Между имперскими князьями, владения которых были расположены на левом берегу Рейна, и французской королевской династией издавна существовали тесные отношения. Со времен Людовика XIV эти князья привыкли служить проводниками французского влияния в имперских делах, получая за это щедрые субсидии от французского двора. Они также охотно предоставляли право французскому двору вербовать солдат на своих территориях, и некоторые из наиболее преданных королевскому дому полков состояли сплошь из уроженцев Прирейнской области, как показывают самые их названия: Royal Allemand, Royal-Deux Ponis, Royal Saarbrück и т. д. Высшие классы увлекались французской литературой, французской философией, французскими модами. Понятно, что с самого начала революции некоторые французские семьи направились в эти края. Все же до 1791 года эмиграция в Прирейнскую область не принимала очень широких размеров. Она значительно усилилась только после переселения сюда герцога Конде и графа д'Артуа.

Курфюрст архиепископ Трирский, Климент-Венцеслав – сын польского короля Августа III и, следовательно, родной брат матери Людовика XVI, был верным другом французской королевской семьи. Он был очень польщен, что его блестящий племянник, граф д'Артуа, выразил желание поселиться в его владениях. Торжественный въезд графа д'Артуа в Кобленц, резиденцию курфюрста, состоялся вечером 15 июня 1791 г. Принц, окруженный свитой в 60 человек, среди которой первое место занимал Калонн, прибыл по Рейну на посланном за ним роскошном гребном судне. На берегу его ожидали представители курфюрста и вся французская колония Кобленца во главе с французским посланником, графом де Верженном, и с только что прибывшим по вызову графа д'Артуа из Валансьена графом Валентином Эстерхази. Кстати сказать, щекотливым было положение французского посланника: конечно, он явился приветствовать брата своего короля, но ведь всем было известно, что этот член королевской семьи является непримиримым врагом того самого правительства, законным представителем которого состоял посланник; известно было также, что он занят составлением обширного заговора против этого правительства и надеется при помощи иностранных войск вторгнуться во Францию.

При громких приветственных кликах толпы, при громе пушечных салютов граф д'Артуа отбыл во дворец; там во дворе был расставлен почетный караул, а при входе во дворец его встретил курфюрст, окруженный своими близкими. После парадного ужина именитый гость со всей его свитой был отвезен в загородный замок Шенборнлуст, всецело предоставленный курфюрстом в его распоряжение. Этот замок представлял собою внушительное трехэтажное здание постройки середины XVIII века с многочисленными роскошными апартаментами и домовой церковью. За ним простирался обширный старинный парк. В конюшнях можно было разместить лошадей целого полка. Словом, замок был вполне приспособлен для того, чтобы служить резиденцией члена царствующей династии, и давал возможность широко развернуть придворный церемониал. Все расходы по содержанию своего племянника и его свиты курфюрст взял на свой счет. Он предоставил белье, посуду, серебро; провизия для стола, вино, дрова, корм для лошадей – все доставлялось бесплатно. При замке состоял многочисленный штат прислуги, в том числе не менее 20 поваров. Сверх того, в распоряжении графа д'Артуа находилась стража в 40 человек, а также 12 лошадей для сношения со столицей.

Курфюрст архиепископ Трирский, Климент-Венцеслав. Неизвестный художник

Не успел граф д'Артуа устроиться в новой обстановке, как пришло письмо от одного из агентов принца в Брюсселе, что там, на основании полученных от графа Прованского сведений, со дня на день ожидают известия о выезде короля из Парижа и что, по-видимому, король шведский, находящийся в Ахене, состоит в курсе этого дела. Это письмо вызвало большое волнение в Кобленце. Граф д'Артуа немедленно поручил графу Эстерхази отправиться в Ахен, чтобы переговорить с Густавом III и затем постараться пробраться к королю и передать ему, что брат его всецело ставит себя в его распоряжение. Два дня спустя после отъезда Эстерхази, рано утром 24 июня, курьер привез графу д'Артуа письмо от графа Прованского из Монса, в Бельгии, б котором тот извещал его, что в ночь с 20-го на 21-е король и королевская семья покинули Париж, направляясь в Мец, Граф Прованский писал далее, что он сам, точно так же, как и его супруга, в ту же ночь выехали из Парижа разными дорогами; супруга его прибыла в Турне, он сам благополучно достиг Монса, откуда он собирается в Брюссель, чтобы там ожидать распоряжений короля. Недолго думая, граф д'Артуа в тот же день выехал в Брюссель, надеясь там встретиться с обоими своими братьями.

В своих мемуарах Эстерхази оставил нам описание своей поездки, рисующее чаяния и разочарования эмигрантов. «Прибыв в Ахен, – пишет он, – я явился к шведскому королю, с которым имел продолжительный разговор. Он прямо не подтвердил известия об отъезде короля, но я ясно увидел, что он думает, что король уехал. Он меня уверил в своем желании содействовать восстановлению его на престоле предков и сказал, что он рассчитывает на поддержку российской императрицы, что до сих пор он был ее врагом, а теперь стал ее верным рыцарем и что ему известны ее чувства по отношению к происходящей во Франции революции. Повидав герцога Авре (одного из агентов принца), который тоже знал об отъезде короля, я 23-го вечером выехал в Брюссель, куда прибыл 24-го в час дня. Там отъезд короля не составлял уже тайны. Граф Прованский проехал через Монс, а его супруга – через Турне без всяких затруднений. Среди многочисленных французов, проживающих в Брюсселе, царила самая необузданная радость. Только эрцгерцогиня Мария-Христина (правительница Нидерландов), к которой я явился немедленно по прибытии, показалась мне сильно обеспокоенной отсутствием каких-либо известий о короле: говорили, что он направился в Люксембург через Мальмеди, а между тем курьеры, которых она послала по этой дороге, не возвращались. Когда я выразил желание выехать немедленно, она меня уговорила дождаться возвращения хотя бы одного из этих курьеров, чтобы не ездить понапрасну, а вечером, когда я собирался пойти ужинать к герцогу де Вилекье, мне сказали, чтобы я пришел во дворец. Я прибыл туда; там я нашел эрцгерцогиню в слезах, она дала мне прочесть письмо коменданта Люксембурга, который ей сообщал, что король был арестован в Варенне в полночь.

Это известие было подтверждено курьером генерала Моттеля, который прибавлял, что короля доставили в Париж. Уныние и печаль овладели всеми». 25-го прибыли в Брюссель граф Прованский и его супруга. Почти одновременно прибыл и граф д'Артуа. Встреча их после долгой разлуки носила очень сердечный характер. Тревога об участи короля сблизила обоих братьев.

Первое время среди съехавшихся в Брюсселе эмигрантов царила полная растерянность. Думали о решительных выступлениях, надеялись, что император, узнав, что королевская семья фактически находится в плену, произведет военную демонстрацию на границе, но, к сожалению, распоряжение о передвижении войск запоздало, а других средств в руках эмигрантов не было.

