После отъезда графа Сегюра из России французским поверенным в делах в Петербурге оставался секретарь посольства Жене. Эдмунд-Карл-Эдуар Жене происходил из скромной, но весьма культурной чиновничьей семьи. Его отец при Шуазеле занимал должность начальника бюро переводчиков в министерстве иностранных дел. Его сестра, известная мадам Кампан, одна из наиболее образованных женщин своего времени, в течение долгого времени состоявшая при Марии-Антуанетте, оставила интересные мемуары, в которых ярко выражается ее глубокая преданность несчастной королеве; впоследствии, уже при Наполеоне, она была поставлена во главе сиротского воспитательного дома в Экуане для дочерей лиц, имевших орден Почетного легиона. Жене начал с военной службы; дослужившись до чина капитана драгунского полка, он был назначен военным атташе при французском посольстве в Берлине, а затем в Вене, после чего перешел на дипломатическое поприще и в 1788 году, благодаря личному покровительству королевы, получил должность секретаря посольства в Петербурге. «Королева настояла на том, чтобы мне прислали молодого человека, которому она покровительствовала, – пишет граф Сегюр в своих воспоминаниях, – это был г. Жене, брат мадам Кампан. Он оказался человеком остроумным, образованным, знающим несколько языков и обладающим различными приятными талантами, но у него очень увлекающаяся голова». В силу семейных традиций и по своим личным взглядам Жене был роялистом, он был искренне предан королю, восторгался «его добродетелями и отеческой добротой»; однако вместе с тем он был столь же убежденным сторонником умеренно-либеральных идей и видел в реформах Национального собрания зарю новой счастливой эры для Франции; беспорядки и бесчинства, сопровождавшие установление нового строя, его тревожили; в своих донесениях он выражал беспокойство по поводу «брожения, огорчающего Францию», но на многие отрицательные явления он все же закрывал глаза или во всяком случае считал их чем-то преходящим; он был уверен, что государственная мощь Франции скоро возродится и что даже сейчас, несмотря на всю внутреннюю неурядицу, она может по-прежнему играть первенствующую роль в международной политике на себя он смотрел, как на представителя новой Франции, интересы и авторитет которой он отстаивал с большой страстностью, болезненно воспринимая всякое выражение недоверчивого, высокомерного или враждебного отношения к новым порядкам. Он представитель короля, но короля конституционного, правящего в единении с избранниками нации.

Жанна Луиза Анриэтта Кампан. Художник Ж. Бозе

В инструкции, оставленной Сегюром, поверенному в делах внушалось, чтобы «впредь до получения новых распоряжений от двора он не ставил себя других целей, кроме поддержания наших дел и нашего кредита в том положении, в котором они сейчас находятся, и оказания сопротивления стремлениям тех держав, которые хотели бы, чтобы мы утратили наше влияние в России». Этими враждебными Франции державами являлись главным образом Англия и Пруссия. Переходя затем к вопросу о лицах, руководивших русской иностранной политикой, Сегюр давал своему заместителю следующие указания: «…г. Жене должен всячески стремиться приобрести расположение и доверие вице-канцлера (графа А.И. Остермана), графа Безбородко и г. Моркова; он увидит, что они настроены благожелательно, и должен поддерживать в них надежду на то, что мы заключим союзный договор». Эти слова показывают, что Сегюр, несмотря на неблагоприятные отзывы из Франции, еще окончательно не оставил мысли об осуществлении своего проекта или по крайней мере считал нужным делать вид, что эта цель все же может быть достигнута. «Г. Морков часто будет доставлять ему возможность говорить с ним о делах, – значится далее в этой инструкции, – и ему не следует ни давать себя запугать резкими манерами графа Остермана, который всегда готов отказывать, ни давать себя усыпить любезностью графа Безбородко, который постоянно обещает, но редко исполняет то, что он обещает». С этими тремя сановниками: вице-канцлером, графом Иваном Андреевичем Остерманом, графом Александром Андреевичем Безбородко и Аркадием Ивановичем (впоследствии графом) Морковым, чаще всего приходилось иметь дело иностранным дипломатам.

Граф Остерман, хотя и занимал пост вице-канцлера, в действительности не пользовался большим влиянием. «Граф Остерман занимал место вице-канцлера только ради наружной представительности, – пишет один из дипломатов, аккредитованных при петербургском дворе[13], – …еженедельно в известные дни он принимает для совещаний, но каждый посланник избирает, смотря по его личным связям или по свойству дел, ему предстоящих, тот путь, который он считает наиболее удобным для достижения своих целей; Остерману же сообщает о своих действиях только для формы, когда дело уже почти доведено до конца. Тогда граф Остерман бессознательно передает ответы, продиктованные ему г. Безбородко или г. Бакуниным[14]… Зависть и колкость, преобладающие в его беседах, не придают приятности объяснениям, которые необходимо с ним иметь».

