Летом 1791 года в Петербург прибыли несколько видных представителей французской эмиграции. Это были уже упомянутый выше граф де Сомбрель, затем граф де Сен-При, граф Валентин Эстерхази и барон де Бомбель. По приезде этих лиц, из которых каждый имел то или иное поручение к российской императрице, тотчас же возникал вопрос, кто их представит членам Коллегии иностранных дел, а в особенности – кто их представит ко двору: вопрос чисто формальный, но при тогдашних обстоятельствах не лишенный известного значения, так как в зависимости от его разрешения сразу определялась политическая физиономия данного лица. Франция ведь тогда еще имела своего официального представителя при русском дворе в лице Жене, и на первый взгляд могло казаться наиболее естественным, чтобы он и представлял своих соотечественников как русским сановникам, так и императрице. Но обратиться к его услугам значило до некоторой степени признать тот конституционный строй, представителем которого он являлся. Таким образом, вопрос этикета переходил в вопрос о политических убеждениях.

Граф де Сен-При, пожилой заслуженный сановник, признал необходимым соблюсти полную корректность по отношению к французскому поверенному в делах и обратился к нему с просьбою представить его членам Коллегии иностранных дел. Что же касается представления императрице, то положение Жене, по словам Сен-При, было не таковым, чтобы он мог взять на себя столь почетную обязанность, и для этого Сен-При обратился к услугам шведского посланника, графа Стединга. Сомбрель, а также Эстерхази и Бомбель, приехавшие в качестве представителей принцев, решили совершенно игнорировать официального представителя французского правительства и были введены в Коллегию иностранных дел и представлены ко двору австрийским послом, графом Кобенцлем.

Жене не без тревоги следил за всеми этими приездами. «До меня дошли очень необыкновенные сведения о путешествии г. де Сомбреля, – доносит он министру иностранных дел, – сей молодой человек прибыл из Парижа в Петербург в 17 дней; остановился он у г. Безбородко, вручил ему письма и имел с ним разговор, по окончании которого сей министр отправился в Царское Село. Г. де Сомбрель, говорят, должен снова уехать через несколько дней, но другие лица должны быть присланы на его место. Он будет представлен императрице, и, я думаю, что она примет его к себе на службу с чином премьер-майора». В чем заключалось поручение, возложенное на Сомбреля, нам неизвестно. Екатерина одно время предполагала оставить его в России, но это предположение почему-то не осуществилось, и граф де Сомбрель вернулся во Францию.

Более подробно мы осведомлены о миссии графа де Сен-При. Лично Екатерина его еще не знала, но между ним и русским двором существовали давнишние отношения. Еще в бытность его французским послом в Константинополе, вскоре после окончания первой турецкой войны, Екатерина пожаловала ему орден Св. Андрея Первозванного с бриллиантами и шкатулку с 30 000 рублей за содействие заключению мирного трактата с Турцией. Заручиться таким образом симпатиями представителя Франции, т. е. именно той державы, которая особенно склонна была восстанавливать Турцию против России, оказалось чрезвычайно дальновидным шагом со стороны императрицы: несколько лет спустя, во время переговоров о присоединении Крыма, граф де Сен-При всячески старался влиять на Порту, чтобы она подчинилась русским требованиям и не доводила дело до разрыва. Правда, он действовал так на основании инструкций министра иностранных дел, которого он вполне справедливо сумел убедить, что Порта в данный момент совершенно не готова к военным действиям, но можно предполагать, что он пошел в этом отношении несколько дальше, чем желали в Париже. По крайней мере, Вержен открыто обвинял его в том, что он ближе принимает к сердцу интересы России, чем интересы Франции, и что он скорее может считаться состоящим на службе императрицы, чем на службе короля. «В Константинополе у нас не французский, а русский посол», – говорил он Людовику XVI. Впрочем, в этих нареканиях сказывалась отчасти и давнишняя неприязнь Вержена к послу и стремление свалить на него всю вину за вынужденный отказ от традиционной политики поддержки Оттоманской Порты. Недолго спустя Сен-При, согласно его собственному желанию, был отозван из Константинополя. В трудный момент, в начале 1789 года, король призвал его в состав министерства (1-е министерство Неккера). В противоположность некоторым другим советникам короля, и в частности Неккеру, Сен-При был убежденным сторонником заключения союза с Россией. «Г. де С. При всецело предан обоим императорским дворам», – пишет про него шведский посланник в Париже. После 14 июля он занимал пост министра королевского двора. Глубоко преданный королю, он принимал участие в попытках спасти королевскую семью из Парижа. Видя, что его план не удался и что революционное движение принимает все более угрожающие размеры, он решился покинуть Францию. Хотя Сен-При, предупредивший Людовика XVI о своем намерении посетить Швецию и Россию, и поставил себя всецело в его распоряжение на случай каких-либо поручений, король во время прощальной аудиенции не сказал ему ни слова по этому поводу.