Первая роль теперь очевидно должна была перейти к графу Прованскому, как старшему. К тому же стало известно, что Людовик XVI в момент отъезда из Парижа выразил желание, на случай если он будет арестован, возобновить выданные им в прежнее время своему брату и впоследствии им отмененные полномочия на ведение переговоров с иностранными державами. На этом основании граф Прованский потребовал от Бретеля, чтобы гот сдал ему те полномочия, которые имелись у него, но натолкнулся на категорический отказ. Бретель находил невозможным признать свои полномочия отмененными, иначе как по приказанию самого короля. Полученные им несколько времени спустя письма от Людовика XVI показали, что в этом отношении он был прав: король писал ему, что продолжает считать его своим единственным представителем, аккредитованным при иностранных дворах. По мысли Людовика XVI Бретель должен был работать в полном согласии е принцами, которые только через него должны были получать указания короля; собственной же инициативы своих братьев Людовик, несомненно, опасался, и в особенности не доверял лицам, их окружающим, как Калонну и Конде. Но принцы совершенно не желали подчиняться намерениям короля, и таким образом, в связи с этим вопросом о полномочиях, еще больше обострился разлад между монархом и защитниками монархической идеи за границей. Крайние роялисты, в том числе и Калонн, не скрывали даже такого взгляда, что о неудаче бегства короля особенно скорбеть не следует, потому что если бы Людовик XVI взял власть в свои руки, он, пожалуй, под влиянием «умеренных» согласился бы на всякие уступки, вроде установления парламентского режима, да еще с двухпалатной системой, что являлось особенно ненавистным, теперь же ничего подобного не было оснований опасаться. Так постепенно у некоторой части эмиграции забота о спасении короля отходила на задний план; мысль о спасении носителя монархической власти постепенно заменялась мыслью о восстановлении принципа абсолютной монархии. Теперь король был в плену у революционеров, он был лишен возможности свободно проявлять свою волю, следовательно, с исходящими от него распоряжениями не следовало больше считаться. Фактически носителем королевской власти являлся в силу этих обстоятельств граф Прованский. Под влиянием подобных соображений последний, невзирая на то что король формально не был лишен своей власти, что акты управления по-прежнему совершались его именем, задумал объявить себя регентом, т. е. присвоить себе звание, права и обязанности которого он при данных условиях совершенно не имел возможности осуществлять. Предварительно решено было, однако, запросить иностранные дворы, как они отнеслись бы к подобному шагу. Ответ получился отрицательный, и мысль эта временно была отложена.

Между тем дальнейшее пребывание в Брюсселе становилось неудобным. Большое скопление эмигрантов стало вызывать неудовольствие местного населения. Пора было возвращаться в Кобленц. На обратном пути принцы встретились с маркизом де Буйе, одним из организаторов неудачного бегства Людовика XVI. Отчаяние генерала не знало пределов; он только и думал, как бы отомстить мятежникам, осмелившимся задержать короля. Не помня себя, не думая о том, как его поступок может отразиться на судьбе короля, он послал Национальному собранию письмо, полное диких угроз. «Я знаю дороги, ведущие в Париж, – говорил он. – Я поведу туда иностранные войска, и от этой гордой столицы не останется камня на камне».

7 июля 1791 года оба принца торжественно въезжали в Кобленц. Они были встречены с теми же почестями, какие были оказаны графу д'Артуа при первом его прибытии. Сто французских офицеров верхом встретили их в расстоянии мили от города и сопровождали их до Шенборнлуста, куда вскоре явились их приветствовать французский посланник и именитые эмигранты. Вечер закончился торжественным приемом у курфюрста.

Начинался новый, наиболее блестящий, кобленцский период эмиграции. Блеск этот, конечно, был чисто поверхностный, мишурный, вернее сказать призрачный. Весь этот двор принцев, все эти эмигранты, занятые тщательным соблюдением тонкостей отжившего этикета и ревниво оберегающие привилегии своего ранга, в то время как в их отечестве все старое рушится и в страшных муках рождается новый строй, – все это производит впечатление каких-то призраков прошлого, невозвратно минувшего. На берега Рейна и Мозеля был перенесен в миниатюре прежний Версаль с его придворным церемониалом, с его пышными приемами, с его борьбой честолюбий, с его легкомысленными нравами, с его интригами, с его политическими салонами. Но все это была одна только внешность, были одни лишь формы, одни иллюзии, которым не соответствовало никакое реальное содержание. В действительности не было ни авторитета, ни власти, ни средств. Эмигранты жили, точно в каком-то заколдованном мире, не желая понимать смысла совершающихся вокруг них грозных событий. И для нас, знающих, как все это быстро промелькнуло и какой катастрофой закончилось, для нас эта последняя вспышка, этот мимолетный, не лишенный своеобразной красоты расцвет французского старого режима на чужой стороне получает какой-то особенный, трагический, почти жуткий оттенок.

Левую половину замка Шенборнлуст занимает граф Прованский, в правой половине поселились его супруга и граф д'Артуа, который живет на положении холостяка, так как его супруга осталась в Турине. Снаружи замок охраняется часовыми из состава полка де Рогана, в зеленых мундирах с черными отворотами; на парадной лестнице дежурят гренадеры-швейцарцы, в меховых шапках, вооруженные традиционными алебардами; перед входом в приемный зал стоят неподвижно два рослых гвардейца с саблями наголо. Дежурный камергер проверяет списки лиц, коим назначена аудиенция. «По количеству стражи и офицеров всех родов оружия, а также по многочисленности прислуги резиденция принцев напоминает двор могущественного монарха», – пишет один из офицеров Людовика XVI, посланный им в Кобленц. Принцы, учредив в Кобленце некое подобие правительства с собственными представителями при иностранных дворах, поспешили восстановить и придворные звания, и отряды телохранителей, и пажей, и мушкетеров, и в особенности различные полки с их изящными мундирами, командирами которых назначаются представители знатнейших семейств Франции. Формирование полков, впрочем, встречало известные затруднения. С одной стороны, родовитая знать с пренебрежением смотрела на мелкое поместное дворянство, и на этой почве нередко возникали недоразумения; что касается представителей буржуазии, то их просто не пускали в эти отборные войска. С другой стороны, было много желающих занимать офицерские места, но весьма мало желающих стать простыми солдатами, несмотря на то что добровольцам было обещано довольно большое жалование, которое первые месяцы действительно и выплачивалось. Наибольшие заботы причинял финансовый вопрос. Касса принцев хронически пустовала, полученные путем различных займов суммы быстро таяли. Чтобы спасти положение, изобретательный Калонн предложил гениальный план: продавать должности в армии по высокой цене; пусть лица, желающие быть зачисленными в командный состав, вносят соответственную сумму в кассу принцев. Деньги действительно стали поступать, но результаты для армии получились самые плачевные. «Все высшие должности в каждом отряде продавались в Кобленце за громадные деньги, – пишет один из современников, – подобный образ действий привел к тому, что на эти должности нередко попадали либо юноши, невежественные и легкомысленные, либо 70-летние старцы, которые раньше никогда не служили. На улицах Кобленца можно было видеть двойные полковничьи эполеты на плечах фатов или ветреных молодых людей, более способных управлять легким кабриолетом, чем вести в атаку кавалерийский эскадрон». И ненапрасно Калонна обвиняли в том, что он подобной мерой оттолкнул многих преданных слуг короля, которые за недостатком средств не могли внести спрашиваемой с них суммы.

