ни странно, Роберту очень понравился цвет коридора – Алена за этот пунцовый очень боялась, слишком уж ярко и нестандартно, но нет, пришлось по душе. Зеленая гостиная тоже произвела впечатление, Алена только не стала говорить, как называется этот цвет по-старому, зеленый и все, достаточно. И наконец, она торжественно, чуть ли не с полупоклоном, открыла перед мужем двустворчатую дверь из гостиной, как некогда слуги отворяли створки перед барином… Роберт вошел в свой новый светлый кабинет, огляделся, чтобы сделать вид, как ему все это интересно, но вдруг стенки комнаты поплыли прямо перед глазами, а та, что была перед ним, обрушилась, придавив его всей тяжестью: не вдохнуть – не выдохнуть. И темнота…

– Робочка, Роба, что с тобой??? – Алена пыталась оживить мужа, упавшего посреди комнаты чуть ли не замертво. Она била его по щекам, теребила за руку, пыталась как-то приподнять, хотела сбегать за помощью, но побоялась оставить одного, страшно, хотя нужно, наверное, нужно было вызвать скорую. Или хотя бы дочек из соседней квартиры.

– Роба, Роба, – звала она его, чтобы он как можно быстрее вернулся к ней из небытия.

Ей вдруг стало очень страшно, и сердце у нее царапнуло, что так, на пустом месте, среди полного благополучия с человеком, без которого жизни нет, может произойти все что угодно. Роберт застонал, возвращаясь, веки его дрогнули.

– Давай-давай, приди в себя, ну что ты, в самом деле? Это ж я должна была вешаться, а не ты – падать без сознания…

Роберт открыл глаза, окончательно вернувшись, и попытался было резко сесть, но Алена его остановила:

– Подожди, полежи, очухайся окончательно, – Роберт еще не понял, где находится и почему лежит на полу. Комната снизу казалась достаточно большой, а потолок был где-то высоко-высоко…

– Что случилось? – спросил он у сидящей на полу жены.

– Тут, наверное, давно не проветривали, тебе от краски плохо стало. Надо будет перед уходом открыть все окна.

Так и решили. Спросили, правда, у знакомых врачей, почему такое могло произойти, но решили, что один раз не считается, а пары краски действительно могли довести человека до обморока.