Граф де Сен-При. Неизвестный художник

Прибыв в Стокгольм в мае 1791 года, Сен-При не застал там короля. Густав III, после заключения мира с Россией, всецело поглощенный мечтами о борьбе за восстановление французской монархии, уехал в Ахен. Встреченный в Стокгольме с большим почетом Сен-При вскоре по поручению короля был посвящен во все его замыслы и предположения относительно предстоящих действий против революционной Франции. Стремясь в это время к сближению с Россией, Густав III, знавший о благосклонности, с которой Екатерина относилась к французскому сановнику, полагал, что в его лице он найдет человека, наиболее подходящего для того, чтобы склонить императрицу в пользу ее бывшего врага. Предположения короля, как мы знаем, заключались в образовании коалиции всех европейских государей, причем Густав III надеялся, что ввиду репутации, приобретенной им своей последней кампанией в Финляндии, державы доверят ему пост главнокомандующего коалиционной армией. Участие Швеции в общем деле могло бы в таком случае выразиться в посылке 16-тысячного корпуса, который уже находился в полной готовности и мог быть посажен на суда в любой момент. Однако, ввиду недостаточности шведского флота, необходимо было заручиться согласием российской императрицы на предоставление как русской эскадры для перевозки этих войск, так, по возможности, и русского вспомогательного отряда.

Выслушав эти сообщения, Сен-При вызвался немедленно отправиться в Россию для переговоров по этому делу. При русском дворе Сен-При встретил весьма радушный прием. На Екатерину он видимо произвел самое лучшее впечатление. «Из всех тех (эмигрантов), которых я видела, – пишет она Гримму, – граф де Сен-При мне правится больше всех: он соединяет в себе тонкую рассудительность с большой опытностью, он мужествен и мудр», а в другом письме: «Увидев г. де Сен-При, ознакомившись с его образом мыслей и услышав, как он говорит с благородной откровенностью, я сказала: очень жаль, что французский король не мог следовать совету умного человека, верного ему и монархии, и который, по моему мнению, давал ему советы основательные и соответствующие обстоятельствам». Даже граф Ростопчин, вообще столь отрицательно относящийся к эмигрантам, выделяет графа де Сен-При. «По-видимому, – пишет он, – этот француз отнюдь не похож на своих соотечественников, которые приезжают в эту страну в поисках хлеба и интриг». Сен-При вскоре был допущен в состав того избранного общества, куда входили только лица, пользовавшиеся особым расположением императрицы, и куда уж, конечно, не имел доступа официальный дипломатический представитель Франции.

«Императрица имела обыкновение, – рассказывает Сен-При, – ежедневно приглашать к обеду человек двенадцать, и во время моего пребывания в Петербурге я неоднократно получал подобные приглашения. Разговор за столом был всегда интересен и касался политических событий, причем государыня постоянно обращалась ко мне как к иностранцу; она допускала, чтобы с ней не соглашались, что со мною случалось неоднократно». Присутствуя однажды на празднике ордена Св. Александра Невского, Сен-При имел случай «любоваться благородством и приветливостью, с которыми Екатерина председательствовала на подобных церемониях… „Ни один монарх, – пишет он, – не мог с ней сравниться в этом отношении“.

Между тем слухи о приезде графа Сен-При в Петербург и о проектах, которые он должен был представить императрице, достигли берегов Рейна и всколыхнули эмигрантскую среду. В Кобленце, где так склонны были предаваться иллюзиям, появилась уверенность, что выхода русской эскадры со шведским десантным отрядом следует ожидать со дня на день. В своих записках один молодой офицер, де Марсильяк, рассказывает, что он был специально командирован в Остенде для встречи русской эскадры с поручением немедленно дать знать принцам, как только она появится на горизонте. После шести недель бесплодного ожидания ему пришлось убедиться, что надежды на прибытие русской эскадры ни на чем не основаны.

Действительность вовсе не соответствовала подобным ожиданиям. Екатерина отнеслась совершенно отрицательно к предложениям Густава III; лично к нему она не питала никакого расположения и была невысокого мнения о военной мощи Швеции. „Я не имею ни малейшего права вмешиваться во внутренние дела Франции“, – заявила она графу де Сен-При, – к тому же я придерживаюсь правила не начинать нового дела, не закончив того, которым я занята. У меня теперь на руках война с турками, окончания которой я хочу выждать». Императрица не договаривала своей мысли. Больше чем турецкая война, которая уже приближалась к концу, ее озабочивал предстоящий новый раздел Польши, который она в то время подготовляла.

Таким образом, политическая миссия графа де Сен-При не удалась, но это нисколько не повлияло на его личное положение при русском дворе. Ценя его ум и государственный опыт, императрица даже выразила желание принять его на русскую службу. Однако Сен-При отклонил сделанные ему весьма заманчивые предложения, сказав, что, пользуясь доверием своего государя, он не может служить другому.