И.А. Остерман. Художник П. Крафт Старший

Доверенным лицом Екатерины по всем вопросам внешней политики был в эти годы граф Безбородко, который, состоя секретарем государыни, занимал в то же время должность члена Коллегии иностранных дел. Через его руки проходили самые ответственные, самые секретные дела. «Независимо от счастливой памяти, значительно облегчающей его собственный труд, а также труд тех, кто с ним работает, – пишет тот же наблюдатель, – он (Безбородко), говорят, обладает в высокой степени даром находить благополучный выход в самых щекотливых делах. Этими двумя качествами он до такой степени возвысился во мнении Екатерины II, что в ежедневных беседах с ним эта государыня говорит ему обо всем и открывает ему возможность иметь влияние на все». «Изо всех министров, – пишет дальше упомянутый дипломат, – я гораздо более склонен верить в его честность, чем в честность кого-либо другого из них, и если бы мне предстояло вести какое-нибудь важное дело, то я счел бы за лучшее довериться ему вполне». В противоположность Остерману Безбородко отличался «своим ровным характером, кротким и почти застенчивым обращением, а также небрежной простотой одежды».

Отношения между вице-канцлером и графом Безбородко были далеко не из лучших. Напыщенный, вечно брюзжащий немец и хитрый, добродушный хохол, любивший широко пользоваться всеми благами жизни, были слишком разными людьми; к тому же они нередко расходились во взглядах по вопросам иностранной политики, в частности, как мы увидим ниже, и по вопросу об отношениях к французскому правительству. О том, как смотрел граф Безбородко на официального главу нашего дипломатического ведомства, можно судить хотя бы по следующему письму его к графу С.Р. Воронцову, нашему послу в Лондоне, с которым он состоял в дружеской и откровенной переписке. Письмо написано 9 июля 1789 г. Сообщив о состоявшейся несколько дней тому назад свадьбе графа Дмитриева-Мамонова, Безбородко прибавляет: «Вице-канцлер доказал при сем случае, что он презлой скот, искал вкрасться в милость сего бывшего фаворита, жалуясь на меня, и иногда успевал; но то беда, что, когда за руль брался, худо правил, и надобно было всегда ко мне же обращаться. Он забыл, что он, по слову покойного Верженя, „соломенная голова“». Почти в тех же выражениях отзывался о графе Остермане и император Иосиф II; он называл его «соломенной чучелой, ничего не делающей и не имеющей веса».

Что касается третьего из упомянутых в составленной Сегюром инструкции лиц, А.И. Маркова, состоявшего с 1786 года третьим членом Коллегии иностранных дел, то он своему возвышению обязан был в значительной мере графу Безбородко. «В числе покровительствуемых графом Безбородко чиновников, – читаем мы в записках Грибовского, – граф Аркадий Иванович Морков занимал одно из первых мест и считался доверенным его приверженцем. Он с самой своей молодости служил по дипломатическому корпусу, долгое время находился при парижской миссии секретарем и советником посольства и, умея писать на французском языке, сделался для покровителя своего, управлявшего собственными по иностранной части государыни делами и весьма мало знавшего иностранные языки, необходимым. Он был произведен в тайные советники и сделан третьим присутствующим в иностранной коллегии, но работа его доходила до рук императрицы через графа Безбородко… Он… был росту среднего, сухощав, от оспы безобразен, одевался по-тогдашнему щеголевато, имел свойство надменное, но вместе с тем гибкое и лукавое, был себялюбив и скуп». Впоследствии, как известно, он совершенно разошелся со своим благодетелем графом Безбородко, перейдя на сторону нового восходящего светила графа Платона Зубова[15].

Из этих трех сановников, расположение которых рекомендовалось приобрести г. Жене, это ему сравнительно лучше удалось в отношении Остермана. Безбородко же, а также и Морков, будучи сторонниками разрыва с революционной Францией, относились к нему резко отрицательно.

Вообще положение нового поверенного в делах было крайне затруднительным. Лично Жене, не обладая ни именем, ни состоянием, не мог, конечно, иметь большого веса в придворных кругах, к тому же его либеральный образ мыслей, в особенности ввиду господствовавшего тогда при дворе реакционного настроения, внушал известные подозрения. То, что кое-как сходило с рук блестящему графу Сегюру, то отнюдь не прощалось его более скромному заместителю. Сама Екатерина, по-видимому, лично его почти совсем не знала. Среди высшей придворной и чиновной знати у него было мало связей; круг его знакомства ограничивался главным образом иностранными дипломатами, а среди русских – военной молодежью, многие из которых, судя по отзывам Жене, были склонны к «вольному» образу мыслей. Политическая обстановка также складывалась для французского поверенного в делах неблагоприятно. Екатерина, как мы видели, была крайне раздражена против версальского двора за отказ от предположенного союза; с глубоким возмущением следила она за ходом развития революционного движения во Франции; уверенная, что Франция на долгие годы утратила свое политическое могущество и значение, она стала искать сближения с Англией. «Бога ради старайтесь связать нас с Англией и по торгу и по политике. Вам великое спасибо и слава будет за столь важную услугу», – писал 20 декабря 1789 года граф Безбородко графу С.Р. Воронцову в Лондон.