Луи Станислас Ксавье, граф Прованский. Художник Жю Дюплесси

Во главе гражданского управления стоит совет, который собирается каждый день и в котором главную роль играет Калонн, кумир кобленцских эмигрантов. Он ведает всеми назначениями, от него зависят все милости: кто заручился его протекцией, может быть уверен в успехе; понятно поэтому, что перед ним все заискивают, все ему кадят. Граф д'Артуа слепо в него верит и подчиняется всем его указаниям. Граф Прованский во многом с ним не согласен, но он не желает обострять отношений, предпочитая идти по линии наименьшего сопротивления, и незаметно все более и более сам подчиняется влиянию Калонна. У последнего с утра толпятся посетители. Во время своего утреннего туалета он рассеянно выслушивает серьезные, иногда секретные доклады, не стесняясь присутствием своего камердинера и прочей прислуги. Тут же иногда устраивается импровизированное совещание и принимаются ответственные решения. Вечером он царит в салонах, окруженный своими многочисленными почитательницами, принимающими каждое его слово, как откровение. Другими влиятельными членами совета являются граф де Бодрель и монсеньер де Конзие, епископ Арабский. Граф де Бодрель, личный друг графа д'Артуа, креол по происхождению, изнеженный эпикуреец, тонкий ценитель живописи, меценат, усердный посетитель салона мадам Виже-Лебрен, сделал блестящую придворную карьеру благодаря своим интимным отношениям с любимицей Марии-Антуанетты, герцогиней де Полиньяк. Ему не нужно было добиваться, интриговать; он просто широко пользовался сыпавшимися на него благами. Помимо всяких внеочередных милостей, выражавшихся в громадных суммах, он получал крупное содержание, занимая в Версале высокую должность главного сокольничего. Гримм считает его лучшим великосветским актером-любителем в Париже. Дамы были от него без ума. «Есть только два человека, которые умеют говорить с женщинами, – пишет про него герцогиня д'Эпен, – это Лекен (известный трагик) на сцене, и граф де Бодрель в обществе». Все это, конечно, еще не делало его пригодным для занятия ответственной должности в совещании по важнейшим государственным вопросам. Впрочем, он обладал известным прирожденным, здравым смыслом и был искренне предан графу д'Артуа. Поэтому он неоднократно давал ему действительно хорошие советы и часто старался сдерживать его необдуманные порывы. В частной жизни он отличался необыкновенной добротой и беспечной щедростью. «Я в свое время столько раздавал милостыни, – говорил он среди бедствий эмиграции, – что, наверно, кто-нибудь и мне будет подавать милостыню до конца моих дней».

Совсем иной личностью был монсеньер де Конзие. Громадного роста, широкоплечий, с мощным голосом и резкими манерами, «гренадер в рясе», как его назвала впоследствии Екатерина II, он производил скорее впечатление демагога, чем царедворца. Чрезвычайно властный по характеру, он в свое время держал в страхе свою епархию и пользовался большим авторитетом среди подчиненнного ему духовенства, несмотря на вполне определенную репутацию «философа и вольнодумца, свободного от предрассудков». Его преобладающей страстью было честолюбие, он жаждал играть роль, для этого он сошелся с Калонном и поддерживал его стремления к активным действиям. Несмотря на кажущееся отсутствие лоска, он сумел приблизиться к графу д'Артуа. В совете голос его имел большой вес.

Жозеф Иасент Франсуа-де-Поль де Риго де Водрель. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

Менее заметными были другие члены совета, как маршал Брольи, которому было поручено заведование военными делами, и, наконец, совершенно бесцветная личность, барон Флаксланден, заведовавший под руководством Калонна дипломатической перепиской. Иногда к участию в заседаниях приглашался первый министр курфюрста барон Дюминик. Таков был состав совета в первое время пребывания принцев в Кобленце; впоследствии в него вошли и другие лица.

Утром, после обставленного соответствующим церемониалом «вставания» (petit lever), принцы либо занимаются с Калонном, либо дают аудиенции. Дни и вечера посвящаются приемам и другим светским обязанностям. По воскресеньям и четвергам происходят обеды у курфюрста в Кобленце примерно на 70 кувертов. К столу приглашаются по очереди все высшие военные и гражданские чины, а также мальтийские рыцари, покровителем которых состоит курфюрст. Хозяйкой на этих обедах является сестра курфюрста, принцесса Кунегунда, некрасивая, но крайне добродушная старая дева, имя которой служит неисчерпаемой темой для острот эмигрантов, которым оно напоминает имя одной из героинь сатирического романа Вольтера. В записках эмигрантки мадам де Фалезо мы находим следующее описание подобного приема. «Собираются в 2 часа, – пишет она, – приезжают принцы, обходят присутствующих. Затем все направляются в столовую. Стол очень хорошо накрыт, но самому не полагается прикасаться ни к одному блюду, вам их подают сзади одно за другим. Правда, что каждую минуту вам преподносят по блюду; на каждых двух приглашенных имеется по одному лакею. После обеда переходят в другую залу пить кофе. Затем выходят на прекрасную галерею, где собираются все те, которые не были удостоены приглашения к обеду, иногда в количестве до 900 человек. Туда же приходит курфюрст со своим братом и сестрой, а также граф Прованский и граф д'Артуа. В течение четверти часа они обходят присутствующих, разговаривая со всеми дамами; затем они садятся за игру. Обыкновенно бывает три партии: граф д'Артуа играет с принцессой Кунегундой в омбре; курфюрст, его брат и герцог Прованский составляют две другие партии с министрами, посланниками и их женами. Несколько минут спустя подают лимонад и оршад, как играющим, так и сидящим кругом принцев дамам. Здесь принято подходить и подсаживаться то к одному столу, то к другому; после чего удаляешься в ту часть галереи, где не играют, или идешь сделать визит гофмейстерине, сидящей за столом на другом конце зала. За кружком дам теснится множество французов, смотрящих на принцев взглядом участия и трогательного любопытства. Принцы и весь их двор одеты в мундиры, что действительно придает этому двору вид военный и внушительный. Принцы проявляют крайнюю обходительность и любезность, точно так же, как курфюрст и принцессы. После приема принцы возвращаются к себе домой, и курфюрст непременно каждый раз провожает их до низу лестницы и до их карет».

По вторникам граф Прованский и граф д'Артуа в свою очередь принимают у себя курфюрста. На эти приемы приглашается местное дворянство, а также те французы, которые были представлены принцам. «За обедом бывает не так натянуто, как у курфюрста; разговаривают больше и чувствуют себя более непринужденно… После обеда и кофе садятся за игру; является „толпа“ (т. е. те, кто не удостоился приглашения к столу). Принцам представляют тех, кто имеет на это право… В общем, церемониал примерно такой же, как в резиденции у курфюрста, с тем только исключением, что нужно оставаться до конца игры, и что дамы не ходят от одного стола к другому, так как принцы сами обходят дам до начала и после конца игры». Принцы вообще оказывают широкое гостеприимство своим соотечественникам. Помимо этих больших приемов, у них и во все другие дни недели стол накрыт на несколько десятков приборов.

Летом хорошо в Шенборнлусте с его громадным парком, но зимою за городом скучно, и принцы с осени нанимают в самом Кобленце у герцога Лейнингена его дворец Лейенгоф, а свою свиту и свой совет помещают в соседнем, так наз. германском доме, принадлежащем тевтонским рыцарям.

В Кобленц каждый день приезжают новые группы эмигрантов, из которых многие – с сравнительно значительными средствами. Всем этим людям, вырванным из своей обычной обстановки, в сущности, нечего делать, все живут надеждами на лучшее будущее, все жаждут известий, которые подтвердили бы эти надежды. Все это создает потребность встречаться, обмениваться новостями; конечно, обстановка не та, средства не те, что были раньше, но люди все те же, тот же свой, замкнутый, версальский кружок, который в изгнании только еще строже охраняет свою исключительность; тон разговора такой же легкий и изящный, нравы по большей части столь же легкомысленны.