Прибытие другого эмигрантского политика, графа Эстерхази, с поручением от принцев побудило графа Сен-При ускорить свой отъезд из России. Не желая выступать против Эстерхази, он в то же время не считал себя вправе его поддерживать, не зная, в какой мере возложенное на него поручение соответствует намерениям короля; поэтому он предпочел вернуться в Швецию. Перед отъездом он получил от Екатерины крайне лестное письмо, в котором, вспоминая об услугах, в свое время оказанных им России, в благодарность за каковые она тогда же пожаловала ему высший в империи орден, и выражая сожаление, что несчастья, переживаемые Францией, временно лишают его доходов, необходимых для поддержания того высокого звания, на которое она его возвела в России, императрица просила его принять от нее ежегодную пенсию. Императрица добавляла, что, ввиду того, что этот акт справедливости может быть ложно истолкован злонамеренными людьми, постановление о пожаловании ему пенсии будет сохранено в тайне. Это письмо является, между прочим, одним из многочисленных примеров особой способности Екатерины облекать оказываемые ею милости в такие формы, которые делали их тем более приятными для облагодетельствованных ею лиц. На этот раз Сен-При не счел нужным отказываться; повергая к стопам императрицы свою благодарность, он заявил, что пределом его преданности будут лишь его обязанности по отношению к французскому королю.

«Пенсия эта составляла 6000 рублей серебром, что соответствовало моим нуждам, – читаем мы в воспоминаниях графа де Сен-При, написанных им в глубокой старости, – таким образом, я ежегодно получал около 24 000 франков, каковая сумма мне всегда аккуратно выплачивалась в течение двадцати четырех лет, являясь единственным источником существования моего и моей семьи во все продолжение эмиграции, ибо в то время я был лишен всяких других средств». Перед отъездом Сен-При получил еще драгоценный перстень, который Екатерина просила передать его супруге, «так как, согласно доброму русскому обычаю, муж после долгого отсутствия не может вернуться к жене без подарка».

Таким образом, к моменту приезда в Россию первого посланца французских принцев, барона де Бомбеля, т. е. к концу лета 1791 г., вполне ясно определилось как в высшей степени благосклонное отношение Екатерины к эмигрантам и к предпринятой ими борьбе, так вместе с тем и нежелание ее принять в настоящее время непосредственное участие в военных действиях. Но об этом последнем обстоятельстве принцы еще не были в достаточной мере осведомлены. Выбор лица, которого они решили послать в Россию, был сделан довольно удачно. Барон де Бомбель не был чужим человеком при русском дворе. Первый раз он появился в России еще совсем юношей в 1787 году. Будучи милостиво принят Екатериной, он был помещен в кадетский корпус, вскоре произведен в офицеры и сражался в рядах русской армии, подобно некоторым другим французским волонтерам, во время турецкой войны. В 1791 году он прибыл в Кобленц, предложил свои услуги принцам и при этом, согласно полученным от Екатерины указаниям, передал им выражения ее симпатии и пожелания успеха в начатом ими деле. Понятно поэтому, что на него же и было возложено почетное и ответственное поручение отправиться в Россию, для того чтобы представить Екатерине ходатайство принцев. Ему вручили письмо и записку с изложением той просьбы, с которой принцы обращались к российской императрице.

Оба документа написаны чрезвычайно витиеватым слогом. В их пышных, размеренных периодах явно чувствуется перо великого стилиста графа Прованского. «Милостивая Государыня, сестра наша и кузина[23], – таково обращение принцев. – Нет ни одного вида славы, на который не притязало бы Ваше Величество, – говорится далее в этом письме. – Вы разделяете с Петром Великим славу создания его обширной империи, ибо если он вывел ее из хаоса, то Ваше Величество, подобно Прометею, похитили лучи солнца, чтобы ее оживить». Перечислив затем различные деяния Екатерины, принцы продолжают: «Стольких прекрасных черт было бы достаточно, чтобы навсегда прославить царствование Вашего Величества; но протянуть руку помощи несчастной добродетели и попранной справедливости, помочь монарху, самому несчастному и наименее из всех заслуживающему быть таковым, это значит достигнуть высшей славы». По этим выдержкам можно судить о характере всего послания. Что касается записки, то она наглядно свидетельствует о тех иллюзиях, которым все еще предавались эмигранты. Речь в ней идет все о той же высадке шведских войск на берегах Нормандии. Требуется лишь денежная помощь и содействие небольшого русского отряда. «Если императрица, которая может сделать то, что другие считают неосуществимым, благоволит предоставить ему (т. е. королю шведскому) и то и другое, помочь ему деньгами и присоединить 8000 человек ее храбрых солдат к тем 16 000, которые он предлагает выставить, то эта армия, в конце будущего сентября месяца, могла бы высадиться, предшествуемая ужасом, в провинции, ближайшей к центру восстания, и появление ее заставило бы содрогнуться самых отъявленных мятежников». Принцы уверяли Екатерину, что подобная армия была бы приветствована с восторгом и встретила бы поддержку со стороны дворянства и всех верных французов вообще. Кроме того, ее высадка на беретах Нормандии послужила бы сигналом для вторжения во Францию и других отрядов: австрийского, испанского, сардинского, которые только и ждут удобного случая, чтобы перейти французскую границу. Таким образом можно было бы быстро и легко покончить с революцией.