Эти обстоятельства, разумеется, не могли не отразиться на положении дипломатическаго представителя Франции и на отношении к нему со стороны наших государственных деятелей. Первое время к нему относились вполне корректно, но холодно, ограничиваясь строго необходимыми проявлениями официальной вежливости; но, по мере того как во Франции все более и более стали брать верх крайние революционные течения, эта холодность все усиливалась; когда же, после падения монархии, Жене остался на своем посту в качестве представителя республики, с ним совершенно перестали считаться, и под конец своего пребывания в России ему пришлось неоднократно переносить разного рода унижения. Это было для него тем более обидно, что, в то время как с официальным представителем французского правительства обращались столь пренебрежительно, приезжавшие в Россию агенты принцев, открыто интриговавшие против этого правительства, пользовались особым вниманием и щедрыми милостями двора.

Впрочем, одновременно менялись и взгляды самого Жене: он все более и более поддавался влиянию либеральных идей; с восторгом приветствуя выработанную Национальным собранием конституцию, ограничивающую власть короля, он считал, что раз новый строй признан нацией, то всякий любящий свою родину гражданин обязан не только ему подчиниться, но и всеми силами его поддерживать и стараться ему помочь. В этом отношении официальные представители должны, по его мнению, подавать пример другим. Поэтому, зная, в каком плачевном состоянии находятся французские финансы, Жене, в порыве энтузиазма, жертвует часть своего жалованья и своих личных средств, прося министра иностранных дел «возложить эти пожертвования от его имени на алтарь отечества»; он продает часы и украшенную камнями шпагу и также пересылает министру вырученные за эти вещи 800 ливров на патриотические цели. Чем более отрицательным становится отношение русских правительственных кругов к тому обороту, который принимают события во Франции, тем более ярым защитником новых порядков является Жене, тем нетерпимее он становится. Особенно озлоблен он против эмигрантов, которых он считает врагами своего отечества, благодаря проискам которых представитель Франции при русском дворе постепенно утрачивает последние остатки своего влияния.

Вначале Жене ревностно принялся за разрешение поставленной ему задачи. Он видимо надеялся, что все же возможно будет осуществить тот грандиозный проект четверного согласия: Россия, Франция, Австрия и Испания, который, как мы видели, в свое время имел в виду Сегюр. Он шел даже дальше и мечтал о том, чтобы после заключения мира между Россией и Швецией привлечь к этому союзу также и северные державы: Швецию и Данию. В сближении между Францией и Россией он видел завершение мыслей Петра Великого и, предаваясь иллюзиям относительно взглядов Екатерины, доносил своему министру иностранных дел: «Я могу вам засвидетельствовать, что в настоящее время мы нашли бы ее (т. е. российскую императрицу) столь же расположенной, как в 1788 году, сговориться с нами, чтобы навести порядок в Европе и осуществить систему Петра I. Этот великий муж считал, что только Франция и Россия могут, благодаря их свойствам и географическому положению, сдерживать все промежуточные государства, подобно тому как две сжимающих силы сдерживают тела, подвергающиеся их воздействию, он не думал, однако, о Северном союзе, который явился бы дополнением этой мудрой теории». В Петербурге довольно холодно относились к заявлениям Жене, и в особенности к его заверениям, что «король только и ожидает восстановления сил своего королевства, чтобы закрепить союз с Россией». «Мы не сомневаемся в дружбе короля, но кто нам поручится, что система, избранная королем, не встретит возражений со стороны Национального собрания», – отвечал ему граф Остерман и в подтверждение своего недоверчивого отношения указывал на проявляющееся среди депутатов неудовольствие против союза с Австрией, служащего как раз тем связующим звеном, которое должно было соединить Францию с Россией. Из Парижа Жене также не получал особого одобрения; там видимо опасались, как бы он не зашел слишком далеко и не связал Францию непосильными обещаниями, и потому старались умерить его пыл.

В своем стремлении способствовать сближению между Россией и Францией Жене хватался за все, что могло бы содействовать установлению более тесных отношений между обеими нациями. Так у него возникла мысль о посылке французских морских офицеров в Россию для практического усовершенствования в морском деле. Французскому флоту со времени заключения мира с Англией больше не приходилось воевать; в России же французские офицеры могли бы принять участие в военных действиях против турок. Это дало бы им необходимую практическую подготовку и в то же время, несомненно, было бы благоприятно встречено в России, где в то время нуждались в морских офицерах. Мысль эта была поддержана и принцем Нассау-Зигеном, который в то время командовал русским флотом. Но в Париже отнеслись к этому предложению весьма сдержанно. Ответ министра иностранных дел на донесение Жене, между прочим, ярко отражает двойственность положения, занятого французской политикой в борьбе между Россией и Турцией. «Если кое-кто (из французских офицеров), – писал граф Монморен, – пожелает отправиться в Россию для приобретения сведений, я думаю, что им можно будет выдать разрешение путешествовать. Но все, что носило бы характер помощи, оказываемой одной из воюющих держав, не могло бы согласоваться ни с нашими принципами, ни с нашим положением. Тем не менее, так как ввиду новой организации флота несколько офицеров могли бы остаться без занятий, а другие, может быть, не захотели бы продолжать служить при новом порядке вещей, король отнесся бы сочувственно к тому, чтобы они приняли решение отправиться в Россию». В действительности лишь очень немногие из французских моряков воспользовались возможностью перейти на русскую службу, но среди них мы встречаем славное имя маркиза Траверсе, будущего адмирала русского флота и морского министра при Александре I.