Карл Фридрих Вильгельм, князь Лейнингенский. Неизвестный художник

Только немногие имеют возможность принимать у себя примерно так же, как раньше. Особенной известностью пользуются обеды мадам де Калонн. Они славятся не только изысканностью своих блюд – у нее лучший повар в Кобленце, – но и тщательным подбором приглашенных. В большинстве домов приглашают к скромному ужину или к чаю.

Наружно между графом Прованским и графом д'Артуа установились хорошие отношения, но приближенные знают, что в действительности братья относятся друг к другу без особой симпатии. По вопросам политическим взгляды их нередко расходятся. На самом деле трудно представить себе двух братьев, более несходных и по внешности, и по характеру, чем эти два принца. Граф д'Артуа, стройный, изящный, подвижной, несомненно, обладал даром с первого раза очаровывать окружающих. Человек крайне поверхностный и пустой, он в молодости вел самый легкомысленный образ жизни, будучи одним из предводителей той золотой молодежи, похождения которой заполняли светскую хронику версальского двора. Обстоятельства выдвинули его на политическое поприще, и он с необыкновенной самонадеянностью взялся за дело, к которому совершенно не был подготовлен, уверенный, что он легко справится с мятежниками и скоро с торжеством вернется на родину. В нем было мало выдержки и последовательности, зато необычайное упрямство. Он упорно держался самых крайних, самых узкореакционных взглядов, высокомерно отстраняя советы более благоразумных лиц. «Он всегда говорил и никогда не слушал других, кроме как для того, чтобы выслушать похвалу своим взглядам или своему поведению». На словах он не отступал ни перед чем, но на деле у него по большей части не хватало мужества довести дело до конца, и в решительную минуту он предпочитал уклониться. Несмотря на убедительные призывы его сторонников, на которые он со своей стороны отвечал пышными фразами о своей готовности пожертвовать собой, как-то всегда выходило так, что ему что-либо препятствовало принять участие в активных выступлениях роялистов. Но в главах своих приближенных он оставался рыцарем, не запятнавшим себя ни одним компромиссом. Граф Прованский так однажды и выразился про своего брата, когда они разошлись по какому-то вопросу, и в совете колебались, чье мнение принять: «Какое же может быть сомнение, – сказал он не без иронии, – мой брат „чист“, а я – нет».

Действительно, граф Прованский был человек совсем иного склада. Смолоду тучный, отяжелевший, чрезмерно полнокровный и склонный к подагре, обладавший к тому же необыкновенным аппетитом, он уже в силу своих физических свойств был малоподвижен; к тридцати годам он уже не мог сесть на лошадь без посторонней помощи и ходил, переваливаясь с ноги на ногу. В то время как его младший брат порхал по Парижу в погоне за удовольствиями, он предпочитал заниматься у себя в кабинете или вести беседы преимущественно на литературные темы. Граф Д'Артуа был известным донжуаном, граф Прованский в юности совершенно не увлекался женщинами, а его позднейшие увлечения носили, по словам современников, довольно платонический характер. В королевской семье за ним давно установилась репутация самого умного из братьев, и когда Людовику XVI предлагали на разрешение какой-нибудь сложный вопрос, он с неизменным добродушием говорил: «Об этом нужно спросить моего брата, графа Прованского». Несомненно, он был умнее и гораздо образованнее своих братьев, но эта образованность носила особый характер – правильнее было бы ее назвать начитанностью. Он, главным образом, считался знатоком литературных вопросов, в особенности всех тонкостей стиля и стихосложения, гордился своим знанием латинских авторов, которых мог без конца цитировать, и любил щеголять своими «просвещенными» взглядами. Проникнутый сознанием своего достоинства, всегда ровный и спокойный, он в обращении был неизменно любезен, но крайне сдержан. В противоположность своему бесценному брату, он очень заботился о своей репутации и старался приобрести популярность среди широких слоев населения. Еще до революции, во время собрания нотаблей, в котором он принимал участие, он выказал готовность до некоторой степени пойти навстречу новым веяниям, да и впоследствии признавал необходимость известных реформ. Было ли это искреннее убеждение, или желание показать свой «просвещенный» образ мыслей, трудно сказать. Недаром император Иосиф II называл его «существом, не поддающимся определению». Уверенный в своих государственных способностях, он среди вынужденного бездействия лелеял честолюбивые мечты. Известно, что рождение дофина явилось для него большим ударом. Говорили, будто он был не чужд тому потоку пасквилей и сатирических песен и стишков про королеву, которые так много способствовали подрыву ее репутации. Впоследствии, когда авторитет короля поколебался, носился слух, будто он даже намеревался его устранить и провозгласить себя регентом, но это обвинение остается недоказанным. Среди известной части эмиграции в Кобленце он был встречен с недоверием. Самый факт благополучного бегства графа Прованского вызывал подозрения. Если ему удалось бежать, то не потому ли, что он находился в тайных сношениях с вожаками революции и выдал им тайну отъезда короля? В этом отношении шли еще дальше. «Мы знали, – рассказывает в своих записках эмигрант Прадель де Ламаз, – что прежняя ложа „Трех Братьев“ возобновила свои действия в Кобленце; шепотом передавали, что она продолжала оставаться в непосредственных сношениях с одной из важных лож Парижа, и называли даже имя того, который будто бы состоял корреспондентом графа Прованского; это был не кто иной, как изверг Робеспьер». Это, очевидно, совершенно вздорное обвинение характерно для той атмосферы, которая господствовала среди некоторых кругов эмиграции[11], Но и помимо таких нелепостей, граф Прованский давал достаточно поводов для нареканий: его осторожность, его желание путем дипломатических переговоров основательно подготовить замышляемое предприятие, казались по сравнению с беспечной стремительностью его брата, только излишней медлительностью, понапрасну тормозящей дело. Таким образом, в самом Кобленце создавалось как бы два течения, две разные группы.

Расхождение между обоими братьями еще усугубилось впоследствии ввиду различия их взглядов на вопросы иностранной политики. В то время как граф д'Артуа возлагал надежды на поддержку английского правительства, граф Прованский, относившийся к англичанам с большим недоверием и считавший их коренными врагами Франции, склонен был в своих политических расчетах опираться скорее на родственный испанский двор. Выражаясь современным языком, это были две разные политические ориентации.

Но, помимо этих двух групп, в эмиграции существовала еще третья, критически относившаяся ко всему, что происходило в Кобленце: это были герцог Конде и его приверженцы, находившиеся в Вормсе. Каждое из этих трех течений имело свой центр; такими центрами, согласно доброй старой традиции, являлись политические салоны; это были салон фаворитки графа Прованского, графини де Бальби, салон любовницы графа д'Артуа, графини де Поластрон, и салон подруги герцога Конде, герцогини Монакской.