Бомбель прибыл в Царское Село 14 августа и в тот же день имел возможность вручить императрице письмо и записку принцев. Екатерина была в самом радужном настроении: от Потемкина было получено известие о заключении перемирия с турками на основе русского ультиматума: на следующий день в Царском Селе и в Петербурге были отслужены благодарственные молебны. Решение императрицы по вопросу, возбужденному принцами, не заставило себя долго ждать. Она решила щедро помочь им деньгами, но безусловно отклонить ходатайство о посылке русских войск. «16 августа. Обед, бал и ужин с приглашением Кобенцля (австрийского посла), Стединга (шведского посланника) и Сен-При. Взято секретно на 500 000 векселей на предъявителя, для употребления по делам французским», – читаем мы в дневнике Храповицкого. – «17 августа. Ввел я поутру барона Бомбеля в Китайскую. Тут он принял от государыни письма к принцам французским». На основании этой краткой записи можно наглядно представить себе картину аудиенции.

Большой Екатерининский дворец в Царском Селе. Старинная гравюра

Китайский зал, высокий, в два света, сплошь отделанный вывезенными из Китая панно и драгоценными китайскими эмалями, отделяет парадные апартаменты от внутренних покоев императрицы. Небольшая дверь ведет из Китайского зала прямо в так называемый Серебряный кабинет, где государыня занимается и принимает доклады.

Раннее утро. Императрица летом вставала в 6 час. утра. Сквозь большие, до полу доходящие окна видна зелень «Собственного садика». Бомбель, введенный личным секретарем императрицы, ждет ее выхода. Оказанный ему прием и то самое обстоятельство, что он допущен сюда, в приемную той Северной Семирамиды, от решения которой так многое зависит, дает ему основание надеяться на успешный исход порученного ему дела. Наконец отворяется дверь, из внутренних покоев появляется императрица в сопровождении одного лишь Храповицкого и сама вручает ему запечатанный конверт. Несколько милостивых слов, и аудиенция кончена. Бомбель спешит обратно в Кобленц.

В переданном Бомбелю конверте находилось три документа. Черновики их, сохранившиеся в Московском государственном архиве, написаны собственною рукою императрицы, это: 1) письмо, 2) ответ на записку принцев и 3) краткая собственноручная записка с приложением векселя.

В своем письме Екатерина не скупится на любезные фразы; уверяя принцев в своем полном сочувствии, она заявляет, что, по ее мнению, дело Людовика должно стать делом всех коронованных особ. «Осведомившись о ваших справедливых, благородных и славных намерениях, я не только их приветствую, – пишет она, – но надеюсь, что все воодушевятся желанием вам помочь, и что вам удастся объединить государства, ныне разрозненные… Меня приводит в восторг благородная скромность Ваших Королевских Высочеств; с нею вы следуете по стопам вашего великого предка Генриха IV…» Генрих IV, сумевший с малыми средствами завоевать себе королевство, был вообще одним из любимых героев Екатерины, и указание на его пример часто встречается в ее переписке с принцами.

Иной характер носят два других документа, в которых и заключается сущность ответа Екатерины: их сдержанный, почти деловой тон, сквозь который просвечивает скрытая ирония, представляет яркий контраст с вычурным красноречием принцев. «Согласно предложению императора Леопольда, – говорится в ответе на записку принцев, – императрица условилась с этим государем сделать, по соглашению со всеми европейскими державами, через посредство их представителей в Париже, предварительную декларацию с требованием немедленного освобождения короля, королевы и королевской семьи. Императрица обратилась ко всем дворам с просьбой присоединиться к ней, чтобы выступления их в Париже были облечены в одинаковые формы и носили согласованный характер».

Генрих IV. Художник Ф. Пурбус Младший

Заметим кстати эти слова: «по соглашению со всеми европейскими державами». Эта оговорка, которая неоднократно встречается в документах, выдаваемых эмигрантам иностранными дворами, сразу меняет характер заявления, обращая вполне определенное на вид обещание в нечто совершенно условное. Мы всей душой готовы вам помочь, и содействие, конечно, вам будет оказано, но предварительно необходимо сговориться по этому вопросу со всеми европейскими державами, чтобы совместное выступление имело тем больший вес, – вот видимый смысл этой оговорки. А так как достигнуть подобного соглашения оказывается почти всегда невозможным, то обещание остается пока на бумаге.