Несмотря на постепенное уклонение его политических взглядов в сторону республиканских идеалов, личные чувства Жене к французскому монарху и к королеве, насколько мы можем судить по его донесениям, оставались неизменными. Сообщая в Париж о том, какой отклик встречают происходящие там события в Петербурге, он с удовлетворением отмечает все проявления симпатий со стороны русского двора и правительства по отношению к французской королевской семье. «Подробности всего, что произошло как в Париже, так и в Версале, 8 и 9-го прошлого месяца[16], – доносит Жене в ноябре 1789 г., – были получены императрицею три дня тому назад, и я считаю своим долгом дать вам отчет о впечатлении, которое события, столь быстро следовавшие одно за другим, произвели на сердце Екатерины II. Лицо, находившееся около государыни в момент, когда эти письма были ей вручены, мне об этом точно сообщило. Она была занята срочными делами, касающимися управления империей; но наши грустные известия поглотили все ее внимание. Она с воодушевлением говорила о своей дружбе к их величествам и об огорчении, которое ей причинили известия о перенесенных ими невзгодах и положении, в котором они находились. Она восторгалась их мужеством, их доверием к привязанности их подданных и высказала самые искренние пожелания, чтобы король при содействии всех добрых граждан восстановил порядок и спокойствие в своем государстве и мог бы пользоваться, наконец, тем счастьем, которого заслуживают его добродетели, доброта и чистота его намерений[17]. Министры, сановники, все проникнуты теми же чувствами, и среди них нет ни одного, который не выказал бы мне самых трогательных проявлений любви и уважения, внушаемых отеческой добротой его величества». Несколько дней спустя, 27 ноября, Жене сообщает о своем разговоре с вице-канцлером по поводу тех же событий. «Министр мне сказал, – пишет он, – что императрица принимает бесконечное участие во всем, что касается его величества, что она непрестанно желает, чтобы этот благодетельный и справедливый монарх достиг той славной цели, которую он себе поставил, что она искренне к нему привязана, равно как и к королеве, что она разделяет все горести их величеств, что она всегда с живейшей радостью узнает обо всем, что могло бы способствовать их удовлетворению и их счастью». Из дневника Храповицкого мы знаем, что Екатерина тогда же сказала о Людовике XVI: «Он будет иметь судьбу Карла I».

Несомненно, Екатерина, хотя бы из чувства монархической солидарности, не оставалось безучастной к судьбе французской королевской семьи. Что касается самого Людовика XVI, то у Екатерины, наряду с чувством жалости, проявлялось иногда несколько презрительное отношение к его слабости и уступчивости; она неоднократно высказывала, что на его месте она поступила бы иначе и, несомненно, сумела бы побороть революцию. К королеве, про которую недаром Мирабо сказал, «у короля есть только один мужчина, это его жена», она относилась с вполне искренней симпатией. Многочисленные доказательства этому мы находим, между прочим, в переписке Екатерины с Гриммом, на основании которой, ввиду ее непринужденного характера, по большей части лучше можно судить об истинных взглядах императрицы, чем на основании каких-либо официальных актов. «Я очень искренне желаю, – пишет Екатерина Гримму 21 июня 1790 года, – чтобы несчастья Франции пришли к концу и она вновь заняла в Европе значительное место, и в особенности, чтобы положение королевы стало таким, которое соответствовало бы тому живому участию, которое она мне внушает: великое мужество торжествует именно среди великих опасностей». На следующий день, упомянув о кончине императора Иосифа II, она прибавляет: «По этому поводу я тысячу и тысячу раз жалела французскую королеву, которая за короткий срок потерпела столько различных утрат, но она обладает мужественным характером своей матери и неустрашимостью, свойственной ее семье». «Никто не принимает ближе к сердцу страданий королевы, чем я, – читаем мы в одном из последующих писем, – я ее люблю, как возлюбленную сестру моего лучшего друга Иосифа II, и восторгаюсь ее мужеством… Она может рассчитывать, что там, где я могу быть ей полезной, я сочту долгом это сделать; будучи другом и верной союзницей ее братьев, я не могу мыслить иначе. Я от всего сердца желаю, чтобы критические обстоятельства изменились к лучшему возможно скорее».

В переписке Екатерины II с графом Н.П. Румянцевым сохранилось между прочим упоминание о том, что императрица желала наградить орденом Св. Владимира двух офицеров королевской гвардии, спасших жизнь Марии-Антуанетты 6 октября 1789 г., когда толпа ворвалась в Версальский дворец. Ордена были отправлены графу Румянцеву в Кобленц, но он почему-то не успел своевременно вручить их по принадлежности, и впоследствии эти ордена были возвращены в Петербург.