Графиня Анна де Бальби была женщина чрезвычайно властная, энергичная и деятельная. Урожденная де Комон Ла Форс, она принадлежала к одному из стариннейших французских дворянских родов. В семнадцать лет она вышла замуж за знатного генуэзца, состоявшего на французской службе, графа де Бальби, с которым вскоре разошлась при довольно скандальных обстоятельствах, давших обильную пищу сплетням версальского двора. Будучи назначена одной из придворных даме графини Прованской, она быстро сумела стать любимицей принцессы, которая вне очереди продвинула ее на один из первых постов яри своем дворе. Но графине де Бальби недостаточно было приобрести расположение графини Прованской, не имевшей веса при дворе; гораздо важнее было покорить ее супруга, первого принца крови. Последний имел репутацию человека, довольно равнодушного к женским чарам, но это препятствие не остановило графиню, и в скором времени она достигла своей цели. По-видимому, граф Прованский ценил в ней не только изящную, грациозную женщину, но также, в особенности, остроумного и интересного собеседника, способного понять все тонкости его острот и эпиграмм и поддерживать с ним живой, занимательный разговор. Графиня де Бальби не была красавицей, но подвижные; выразительные, хотя далеко не правильные черты ее лица, ее живые карие глаза, ее грациозная походка, ее прелестная фигура делали ее, по отзыву современников, необыкновенно привлекательной. Отношения, установившиеся между нею и графом Прованским, не составляли тайны: он обставил ее с большой роскошью, у нее был прелестный особняк в Версале, рядом с королевским парком, и великолепные апартаменты в Люксембургском дворце. При этом, несмотря на близость к графу Прованскому, она, как это ни странно, продолжала пользоваться благосклонностью его супруги. В годы, непосредственно предшествующие революции, по мере того как сгущаются тучи на политическом горизонте, графиня де Бальби начинает увлекаться политикой. Не довольствуясь положением избалованной фаворитки графа Прованского, она постепенно становится как бы его политическим агентом: ее жажда деятельности, ее склонность к интригам находят полное удовлетворение на этом поприще. В ее салоне собираются лица, известные своим критическим отношением к политике Людовика XVI и враждебно настроенные к Марии-Антуанетте. Уже во время собрания нотаблей среди этих лиц затрагивается вопрос о провозглашении графа Прованского регентом, в случае если Людовик XVI вынужден будет отказаться от престола. В начале революции графиня де Бальби ездит с какими-то таинственными поручениями в Брюссель и в Лондон. В Лондоне она, по-видимому, ведет какие-то переговоры с Калонном. Наконец, видя, что в Париже положение становится безнадежным, она подготовляет бегство графа Прованского за границу. Сама она покидает Париж за несколько дней до него и ожидает его в Монсе.

По прибытии в Кобленц граф Прованский поселяет графиню де Бальби в замке Шенборнлус, как придворную даму своей супруги, и скоро салон графини становится самым модным и самым влиятельным салоном в Кобленце. Ее многие ненавидят за ее интриги, и в особенности за ее злой, несдержанный язык, за спиной ее всячески бранят и рады распространять про нее разные сплетни. Но она относится к этому совершенно равнодушно: она знает, что пользуется неограниченным доверием графа Прованского, что он ничего не предпримет без совещания с ней, а что касается до остальных, то, что бы они ни говорили, вечером они будут добиваться чести появиться в ее салоне. Эмигрант граф де Нейльи, который в то время был совсем молодым человеком, описывает в своих воспоминаниях, как проводились вечера у мадам де Бальби: «Там всегда был отличный ужин, – пишет он, – и Месье[12] всегда туда приходил. Там очень веселились, и я кончил тем, что проводил там все вечера. Каждый вечер, окончив свое дежурство у принцессы, графиня де Бальби возвращалась к себе, где уже собиралось ее общество. Прежде всего она переодевалась; ее причесывали близ маленького стола, который приносили из соседней комнаты, ей меняли платье и даже рубашку в нашем присутствии; это было принято и казалось нам столь естественным, что мы об этом даже и не думали. Впрочем, я должен сказать, что, несмотря на мое хорошее зрение, я никогда ничего не видал, точно она была окружена десятью ширмами… Месье обращал на это не более внимания, чем мы. Обыкновенно он сидел, повернувшись спиной, в кресле около камина, опираясь рукой на набалдашник своей трости, тень от которой, когда на нее падал свет, изображала голову Людовика XVI. Он имел привычку засовывать конец этой трости в свой башмак. Во время переодевания мадам де Бальби, которое длилось не более десяти минут, разговор не прекращался. Он продолжался в том же фамильярном и веселом духе после прибытия небольшого числа гостей, допускаемых на эти вечера. Говорили о спектаклях, о музыке, о парижских новостях, о песнях и сплетнях. Месье очаровательно рассказывал анекдоты, умея смягчать рискованные подробности». Нередко вечер заканчивался картами. Мадам де Бальби была страстным игроком, она увлекалась всякими играми: где бы она ни поселялась, среди ее мебели всегда имелась богатая коллекция столов для различных игр. В этом отношении она, впрочем, лишь следовала общей моде: в Кобленце играют не меньше, чем в Версале, играют при дворе, играют в частных домах, играют в кафе. По выражению одного из современников, игра является «неискоренимой язвой этих сборищ».

Мадам де Бальби. Карикатура 1791 г.

Среди всех этих развлечений мадам де Бальби не перестает интересоваться политическими вопросами, она следит за ходом дел и дает советы графу Прованскому, который охотно ее выслушивает. «Ее советы, – пишет один из современников, – соответствовали энергии ее характера». В ее салоне можно встретить всех сколько-нибудь выдающихся людей, проезжающих через Кобленц, там можно узнать все новости, все политические слухи.

Несколько иным был салон графини де Поластрон, и в особенности совершенно иной была его хозяйка. Насколько графиня де Бальби любила блеск и шум, любила быть на виду и играть политическую роль, настолько графиня де Поластрон предпочитала тихую, спокойную жизнь среди небольшого кружка избранных друзей, вдали от всяких интриг. Политика ее не интересовала. Нежная, томная Люзи, как ее называли ее друзья, вся отдавалась своему чувству, ее роман с графом д'Артуа наполнял все ее существование.

Графиня Луиза де Поластрон, урожденная графиня д'Эспарбес де Люссан, воспитывалась в самом аристократическом из монастырских пансионов Парижа. Приемная этого монастыря представляла собою великосветский салон, где молодые дамы и барышни высшего общества, недавно покинувшие пансион и приезжавшие навестить воспитавших их монахинь, встречались с родственницами нынешних воспитанниц, принадлежавшими к тому же кругу. В этой приемной Луиза д'Эспарбес познакомилась с всесильной фавориткой королевы, герцогиней Полиньяк, воспитанной в том же пансионе. Герцогине настолько понравилась хорошенькая, робкая молодая девушка, что она решила выдать ее замуж за своего брата, виконта де Поластрона. Невесте было 15 лет, жениху – 18. Брак был чисто формальным. После свадьбы новобрачная вернулась в своей пансион заканчивать свое образование, а муж поехал в свой полк. Вскоре молодая графиня де Поластрон, благодаря свойству с семьей Полиньяк, даже еще не будучи официально представлена ко двору, попала в интимный кружок Марии-Антуанетты, а как только ее выпустили из пансиона, она, несмотря на свою молодость, была назначена придворной дамой. Когда молодые супруги наконец сошлись, то в скором времени, после немногих лет совместной жизни, они убедились, что друг к другу совершенно не подходят: с одной стороны, изящная молодая женщина, с утонченными вкусами, увлекающаяся светскими развлечениями, с другой стороны, солдат, нелюдимый, ничем, кроме своего военного ремесла, не интересующийся, избегающий придворных празднеств, одной из главных участниц которых являлась его супруга. К тому же у него было одно невинное, но крайне неприятное для окружающих увлечение: он пристрастился к игре на скрипке, не обладая, однако, никакими музыкальными способностями; своей игрой он постоянно раздражал свою супругу. Один из современников так его и определяет: «Это ничтожество, играющее на скрипке». С течением времени несходство характеров обоих супругов сказывалось все определеннее: в то же время на графиню стал обращать внимание граф д'Артуа. Молодая женщина, которой ее застенчивый вид придавал особое очарование, произвела на него большое впечатление. Со своей стороны, графиня «не могла оставаться нечувствительной к поклонению молодого, изящного принца, за которым ухаживали, улыбки которого ловили все придворные дамы». Так начался роман, который должен был продолжаться до самой смерти графини де Поластрон. А муж? Мужа вовремя назначили куда-то в провинцию, и он окончательно исчез с версальского горизонта. Уже в Версале графиня де Поластрон и графиня де Бальби оказались в различных и до некоторой степени враждебных лагерях: в то время как мадам де Поластрон блистала в непосредственной близости к королеве, участвуя во всех ее развлечениях, мадам де Бальби должна была довольствоваться своим положением при «малом» дворе графа Прованского и ограничиваться ролью зрительницы там, где мадам де Поластрон являлась одним из главных действующих лиц. Между обоими дворами отношения были натянуты, и в кружке графа Прованского беспощадно критиковали и королеву, и ее приближенных.