«Одних слов, – говорится далее в рассматриваемом документе, – недостаточно для достижения цели; для этого необходимо располагать соответственной вооруженной силой». И тут мы видим, как осторожно подходит императрица к этому вопросу, заранее устраняясь от непосредственного вмешательства во французские дела. «Те из государей, которым их пограничные с Францией владения облегчают возможность наиболее быстрых действий, являются, несомненно, теми, деятельность коих может стать наиболее полезной и необходимой для достижения благой цели, – пишет Екатерина, – отдаленность владений императрицы от границ Франции не дает ей подобных преимуществ». Снаряжение морской экспедиции, в особенности в столь позднее время года, было бы сопряжено с неудобствами, которые сделали бы успех сомнительным или даже лишили бы эту экспедицию возможности выполнить свое назначение. Императрица всецело расположена оказывать принцам всяческое содействие, в пределах человеческой возможности, поскольку благоразумие ей это позволит… С этой целью она постарается войти в ближайшие сношения со своим соседом, королем шведским, и условиться с ним относительно тех пунктов, которые могли бы ускорить осуществление задуманных предположений. Из того, что принцам угодно было сообщить императрице, не без иронии отмечается далее в записке, «можно усмотреть, что количество вооруженных сил, которые они надеются получить от различных держав и которые должны сражаться для благой цели, велико и вполне достаточно для данного предприятия и что нет, по-видимому, оснований опасаться других препятствий, кроме тех, которые могут возникнуть ввиду одновременного выступления стольких различных сил, ни других осложнений, кроме трудности достичь согласованного действия столь разных войск…» Записка заканчивается в самом любезном тоне: «Имея в виду объясниться с принцами более конфиденциально относительно видов помощи, которую императрица им предназначает, она теперь же обещает им свою поддержку повсюду, где таковая может потребоваться, и просит их смотреть на нее как на искреннего и бескорыстного друга, желающего им полной удачи».

Что касается краткой собственноручной записки, то содержание ее было таково: «Отдаленность и затруднения в моих собственных делах препятствуют мне в настоящее время послать вашим королевским высочествам столь действительную и скорую помощь, как того требует, быть может, положение ваших дел. Я считаю, что единственное содействие, которое я могу оказать с быстротой, – это то, которое я вкладываю в это письмо. Примите его в качестве ссуды (к письму был приложен вексель на 2 миллиона франков). Вы мне ее вернете, когда положение Французского королевства и ваши собственные дела это позволят. Впредь до этого времени я удовольствуюсь вашей распиской, которая послужит также оправдательным документом для г. де Бомбеля, который, однако, совершенно не знает, носителем чего он является. Благоволите использовать посылаемую сумму способом, наиболее полезным для дел короля, вашего брата, и ваших собственных».

В письме к принцу Нассау-Зигену, написанном около этого же времени, Екатерина с еще большей откровенностью высказывает свои мысли по поводу обращения к ней французских принцев. «Я вам скажу, что я думаю о положении дела, о коем идет речь, – пишет она, – имея перед глазами, на моем столе, все бумаги, привезенные Бомбелем. Прежде всего я вижу из мемории, которую прислали мне принцы, и из писем, которые вы получили, что они более богаты надеждами, чем в действительности, и что их армия на бумаге – это как раз та самая, списки которой мне уже велел передать шведский король и численность каковой, по его словам, достигает 120 000 человек. Я хотела бы, чтобы они на деле имели хотя бы треть этого количества, и эта треть могла бы быть достаточной для завоевания Французского королевства, если бы только войска были таковы, как им надлежит быть, чтобы преуспевать… Если ожидать, пока объединятся все державы, которые совещаются, то ждать придется, я боюсь, очень долго… Мне кажется, что морская экспедиция, которую шведский король предполагает отправить этой осенью, сопряжена с большими неудобствами; вы знаете Балтийское море, и вам известно, насколько сентябрь месяц является подходящим временем для подобного рода экспедиций… Согласно моим сведениям, вы можете быть уверены, что суда шведского короля находятся на Карлскроне, куда вы же помогли их загнать из Выборгской бухты. Если это так, как же вы хотите, чтобы они выступили в сентябре? К тому же они стары и ветхи, кроме того, число их недостаточно для перевозки 16 000 человек, а если он использует для этой цели гребную флотилию, то вы сами можете сообразить, сколько судов из ее состава прибудет в Нормандию. Что касается будущей весны, то это дело другое, я постараюсь придумать способ, чтобы принять участие в деле, если обстоятельства мне позволят. А тем временем не могли бы принцы нанять войска ландграфа Гессен-Кассельского или швейцарцев».