Королева Франции Мария-Антуанетта. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

В одном из своих произведений, озаглавленном «Историческая записка о происхождении и последствиях моей преданности к императрице Екатерине II до кончины ее императорского величества», барон Гримм оставил любопытное показание о том, каким путем было доведено до сведения Марии-Антуанетты о сочувствии к ней со стороны Екатерины II. Вот что он пишет: «С начала революции императрица, не одобряя в некоторых решительных случаях мероприятий и поведения короля и королевы французских, постоянно отзывалась о их положении с самым трогательным участием. Я иногда говорил ее величеству, что если бы это великодушное участие могло сделаться им известным, то оно, несомненно, послужило бы им великим утешением, но что я ничего не решаюсь предпринять в этом отношении, потому что они до такой степени окружены шпионами и предателями, что в момент, когда столько негодяев стараются приблизиться к ним под маской усердия и преданности, чтобы тем вернее их обмануть, достаточно было бы ошибиться в выборе лица, чтобы вместо утешения, которое я хотел им доставить, причинить им сильное огорчение и очень большие неприятности.

Мне казалось, однако, что императрица желала, чтобы королева была осведомлена об участии, которое она принимает в ее положении, и незадолго до моего отъезда[18] судьба предоставила мне в этом отношении благоприятный случай. Около двадцати лет я состоял в дружбе с одной особой, долгое время игравшей известную роль при одном из мелких германских дворов, соседних с Францией, и которая была не лишена некоторой ловкости. Каждый год она приезжала на несколько месяцев в Париж, чтобы повидать своих друзей и поддержать те связи, которые она имела в Версале с королевой и министрами. С 6 октября 1789 года, с того времени, как королева была пленницей в Париже вместе с королем и со всем семейством, эта особа во время своих путешествий от времени до времени видела тайком эту несчастную государыню в комнате одной из преданных ей прислужниц, когда она могла скрыться от лиц, наблюдавших за нею, что ей, впрочем, не всегда удавалось. Однажды эта особа, незадолго до своего возвращения в Германию, посетила меня, и, так как она накануне была у королевы, чтобы с нею проститься, она мне долго рассказывала о ее плачевном положении. „Она была бы очень тронута, – сказал я, – если бы она знала, до какой степени это озабочивает императрицу“. Моя слушательница бесконечно пожалела, что не знала об этом накануне. Незадолго до моего отъезда эта особа, вернувшись в Париж, имела новое свидание с королевой, которая, горько жалуясь на то, что брат ее, император Леопольд II, ее забросил, воспользовалась этим случаем, чтобы с большой чувствительностью упомянуть о поведении императрицы по отношению к Франции. Тогда эта особа ей сказала, что один из ее друзей постоянно получает самые трогательные доказательства подобного отношения. Когда она меня назвала, то королева ей поведала, что ее сестра[19], этот ангел, принцесса Елизавета, имела со мною свидание, продолжавшееся час, и с своей стороны высказала большое желание повидать меня частным образом, но в конце концов отказалась от этого намерения, сказав, что она не может решиться на это, чтобы не скомпрометировать ни себя, ни меня. Вместо того она просила разузнать у меня, не буду ли я склонен сообщить ей эти драгоценные отрывки. Три ночи я провел, извлекая из моей переписки за два с половиной года все, что касалось лично короля и королевы, откидывая все, что относилось только к революции и преступным виновникам несчастий, переживаемых Францией. Я передал этот пакет доверенному лицу, которое королева за ним послала. Он вернулся на следующий день, чтобы сказать мне, что король и королева сохранят мне вечную благодарность за это сообщение».

Этот рассказ показывает, насколько дорожила французская королевская семья участием Екатерины. Возможно, что это участие давало им основание надеяться на какую-либо действительную помощь с ее стороны. Весьма вероятно, что, помимо Гримма, императрица сносилась с ними и другими путями. Во всяком случае известно, что она находилась в переписке с некоторыми из самых близких, самых преданных королю и королеве, лиц, как например, с маркизом де Булье. Как раз в начале лета 1791 года, когда подготовлялось бегство короля, в котором маркизу Булье предназначалась столь ответственная роль, шли переговоры о принятии его вместе с близким к нему генерал-майором Гейманом и несколькими офицерами на русскую службу. Екатерина настолько интересовалась этим вопросом, что сама точно обозначила в письме Гримму, через которого велись эти переговоры, те условия, на которых она согласна принять этих лиц на службу в русские войска; при этом были предусмотрены все подробности, вплоть до принятия в русскую армию и сыновей маркиза Булье с соответственными чинами. С другой стороны, русский посланник в Париже И.М. Симолин продолжал до последней возможности поддерживать отношения с королевской семьей, а одновременно Людовик XVI, не довольствуясь официальным представителем французского правительства при русском дворе, послал в Россию в мае 1791 года, с каким-то поручением личного характера, молодого де Сомбреля, который был принят Екатериной чрезвычайно благосклонно.

Тут мы подходим к одному в высшей степени любопытному вопросу, до сих пор еще не разрешенному, – вопросу об участии императрицы Екатерины в подготовке бегства королевской семьи из Парижа. Французский историк Рамбо считает весьма маловероятным, чтобы Екатерина была непричастна к этому заговору, и нужно сказать, что имеется целый ряд веских доводов, до некоторой степени оправдывающих подобное утверждение.