Луиза д'Эспарбес де Люссан. Художник А. Кухарски

Графиню де Поластрон нельзя было собственно назвать красивой в строгом смысле слова, но в нежных чертах ее лица с меланхолической улыбкой, с большими голубыми, несколько грустными глазами, в ее грациозной, тонкой, как бы надломленной фигуре, несомненно, была своеобразная прелесть. Она эмигрировала в самом начале революции и вместе с семьей Полиньяк поселилась в Венеции. Мы уже видели, что она навещала графа д'Артуа в Турине. Когда же он переселился в Кобленц, она, не в силах долее выносить разлуку, приехала туда же; распродав перед этим значительную часть своего имущества, она привезла своему возлюбленному принцу несколько мешков с золотом на дело восстановления монархии во Франции. Для нее был нанят дом неподалеку от дворца курфюрста, и граф д'Артуа стал проводить у нее целые дни. «Он даже работает там с г. де Калонн, – пишет один из современников, – остальное время он проводит в интимном обществе, состоящем из четырех или пяти молодых женщин и нескольких молодых людей, среди которых благоразумный человек появляется только в том случае, если он должен видеть графа д'Артуа по срочному и необходимому делу». Вечером у графини де Поластрон также ужинают и играют в карты, но хозяйка играет без увлечения, а лишь по обязанности. Политических новостей в этом салоне не услышишь, зато там можно встретить несколько изящных, очаровательных женщин, тогда как у мадам де Бальби бывает почти исключительно мужское общество. Вообще те, кто является постоянными посетителями салона мадам де Бальби, уже не включаются в списки лиц, приглашаемых к мадам де Поластрон, и наоборот. «Так как дом графини де Поластрон выходит на дворцовую площадь и на главную улицу, – пишет далее тот же очевидец, – и так как граф д'Артуа со своими приближенными постоянно показывается у окон, то тысячи эмигрантов ежедневно являются свидетелями его времяпрепровождения». Среди эмигрантов, впрочем, только отдельные лица сознают неуместность подобного поведения, в особенности в такое время, но добрые жители Кобленца возмущены. Сам курфюрст собирается усовещевать своего легкомысленного племянника. Однако близкие к принцу лица его удерживают: «Помилуйте, – говорят они ему, – да принц никогда не был так благоразумен, как с тех, пор, что у него имеется главная фаворитка». Этот неопровержимый довод убеждает курфюрста, и он решает лучше не вмешиваться в частную жизнь своего родственника.

* * *

В 120 километрах от Кобленца, вверх по Рейну, лежит Вормс. Там, во владениях курфюрста-архиепископа Майнцского, поселился, как мы видели, герцог Конде со своей семьей. Там царит совершенно иной дух, иное настроение. Если Кобленц представляет собой подобие версальского двора, то Вормс напоминает скорее военный лагерь. По мере того как рушатся последние остатки дисциплины в королевских войсках, по мере того как учащаются случаи зверской расправы солдат со своими офицерами, призывы герцога Конде находят все больший отклик среди военных. То отдельные офицеры, то группы офицеров одного полка покидают родину и являются в Вормс в надежде, что старый полководец, ближайший родственник королевского дома, которого помнят в войсках еще со времен Семилетней войны, скоро поведет их в поход на Францию «для восстановления престола и алтарей». Бывали случаи, правда единичные, когда и солдаты, увлеченные общим порывом, присоединялись к своим офицерам и полк в полном составе переходил через границу. Но не одни военные приезжают в Вормс; туда приезжают люди самых разных общественных положений, не только дворяне-помещики, но также чиновники, представители магистратуры, торговцы, горожане, простые земледельцы, люди самых различных возрастов, никогда раньше в войсках не служившие, но готовые жертвовать собой и горящие желанием принять участие в предстоящем походе. Поступление в армию здесь не было обставлено теми затруднениями, как в Кобленце: чтобы быть принятым в войска, достаточно было иметь двух поручителей родом из той же провинции, как кандидат. Правда, и здесь вначале не обошлось без некоторых трений: эмигранты, первыми откликнувшиеся на призыв герцога Конде, первые сто человек, записавшиеся в армию, только себя считали истинными «чистыми» роялистами; ко всем явившимся позднее они относились недружелюбно, в особенности если имелся хоть малейший повод подозревать их в склонности к умеренному образу мыслей; таким лицам ставились всякие препятствия к поступлению в эмигрантские отряды. С течением времени эти шероховатости сгладились и набор происходил успешно. Всех прибывающих в Вормс добровольцев нужно было вооружить, насколько возможно, обучить и затем организовать из них отдельные воинские части. Поэтому на всей окрестной территории шла кипучая деятельность. Наконец, помимо отдельных лиц, в Вормс прибывают под предводительством своих вождей и целые отряды, сформированные в других местностях. Всего армия Конде к осени 1791 года насчитывала около 2500 человек.

В Вормсе не существовало такого строгого придворного этикета, как в Кобленце. Герцог Конде держался гораздо проще, чем принцы. Когда собравшееся в Вормсе дворянство предложило ему устроить для него почетную стражу, он, уступая настояниям, после долгих переговоров дал наконец согласие на эту меру, но поставил условием, «чтобы каждый день дежурило не свыше двенадцати человек и чтобы каждый же день они обедали за его столом». В залах дворца, где живет герцог, каждый день с утра до вечера толпятся все те, кто еще не пристроился ни к какому делу, – а таких всегда оказывается немало, – и, когда герцог получает какое-нибудь важное известие, он выходит из своих апартаментов и тут же делится новостью со своими «собратьями по оружию». Популярность герцога среди окружающей его маленькой армии громадна.