Принц Карл Нассау-Зиген. Неизвестный художник

Мы остановились столь подробно на этих документах, так как в них императрица вполне определенно намечает те основные линии своей политики в отношении эмигрантов, которым она неизменно следовала почти до конца своего царствования. Сочувствие к предпринятой ими борьбе, реальным проявлением какового служит оказываемая принцам денежная помощь, и вместе с тем попытки вовлечь другие державы в эту борьбу, побудить их к активному вооруженному вмешательству, а с другой стороны – определенное нежелание жертвовать в настоящее время русскими войсками для восстановления французского престола, стремление по возможности уклониться от посылки русских войск во Францию, заменив таковую денежными субсидиями. Перед Россией стоят другие насущные задачи; даже теперь, в 1791 г., после окончания войн со Швецией и Турцией, остается еще не разрешенным польский вопрос, и чем больше будут отвлечены силы Австрии и Пруссии в сторону Франции, тем больше это облегчит возможность разрешения этого вопроса в том направлении, которое представляется Екатерине наиболее отвечающим русским интересам. «Я голову себе ломаю, – говорит она Храповицкому, – как бы втянуть дворы венский и берлинский во французские дела, чтобы располагать свободой действий». Правда, в письме на имя Нассау-Зигена имеется указание относительно возможности для России «принять участие в деле» весной 1792 года, но и это указание носит вполне условный характер.

Тем временем в Кобленце с понятным нетерпением ожидали возвращения де Бомбеля. Материальное положение эмиграции с каждым днем ухудшалось, а между тем политическая обстановка складывалась, казалось бы, довольно благоприятно, и потому тем более необходимо было располагать известными средствами, чтобы использовать открывающиеся возможности. 25 августа 1791 г. состоялось в загородном замке в Пильнице, близ Дрездена, свидание императора Леопольда II с прусским королем для обсуждения вопроса об отношениях к Франции. Графу д'Артуа удалось добиться согласия императора на то, чтобы присутствовать на этом свидании. Он прибыл в Пильницу вместе с Калонном и Эстерхази и был принят со всеми внешними проявлениями подобающего его рангу почета. Государи пожелали, чтобы на всех празднествах он появлялся вместе с ними, чтобы в театре, на придворных балах и обедах – повсюду он занимал почетное место. В эмиграции на пильницкое свидание возлагались громадные надежды: «Эти два дня, милый друг, – пишет Эстерхази своей жене 26 августа, – решат судьбу Франции и большинства ее населения». По существу результаты свидания оказались довольно скудными. Император и король прусский ограничились декларацией, в которой они выражали надежду, что европейские державы окажут содействие французскому королю к восстановлению монархического образа правления, и заявляли, что «тогда и в таком случае и они, император и король, готовы действовать по взаимному соглашению, с надлежащими силами для быстрого достижения намеченной цели, а пока они прикажут своим войскам держаться наготове». Это чисто условное заявление вызвало в Париже бурю негодования, будучи понято как угроза вооруженного вмешательства во внутренние дела Франции. Оно также содействовало дальнейшему ухудшению положения короля, которого Национальное собрание стало подозревать в сообщничестве с иностранными дворами; крайние партии заговорили о государственной измене. Принцы, с своей стороны, хотя, в сущности далеко не удовлетворенные декларацией, старались все же извлечь из нее все, что возможно, чтобы поднять дух своих приверженцев: в их толковании она принимала характер грозного заявления, свидетельствующего о намерении всей Европы вступиться за нарушенные права французского короля. Под влиянием таких настроений принцы написали Людовику XVI письмо, которое они тут же предали широкой гласности, в котором они самодовольно заявляли о поддержке иностранных держав и заранее протестовали против принятия королем конституции, считая, что его согласие на подобный акт могло быть вырвано у него только насилием; исходя затем из того, что король в настоящее время является несвободным и действует под посторонним давлением, они заявляли, что будут считать его распоряжения недействительными. Можно себе представить, какое впечатление произвела эта декларация в Париже, где король как раз в это время всячески искал путей соглашения с Национальным собранием. Трагическое недоразумение между королем и его братьями, считавшими себя защитниками его прав, все усиливалось.

Как бы то ни было, Пильницкая декларация свидетельствовала о том, что среди некоторых европейских держав начинает проявляться больший интерес к французским делам, большее внимание к ужасному положению французской королевской семьи. В такой момент голос России мог, казалось бы, оказать решающее влияние. На обратном пути из Пильница граф д'Артуа решил поэтому, по совету принца Нассау-Зигена, отправить ко двору Екатерины в Петербург, в помощь Бомбелю, другое лицо, пользующееся большим авторитетом. Выбор его пал на графа Валентина д'Эстерхази, имя которого было известно в петербургских придворных кругах. Поездка Эстерхази, по первоначальным предположениям, должна была носить лишь временный характер; сам он рассчитывал, что через три недели уже вернется обратно. В действительности же обстоятельства сложились так, что он пробыл в Петербурге несколько лет в качестве полномочного представителя принцев, аккредитованного при российской императрице.