О том, что Екатерина была осведомлена, и даже довольно подробно, о планах удалить короля из взбунтовавшейся столицы и что она с своей стороны вполне одобряла подобные планы, в этом не может быть никакого сомнения. Еще 25 сентября 1789 г. она говорит Храповицкому: «Я предпочитала бы видеть его (короля французского) изгнанным из Версаля, но заключенным в Меце. Тут бы дворянство к нему пристало». 1 июня 1791 года она в шутливой форме касается того же вопроса в письме к Гримму, который в то время собирался ехать из Парижа лечиться в Германию. «Покидая Содом и Гоморру, вы поступили бы очень хорошо, увезя с собою и даже положив к себе в карман, если возможно, короля французов, чтобы он добрался целым и невредимым, по крайней мере, до границы своего королевства. Там вы передали бы его самому господину де Булье или какому-либо другому благомыслящему лицу, дабы он оберег его христианское величество от всех несчастий, которые, как нам кажется, ему угрожают; и хотя мы никогда ни одной минуты не дрожали за самих себя, мы всякий день нашей жизни уже почти три года дрожим за нашего большого друга Людовика XVI, за королеву, его супругу, и за его дорогих детей, и были бы рады знать, что они находятся вне Парижа». А несколько времени спустя после злополучного бегства в Варенн, 14 сентября 1791 г., Безбородко, бывший в то время ближайшим сотрудником Екатерины по делам иностранной политики, пишет своему племяннику князю Виктору Павловичу Кочубею: «Письмо ваше дошло в такое время, когда уже у нас помышляемо было о средствах к пособию государю и его семейству, угнетенным взбунтовавшимися его подданными».

Интересно отметить, кстати, что, по свидетельству английского посланника в Петербурге Витворта, Екатерина неоднократно заявляла, что, «если бы король французский оказался вынужденным искать пристанища в чужих странах, она считала бы наиболее славным деянием своего царствования принять его в своих владениях».

Но обратимся к фактам самого бегства. 21 июня 1791 г. утром Париж с изумлением узнал, что король, королева, их дети и принцесса Елизавета таинственным и непонятным образом исчезли из Парижа, не замеченные стражей, охранявшей все входы и выходы Тюильрийского дворца. Известие это, распространившееся с удивительной быстротой по всему городу, вызвало необычайное смятение. Со всех концов столицы людской поток под влиянием какого-то стихийного порыва направился к Тюильри, и скоро площадь перед дворцом и все прилегающие улицы, набережные и мосты были запружены бурной, взволнованной толпой. Кое-кому удалось проникнуть и во дворец, но внутри все вели себя чинно, с любопытством осматривая опустевшие королевские покои. В 9 часов утра открылось заседание Национального собрания под председательством Богарне. Ввиду исключительных обстоятельств собрание решило заседать непрерывно. Никто не знал, куда направился король. В пограничные пункты были посланы гонцы с приказанием никого не пропускать через границу и задержать короля, где бы его ни обнаружили. Наконец, после томительного ожидания, только поздно вечером следующего дня пришло известие, что беглецы задержаны в Варенне. Сейчас же собрание послало туда трех своих членов, чтобы вернуть короля и его семью в Париж. Тем временем стало известно, что королевская семья выехала из Парижа с паспортом, выданным министром иностранных дел на имя баронессы Корф с детьми и слугами. «Двое депутатов потребовали, – пишет очевидец[20], – один, чтобы г. де Морморен был арестован, другой, чтобы он был доставлен в собрание под стражей, что и было приказано сделать. Когда г. де Монморен появился в собрании, его стали расспрашивать о паспорте баронессы Корф, о которой он заявил, что он ее не знает. Он прибавил, что он не может знать, являются ли имена, на которые испрашиваются паспорта, истинными или вымышленными, и заметил, что если бы он (сознательно) выдал подложный паспорт королю, чтобы способствовать его побегу, он сам либо уехал бы раньше него, либо последовал бы за ним. Против такого ответа ничего нельзя было возразить; но собрание этим не удовлетворилось: четыре комиссара были назначены, чтобы проверить факт выдачи паспорта по реестрам ведомства иностранных дел. Когда ясно была доказана невиновность г. Монморена, об этом поспешили заявить во всеуслышание, потому что народ был бы рад расправиться с министром и со времени бегства короля угрожал его жизни и его дому. Монморен отделался страхом, и все ограничилось тем, что в течение нескольких дней сильная стража должна была охранять его личность».