Гораздо менее популярен его сын, герцог Бурбонский. Из трех последних представителей рода Конде герцог Бурбонский наименее яркая личность; он как-то стушевывается между своим заслуженным отцом и подающим большие надежды сыном, молодым герцогом Энгиенским. Герцог Бурбонский как будто и сам сознает свою посредственность и не старается выдвинуться на первый план нигде, даже не на полях сражения, по колкому замечанию графини де Буань. Еще 15-летним мальчиком он женился на принцессе Луизе Орлеанской, сестре Филиппа Эгалите, которая была на шесть лет старше его и в которую он был страстно влюблен. Но это увлечение со стороны герцога продолжалось недолго и быстро сменилось другими. К тому же супруги совершенно не подходили друг к другу, ни по характеру, ни по образу мыслей. Даже рождение сына, герцога Энгиенского, не способствовало их сближению. Наконец после десяти лет супружеской жизни этот неудачный брак был расторгнут. Много шума вызвала в свое время в придворных кругах дуэль герцога Бурбонского с графом д'Артуа. Это было за несколько лет до того, как герцог разошелся со своей супругой. Во время карнавала, на большом публичном маскараде в Опере, произошла ссора между графом д'Артуа и герцогиней Бурбонской, причем брат короля настолько забылся, что при всей публике снял маску на лице герцогини. На следующий день герцог вызвал его на дуэль. Поединок этот окончился вполне благополучно: соперников поспешили разъединить, и оба остались невредимы. Это столкновение не повлияло также и на дальнейшие отношения между обоими принцами; герцог Бурбонский даже сопровождал графа д'Артуа во время осады Гибралтара. Эта экспедиция, впрочем, не принесла особых лавров ни тому ни другому. В эмиграции герцог сравнительно мало интересовался военными делами и не проявлял в этом отношении большого усердия; его гораздо больше занимали его многочисленные романы.

Луи Анри Жозеф де Конде, герцог Бурбонский. Художник Ш.Б. де Буафремон

Совсем иным был его сын, молодой герцог Энгиенский. Этот последний отпрыск славного рода Конде, казалось, унаследовал все блестящие качества своих предков. Изящный, веселый, остроумный, безудержно храбрый, он с детства мечтал о воинских подвигах. «Великий Конде» был его кумиром, и он страстно желал ему уподобиться. «Я надеюсь доказать, что я также могу быть Конде, – пишет он в своем дневнике, – и с нетерпением ожидаю этого момента». И это не были пустые слова. Под руководством своего деда он основательно изучал военное дело, добросовестно знакомясь со всеми подробностями военной службы и принимая участие в тяготах походной жизни. Когда он покинул родину, ему было всего лишь семнадцать лет. Чисто юношеский задор соединялся в нем с глубоким чувством долга, с истинно благородным образом мыслей и поразительной для такого юноши трезвостью взглядов на окружающую обстановку. В Турине, в Вормсе он был всеобщим любимцем: его любили товарищи по оружию, к нему с любовью относились солдаты, его баловали женщины. В тех немногих сражениях, в которых ему привелось участвовать, он выказал, не говоря уже о смелости и отваге, также и выдающиеся военные дарования. Популярность его была велика не только среди эмигрантов, но даже, как ни странно, и среди республиканских войск, с которыми ему приходилось сражаться, и многие склонны были видеть в нем будущую надежду Франции. «Вам не нужно было родиться принцем, чтобы создать себе положение, – говорит ему во время перемирия республиканский генерал Абатуцци, – если бы вы были сыном простого угольщика, вы бы в силу вашего военного таланта точно так же командовали бы авангардом в республиканской армии». А несколько лет спустя, в 1802 году, дипломатический представитель французского правительства в Вене сообщает тайному агенту роялистов графу д'Антреу, что, по его сведениям, во Франции замечается течение в пользу восстановления монархии, причем герцога Энгиенского, конечно, предпочли бы братьям короля. Мрачная трагедия во рву Венсенского замка 21 марта 1801 года, как известно, положила конец этим надеждам.

Герцог Энгиенский. Художник П.А. Халл

Общими симпатиями в Вормсе пользовалась дочь герцога Конде, принцесса Луиза-Аделаида Бурбонская, «белая богиня с круглым лицом», как ее прозвали за ее полные щеки и необыкновенно нежный матовый цвет лица, наследственный в роду Конде.

Приветливая и ласковая, готовая повсюду, где возможно, облегчить нужду и страдания, она отличалась сердечной добротой и глубокой, искренней религиозностью. Несмотря на привычку подчиняться капризам своего властного отца и даже жертвовать в угоду ему своим личным счастьем, она сохранила твердость характера и стойкость убеждений. В свое время, еще при Людовике XVI, когда она совсем молодой девушкой появилась при дворе, за ней стал ухаживать ее сверстник, граф д'Артуа. В придворных кругах были убеждены, что дело кончится браком, тем более что король относился к этому вполне благосклонно. Со дня на день ожидали, что принцесса официально будет объявлена невестой, но в последнюю минуту все расстроилось. Людовик XV, разгневанный некоторыми политическими выступлениями герцога. Конде, воспротивился предположенному браку и выбрал для своего внука другую невесту. Граф д'Артуа беспрекословно подчинился приказанию своего деда и женился, как ему было велено, на дочери короля Савойского, к которой он, впрочем, не чувствовал никакого влечения. Таким образом, рушилась надежда герцога Конде видеть свою дочь замужем за родным братом будущего короля. Для самолюбия герцога это был жестокий удар, а в душе принцессы эти события не могли не оставить горького осадка. В известной мере они, конечно, повлияли и на дальнейшие отношения между королевским домом и семьей Конде.

В эмиграции принцесса Луиза недолго оставалась со своим отцом; следуя своему влечению, она вскоре поступила в монастырь и постриглась в монахини под именем сестры Марии-Жозефы de la Misericorde. «Наши предки были гугенотами, и Бог знает, какова их грустная участь на том свете, – говорила она. – Я сохраню себя для Господа, чтобы искупить и изгладить их прегрешения». Эти слова, в которых религиозный мистицизм так странно сплетается с чисто феодальной преданностью своему роду, бросает особый свет на характер последней представительницы рода Конде.

В Вормсе принцесса Луиза ведет скорее замкнутую жизнь, но стараясь выдвинуться вперед; другая женщина занимает там первое место: это принцесса Монакская, долголетняя подруга герцога Конде, ее салон является главным политическим центром Вормса, там разрешаются самые важные вопросы, туда стремятся попасть все те, кто добивается каких-либо милостей. Связь ее с герцогом Конде продолжалась так долго, отношения их были настолько прочны, все это было настолько открыто, настолько общеизвестно, что на принцессу привыкли смотреть почти как на его супругу. Значительно позже, когда она овдовела, он действительно на ней женился. Родом из знатной генуэзской семьи Бриньоле Сала, она очень молодой девушкой вышла замуж за герцога Монакского, но вскоре с ним разошлась. Конде, который недавно овдовел, сильно ей увлекся; через некоторое время он, невзирая на протесты своей дочери, настоял на том, чтобы принцесса поселилась у него в Шантильи. С тех пор, несмотря на неоднократные, мимолетные измены герцога, они были неразлучны. Она эмигрировала вместе со всей семьей Конде. В это время ей было свыше 40 лет, но она выглядела значительно моложе и продолжала быть очень красивой женщиной, производившей крайне величественное впечатление. «Нельзя было представить себе ничего более очаровательного, как эта стройная блондинка, – пишет про нее Гете, обедавший с нею у Штейна в Майнце в августе 1792 года, – молодая, веселая, разговорчивая, она покорила бы любого мужчину, на которого обратила бы внимание». Обладая необыкновенно цельным, прямым характером, не способная ни к интригам, ни к компромиссам, она неуклонно шла к поставленной себе цели. Теперь все помыслы ее были сосредоточены на успехе того дела, которым руководил герцог. Для этого она ничего не жалела; она пожертвовали все свои драгоценности, все свое серебро, чтобы хоть отчасти покрыть расходы по организации армии: она сама во все входила, всюду чувствовалось ее влияние. Нередко она служила даже секретарем своему другу. Герцог Конде, столь властный с другими, всецело подчинялся ее воле. «Прямо неслыханно, чтобы принц в таком возрасте до такой степени находился под властью женщины, – пишет маркиза де Бомбель, – герцог Конде перед ней похож на мальчишку».