Едва Эстерхази успел выехать, как совершенно неожиданно возвратился в Кобленц барон де Бомбель. Ласковые слова императрицы, и в особенности щедрая ссуда в два миллиона франков, сразу окрылили надежды принцев. Поддержка русской государыни окончательно убедила их в том, что им следует настойчиво продолжать свою деятельность по подготовке военных действий против революционной Франции. Уверенные в успехе, они, в своем ослеплении, совершенно не заботились о том, как отразится их поведение на судьбе королевской семьи. Людовик XVI послал к ним одного из самых преданных слуг династии, барона Гогела, с письмом, в котором он убеждал их прекратить интриги с иностранными дворами и вернуться на родину. Но в Кобленце королевскому гонцу был оказан самый холодный прием, и он должен был вернуться в Париж, не добившись никаких результатов. Принцы стояли на своем. «Если к нам обратятся от имени этих людей, – т. е. от имени конституционной партии, писали они королю, – то мы ничего не станем слушать; если же к нам обратятся от вашего имени, то мы выслушаем, но пойдем своей дорогой». «Эти принцы, с их проектами, – писал про них император Леопольд, – а в особенности Калонн, который их направляет, во все вмешивается и которого я считаю большим негодяем, думают только о себе, а вовсе не о короле и не об успехах дела, а хотят лишь интриговать и втянуть меня и короля прусского в какое-либо выступление, с тем чтобы заставить нас потом поддерживать это выступление всеми нашими силами».

Встреча в Пильницком замке. Художник Й.Х. Шмидт

Между тем со стороны российской императрицы последовал новый знак внимания по отношению к принцам. Она приказала графу Николаю Петровичу Румянцеву состоять при них в качестве ее официального представителя. Почти одновременно и Густав III аккредитовал при принцах своего посланника, графа Оксеншерна. Таким образом, кобленцский двор получил официальное признание со стороны двух северных держав. Оба дипломатических представителя были, разумеется, приняты в Кобленце с распростертыми объятиями. Они были немедленно включены в состав совета принцев, и без их участия не обсуждался ни один сколько-нибудь важный вопрос. В особенности же граф Румянцев вскоре стал играть в совете преобладающую роль. Принцы всячески восхваляли его мудрость и прозорливость. Сообщая Екатерине об обсуждении в их совете одного из очередных вопросов, принцы пишут: «Граф Румянцев высказался по этому вопросу с такой ясностью мыслей, с столь горячими чувствами, с такой силой логики, с такой глубиной суждений, проявив при этом все качества государственного мужа и красноречивого оратора, что нам казалось, что мы слышим самое Екатерину II».

Граф Николай Петрович Румянцев, старший сын фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, будущий канцлер, состоял в то время чрезвычайным посланником и полномочным министром во Франкфурте-на-Майне, будучи аккредитован при трех духовных курфюрстах (кельнском, майнцском и трирском) и при пяти имперских округах[24]. Екатерина относилась к нему с особым благоволением и, видимо, ценила его дипломатические способности, иногда, впрочем, посмеиваясь над его чрезмерным благоразумием и осторожностью; она почему-то прозвала его Святым Николаем, и под этим прозвищем он неоднократно упоминается в ее переписке с Гриммом. Знатный, богатый барин-хлебосол, прекрасно образованный, представитель могущественной российской императрицы, он естественно занял выдающееся положение во Франкфурте-на-Майне и стал кумиром местной знати, толпившейся на его приемах; даже Екатерина в своих письмах говорит об его ужинах, «которые так любят франкфуртские красавицы».

Как раз в эти годы на него было возложено императрицей крайне ответственное поручение по выбору невесты для любимого ее внука, будущего императора Александра I. По этому поводу между Екатериной и Румянцевым завязалась весьма оживленная переписка. Выбор принцессы Луизы Баденской, будущей императрицы Елизаветы Алексеевны, как известно, оказался весьма удачным: молодая принцесса очень понравилась императрице и сразу очаровала великого князя; это обстоятельство, конечно, немало содействовало дальнейшим служебным успехам графа Румянцева, Назначение его представителем императрицы при принцах в значительной мере было вызвано теми соображениями, что он находился уже на месте, будучи аккредитован между прочим и в Кобленце, и было бы неудобно назначать второго русского дипломата в тот же город, но принцы не могли не знать, и, разумеется, должны были оценить, что аккредитован при них был не просто рядовой дипломат, а лицо, действительно пользующееся доверием государыни.