Обстоятельства этого дела, как выясняется из произведенного дознания и из дошедшей до нас переписки, были таковы. В Париже уже около 20 лет проживала баронесса Анна-Христина Корф, вдова барона Франгольда Корфа, полковника Козловского полка, убитого в 1770 году при штурме Бендер. Она была дочерью петербургского банкира Штегельмана, и ее мать, г-жа Штегельман, жила вместе с нею[21]. Обе они, как дочь, так и мать, были русскими подданными, но так как они вращались преимущественно среди членов шведской колонии в Париже и в особенности были дружны с известным графом Ферзеном, шведом, состоявшим на французской службе, другом и поклонником королевы, то многие считали их шведками. Были ли у них какие-либо личные непосредственные отношения к Марии-Антуанетте, или они являлись только орудием в руках Ферзена, сумевшего их заразить своим рыцарским преклонением перед несчастной королевой, мы не знаем. Во всяком случае, паспорт, с которым королевская семья выехала из Парижа, был получен благодаря им. «В первых числах этого месяца, – читаем мы в донесении М.И. Симолина вице-канцлеру графу Остерману, от 27 июня 1791 г., – г-жа Корф… просила меня через посредство одной особы доставить ей два отдельные паспорта, один для нее, а другой для г-жи Штегельман, ее матери, на проезд во Франкфурт. Я передал эту просьбу, на письме, господину де Монморену, и он тотчас же приказал приготовить паспорта и переслать их ко мне. Несколько дней спустя г-жа Корф написала мне, что она, уничтожая разные ненужные бумаги, имела неосторожность бросить в огонь и свой паспорт и просила меня достать другой такой же. Я в тот же день снесся с секретарем, заведующим выдачей паспортов, приложив ее записку к своему письму, и он заменил мнимо сгоревший паспорт другим. Не моя вина и не вина г. Монморена, если г-жа Корф отдала свой паспорт для такого употребления, к какому он не предназначался и которого мы далеко не могли предвидеть. Так как в печатных известиях, появившихся об этом событии, г-жа Корф названа была шведкой, то я счел себя вправе восстановить истину в письме, которое я написал г. де Монморену и напечатал в газетах, и копию с коего позволяю себе при сем приложить, равно как и копию письма г-жи Корф, в котором она выражает свое огорчение по поводу своей неосторожности. Я нисколько не сомневаюсь в том, что предубеждение, которое могло составиться в публике на мой счет, рассеется само собою». В письме к министру иностранных дел Монморену, Симолин, объясняя, почему он счел невозможным отказать баронессе Корф в маленьком одолжении, заявлял, что он с нею и ее матерью не только не был близко знаком, но даже вообще никогда не имел чести их видеть. «Каждый согласится, – писал он далее, – что я не мог подозревать, что мое поведение может дать повод к малейшему косвенному обвинению ни против вашего сиятельства, ни против меня, несмотря на то что этот второй паспорт был использован, по-видимому, столь опрометчивым образом». В ответ на свое донесение, к которому, как мы видели, была приложена копия письма к Монморену, Симолин получил от вице-канцлера весьма резкую отповедь. «Прежде всего, я должен заметить, – пишет граф Остерман, – что императрица предпочла бы, чтобы в подобных обстоятельствах, которые, конечно, заслуживают особого внимания со стороны всех государей, вы выждали получения инструкций отсюда, прежде чем входить в какие бы то ни было сношения с тамошним министром иностранных дел, который после отъезда короля, при котором единственно вы были аккредитованы, не считается более уполномоченным для того, чтобы вести переговоры с вами. Поэтому Ее Величество не одобряет того как бы оправдания, с которым вы признали нужным обратиться к г. Монморену по поводу паспорта, о котором вы его просили и способ использования которого путем передачи его в руки короля вы назвали „опрометчивым“. Этот эпитет настолько мало приложим к тому случаю, о котором идет речь, что если бы даже вы достали подобный паспорт с действительным намерением услужить наихристианнейшему королю и тем способствовать его безопасности, подобный поступок был бы во всех отношениях приятен Ее Величеству… Вместе с тем Ее Величество предписывает вам, милостивый государь, сообразовать ваши поступки с поступками тех иностранных послов, которые окажутся наиболее привязанными к королю, не отказываясь даже действовать с ними сообща во всем, что они признают нужным предпринять в пользу Его Величества».

Точка зрения императрицы проявляется в этом документе с достаточной ясностью, но вместе с тем возникает вопрос, как вообще следует относиться к этой переписке, и не вправе ли мы предположить, что донесение И.М. Симолина является только официальным документом, предназначенным для вице-канцлера, который, как мы видели выше, был лишь «соломенной чучелой», не посвященной во все тайны политических интриг и личных отношений Екатерины к иностранным государям, тогда как в действительности Симолин имел совершенно определенные секретные инструкции и потому действовал вполне сознательно, отлично зная, для кого предназначается второй паспорт.

Подтверждение этой догадки мы находим, между прочим, в записках того же очевидца, о котором мы упомянули выше, который лично встречался с Симолиным при версальском дворе. Упомянув о том, что произведенное комиссарами Национального собрания дознание показало, что паспорт г-же Корф был выдан по ходатайству Симолина, он продолжает: «Это обстоятельство дало мне объяснение, правда, запоздалое, тому необычайному и отменному приему, который был оказан королевой и принцессой Елизаветой во время карточной игры этому посланнику, с которым они раньше никогда не разговаривали. Этот г. Симолин был человеком довольно дурного поведения, малоуважаемым. Королева его ненавидела, я это знал, она сама мне это сказала. Я так был поражен этим отличием, что я в тот же вечер сказал об этом нескольким лицам из моих друзей. Я приписал это не его отъезду, о котором, впрочем, постоянно глухо говорили, но секретному и благоприятному для их величеств поручению российской императрицы».

Мы видим, таким образом, что и у одного из современников, близко стоявшего к действующим лицам этой драмы, создалось впечатление, что русский посланник был причастен к этому делу и что он поступал на основании указаний самой императрицы.

Арест Людовика XVI и его семьи, переодетых в буржуа. Художник Т.Ф. Маршалл

Сведения о бегстве короля, при этом сперва с совершенно фантастическими подробностями, были получены Екатериной II 29 июня. Двор в этот день находился в Петергофе, где торжественно праздновались именины цесаревича. В дневнике Храповицкого под этим числом записано: «Ее Величество сказывать изволила, по уведомлению Алопеуса[22] из Берлина, что король французский, в препровождении 8 тысяч дворян, с королевою и всей фамилией 9/20 июня выехал из Парижа и достиг Mont-Denis, должно быть Monmedy». Сведения эти исходили от графа д'Артуа, сообщившего их барону Роллю, своему агенту в Берлине, от которого их и узнал Алопеус. Екатерина ликовала. Она сейчас же уведомила об этом собственноручными письмами принца Нассау-Зигена и французского эмигранта Сенак-де-Мельян. Но, увы, через несколько часов другой курьер привез опровержение. «К вечеру узнали, – пишет Храповицкий, – что король восемь тысяч с собою не имел, ехал переодетый, под чужим именем, и на пути опознал их почтмейстер в Сен-Менеху, а на соседней почтовой станции в Варенне муниципалитет и национальная гвардия их поворотили в Париж».

Маркиз де Булье счел долгом представить Екатерине подробный доклад о мерах, принятых им для содействия бегству короля, и о причинах, вызвавших неуспех этого предприятия. Екатерина приняла его объяснения довольно сухо; раз бегство не удалось, следовательно, что бы он ни говорил, меры были недостаточны, пишет она Гримму. Впрочем, она немедленно ответила маркизу де Булье. «Переписывал набело письмо к маркизу Вульи (sic!), которое и подписано», – заносит в свой дневник Храповицкий под 16 сентября. Письмо это, к сожалению, до нас не дошло; быть может, оно могло бы пролить некоторый свет на занимающий нас вопрос. «Оно не заключает важности, – продолжает Храповицкий, – потому что прежде отзыва ее величества о принятии его в нашу службу он вступил в шведскую». Маркиз де Булье действительно переменил свои намерения и предложил свои услуги Густаву III. Со своей стороны, Екатерина отнеслась к этому в высшей степени хладнокровно: «Я очень опасаюсь, что голова маркиза де Булье получила жестокий удар вследствие неудачи бегства короля, – пишет императрица, – но он волен поступать на какую службу ему угодно; что касается меня, то я от этого не выиграю и не потеряю, потому что дела у меня пойдут без него так же, как они шли раньше». На этом и закончились, насколько известно, отношения между российской императрицей и одним из главных устроителей злополучного бегства французской королевской семьи. Нельзя не отметить, что самый факт представления маркизом де Булье упомянутого доклада является весьма показательным. Таким образом, если имеющиеся документы и не позволяют определенно утверждать, что императрица принимала участие в заговоре, имевшем целью спасти французского короля с его семьей, то во всяком случае не подлежит сомнению, что она весьма близко стояла к этому делу и всецело ему сочувствовала.

Что касается причин его неудачи, то Екатерина приписывает главную вину не столько внешним обстоятельствам, сколько нерешительному характеру самого Людовика XVI. «Я думаю, – пишет она, – что наибольшее затруднение для бегства короля заключалось в нем самом».

Драма эта имела еще своеобразный эпилог. Четыре года спустя, когда ни короля, ни королевы не было более в живых, мы снова, уже в последний раз, слышим про баронессу Корф и г-жу Штегельман. Эти две русские дамы, снабдившие французскую королеву теми паспортами, с которыми она бежала из Парижа, оказывается, не ограничили своей помощи только этим, они в то же время одолжили королю, чтобы способствовать его бегству, очень значительные денежные средства: точная сумма неизвестна, но, по некоторым сведениям, они рискнули пожертвовать для несчастного монарха чуть ли не всем своим состоянием. И вот в 1795 г., будучи в крайне стесненном положении, они в Вене обращаются к австрийскому императору с просьбой о возмещении им тех сумм, которые они некогда предоставили в распоряжение французской королевской семьи. Граф Ферзен, по-прежнему принимающий живое участие в их судьбе, из Стокгольма, пишет Екатерине II, прося ее поддержать их ходатайство перед императором. «Ваше Величество без сомнения согласитесь, – говорит он, – что их поведение заслуживает уважения и что не следует, чтобы привязанность и преданность к государям, особенно в настоящее время, оплачивались бедностью или нуждою». Дело это почему-то затянулось, и только после вторичного письма Ферзена почти год спустя, в марте 1796 года, Екатерина ответила ему, что ею сделано распоряжение, «чтобы было приказано посланнику моему в Вене принять в их делах участие и стараться помочь успеху их домогательств». Чем кончилось это дело, удалось ли баронессе Корф и ее матери получить какие-либо суммы от венского двора, мы не знаем. Имя этих двух женщин, промелькнувшее на страницах истории, после этого окончательно скрывается с горизонта, и дальнейшая судьба их, по-видимому, остается до сих пор неизвестной.