«Одаренный голосом благозвучным, – пишет про графа Н.П. Румянцева поэт Дмитриев, – он говорил плавно, не ища слов, с каким-то спокойствием, с благородной откровенностью, противоречил хладнокровно с возможной вежливостью». Граф Ростопчин отдает должное «гордости его души» и его необыкновенно доброжелательному отношению к окружающим. «Я бесконечно люблю графа Николая Петровича, – пишет он, – он хотел бы оказывать добро всем и быть в хороших отношениях со всеми. Мне очень жаль, если его увлечение любезными французскими принцами ему повредило и привело его к необдуманным поступкам». Это не мешает, впрочем, тому же Ростопчину, вероятно, под влиянием дурного настроения духа, охарактеризовать Румянцева следующим образом: «Бесхарактерный, тщеславный, неспособный и француз в душе, может только быть придворным бревном и болтать вздор с утра до вечера». Подобный отзыв может, впрочем, скорее всего служить образчиком пристрастного отношения Ростопчина к тем лицам, которые по тем или иным причинам в данную минуту не пользовались его симпатиями. Другие современники, наоборот, отдают должное высокому патриотизму графа Н.П. Румянцева, его любви к просвещению и государственным способностям. В данном деле он во всяком случае проявил большой политический такт и умение пользоваться обстоятельствами.

Обласканный принцами, граф Румянцев сразу обратил особое внимание на фаворитку графа Прованского, графиню де Бальби, в салоне которой, как мы видели, сходились все нити эмигрантской политики. Румянцеву в то время был 41 год. Видный собою, холостой, «человек светский с манерами вельможи», по отзыву того же Ростопчина, он произвел неотразимое впечатление на графиню, страстный темперамент которой не находил достаточного удовлетворения в более или менее платонических отношениях с будущим Людовиком XVIII. Румянцеву не стоило больших усилий вытеснить графа Жокура, нежные чувства которого до этих пор служили утешением графини, и всецело овладеть ее расположением. Говорили, как передает один из биографов этой «королевы эмиграции», что, руководя графиней де Бальби, которой в свою очередь слепо повиновался граф Прованский, Румянцев, этот тонкий политик, опытный во всякого рода интригах, мог по своему усмотрению направлять политику роялистов. «В сущности, – пишет одно из близких к принцам лиц, – все дело ведет Румянцев через фаворитку г-жу де Бальби; он до такой степени сумел овладеть симпатиями и доверием Месье, что он им руководит во всех главнейших вопросах».

Н.П. Румянцев. Художник Дж. Доу

Вероятно, в этих взглядах есть доля преувеличения. Едва ли можно допустить, чтобы женщина с столь твердым характером, как графиня де Бальби, отлично знавшая, к чему она стремится, и упорная в достижении своих целей, настолько поддалась своему чувству, чтобы стать слепым орудием в руках иностранного дипломата. Но во всяком случае не подлежит сомнению, что Румянцев пользовался в Кобленце большим влиянием. С другой стороны, он подпал под обаяние очаровательной графини и старался в угоду ей содействовать получению принцами помощи от императрицы. Старания его были ненапрасны, пишет тот же биограф, ибо наиболее устойчивая поддержка была оказана принцам именно Екатериной Великой; от императрицы они получили больше всего поощрения и помощи всякого рода, и нужно полагать, что графиня де Бальби, благодаря своему влиянию на Румянцева, стремившегося ей угодить, была не чужда подобному ходу дел. Таким образом, мы видим, как личные отношения в данном вопросе переплетались с политическими течениями, придавая им определенную окраску.

Отношения между графом Прованским и графиней де Бальби несколько лет спустя резко оборвались. Это случилось осенью 1794 года. Будущий Людовик XVIII, проживавший тогда в Вероне, получил сведения, что графиня де Бальби, которая жила в Брюсселе и с которой он уже долгое время не видался, но продолжал поддерживать самую дружескую переписку, будто бы тайно поехала в Роттердам и там разрешилась от бремени двойнями. Некоторые склонны были считать виновником этого события никого иного, как графа Н.П. Румянцева. Впрочем, другие, по-видимому, с неменьшей вероятностью, приписывали вину другим лицам: в частности, называли молодого красавца графа Аршамбо де Перигора, брата знаменитого Талейрана, к которому графиня де Бальби была явно неравнодушна во время своего пребывания в Брюсселе. Третьи, наконец, отнюдь не отрицая легкомысленного поведения графини, считали самый факт появления на свет близнецов злостной сплетней, использованной ее врагами, и в первую очередь любимцем графа Прованского, графом д'Аваре, для того чтобы окончательно погубить графиню в глазах ее высокого покровителя. Для последнего это известие было жестоким ударом. Ему тяжело было разочароваться в любимом существе, тяжело порвать с долголетней привычкой, но вместе с тем он ясно сознавал, что для сохранения своего достоинства необходимо сейчас же принять решительные меры. С болью в сердце он написал письмо своей бывшей фаворитке, извещая ее, что он вынужден расстаться с нею навсегда. С этих пор они действительно никогда более не встречались, но этот разрыв на долгое время оставил в душе графа Прованского болезненный след. Таким образом, если правы те, которые видят в графе Румянцеве отца злополучных близнецов, то оказывается, что тот самый дипломат, которому будущий Людовик XVIII больше всего обязан за поддержку, оказанную ему в дни эмиграции, в то же время в личной его жизни сыграл роковую роль, заставив его пережить тяжелую душевную драму.