Желая играть первую роль в эмиграции, принцесса Монакская относится с нескрываемой неприязнью к двум другим «королевам эмиграции» – графине де Бальби и графине де Поластрон, и это соперничество салонов еще более обостряет и без того несколько натянутые отношения между Кобленцем и Вормсом. В Вормсе смотрят критически и не без некоторой доли презрения на все, что делается в Кобленце, а там в свою очередь не доверяют герцогу Конде, находят его чересчур беспокойным, завидуют его успеху в деле организации войска. «Приехав в Кобленц, – пишет один из эмигрантов, – я скоро мог убедиться, что там у многих лиц проявляется неудовольствие по поводу большого количества дворян, и в особенности офицеров, которых военная репутация герцога Конде и всеобщее уважение, коим он пользуется в армии, привлекают под его знамена».

Таким образом, ни среди приверженцев монархии, ни в самой королевской семье в это критическое время не было единомыслия, не было должного единства, не говоря уже об Орлеанской ветви королевского дома, глава которой, Филипп Эгалите, открыто перешел на сторону революции, мы видим, что между королем и королевой, оставшимися в Париже, с одной стороны, и принцами, находящимися за границей, с другой, обнаруживается резкое несогласие. Как по вопросу о будущем государственном устройстве Франции, так и по вопросу о способах борьбы с революцией, взгляды их резко расходятся, и это разногласие является одним из главных тормозов контрреволюционного движения. Что касается монархических кругов, то наиболее крайние роялисты, сторонники полного возврата к старому, по большей части эмигрировавшие за границу, относятся к людям более умеренных воззрений чуть ли не с большей ненавистью, чем к якобинцам, и клеймят их позорной кличкой «monarchiens». Но и в среде самой эмиграции, и именно среди наиболее реакционно настроенных ее представителей, готовящихся к вооруженному выступлению против революции, дело не обходится без трений, и тут намечаются как бы три различных партии, причем, однако, разделение это вызвано не столько какими-либо принципиальными разногласиями, сколько личными счетами тех, кто стоит во главе этих групп: граф Прованский, граф д'Артуа, герцог Конде – каждый имеет своих приверженцев. Все эти шероховатости, разумеется, также препятствуют успеху начатой борьбы.

Известие о неудачном бегстве королевской семьи, о том, что король был задержан в Варенне и принужден под охраной депутатов Национального собрания вернуться в Париж, подвергаясь по пути оскорблениям и насмешкам разнузданной толпы, произвело сильное впечатление на европейские дворы. Эти события ясно показали, что король в сущности является пленником. Даже осторожный Леопольд II при таких обстоятельствах не мот более оставаться равнодушным; он взял на себя инициативу совместного дипломатического выступления держав и обратился к российской императрице и к королям английскому, прусскому, испанскому, сардинскому и неаполитанскому, предлагая им сделать сообща энергичное представление национальному собранию, требуя независимости короля и восстановления авторитета королевской власти. Представление держав должно было в случае надобности быть поддержано военной силой. «Более чем пора спасти нашу сестру и задушить эту французскую эпидемию», – пишет Леопольд II своему брату. Это была первая попытка прямого вмешательства императора в отношения между королем и Национальным собранием. Казалось, что надеждам принцев суждено, наконец, осуществиться, и что Европа на этот раз действительно выступит на защиту французской монархии.

Впрочем, к деятельности самих эмигрантов император по-прежнему относится совершенно отрицательно и, подготавливая выступление против революции, не только не хотел на них опираться, но, наоборот, стремился по возможности ограничить их участие в этом деле. «Не верьте ничему, – пишет он своей сестре Марии-Христине, правительнице Австрийских Нидерландов, – не поддавайтесь никаким влияниям и не делайте ничего из того, о чем французы и принцы будут вас просить, ограничивайтесь любезностями и обедами; не давайте им ни войск, ни денег, ни гарантий».

Возвращение королевской семьи в Париж 25 июня 1791 года. Художник Ж.Л. Приер

Принцы, со своей стороны, все же рассчитывали, что им удастся преодолеть предубеждения императора и что обстоятельства побудят его предоставить им соответственную роль в предполагаемом выступлении. Между тем переговоры между державами о совместных действиях подвигались вперед очень туго; в конце концов, все сводилось к сближению между Австрией и Пруссией; прочие державы не желали к ним присоединяться. Тем временем в Париже настроение несколько переменилось: крайние партии, видимо, испугались, что они зашли слишком далеко, и потому там временно взяли верх более умеренные элементы. Королева написала своему брагу Леопольду II письмо, сообщая, что не утрачена надежда на возможность соглашения между королем и Национальным собранием и что если король утвердит выработанную собранием конституцию, то можно рассчитывать на мирное улаживание конфликта; поэтому она просила своего брата воздержаться пока от применения каких-либо насильственных мер. Это письмо было как нельзя более на руку Леопольду II. Оно открывало выход из запутанного положения и давало ему уважительный повод, для того чтобы отложить всякие активные выступления, к которым он по существу не был склонен и на которые он решился только вынуждаемый обстоятельствами. При этом он счел возможным закрыть глаза на то, что частным образом Мария-Антуанетта велела ему передать через доверенных лиц, что письмо, врученное ему официальным представителем Франции, герцогом де Ноай, было написано, главным образом, для того, чтобы усыпить подозрения Национального собрания, и что, несмотря на кажущееся успокоение, она все свои надежды возлагает по-прежнему на помощь своего брата.

Таким образом, стало ясным, что предполагавшееся общее выступление европейских держав на этот раз не состоится. Только один из монархов продолжал отстаивать необходимость немедленно предпринять самые энергичные действия против революции. Это был король шведский Густав III, находившийся в это время в Ахене, где он устраивал блестящие приемы для стекавшихся туда эмигрантов, среди которых он пользовался необычайной популярностью. Густав III чувствовал себя обиженным тем, что, приглашая другие дворы к совместным действиям, император его обошел и не счел нужным обратиться к нему, наиболее убежденному поборнику монархических принципов. Он не был сторонником дипломатического воздействия, не признавал никаких компромиссов и считал, что революцию нужно подавить силой оружия. На совещании с графом д'Артуа он изложил свои планы, главной составной частью которых являлась высадка отряда из 16 тысяч шведов под его предводительством где-нибудь на берегах Нормандии или Бретани, с тем чтобы эти войска были доставлены туда на русских судах и чтобы корпус русских войск одновременно оказал им поддержку. Таким образом, все сводилось к тому, чтобы заручиться содействием русской императрицы. Эти перспективы показались принцам весьма заманчивыми. Но, и помимо этих соображений, другие обстоятельства также побуждали принцев обратиться к государыне, столь благосклонно относившейся к эмигрантам-роялистам. Казна принцев была пуста, и потому, как бы ни повернулись события, в какие бы формы ни вылилась борьба за восстановление королевской власти, им прежде всего необходимо было обеспечить себя некоторыми средствами на продолжение своей деятельности. В этом отношении они возлагали все свои надежды на щедрость императрицы Екатерины. При таких условиях в конце июля 1791 года было решено послать доверенное лицо к петербургскому двору с просьбой о помощи. Поручение это было возложено на барона Бомбеля, брата маркиза Бомбеля, французского посланника в Венеции, о котором упоминалось выше. Принц Нассау-Зиген со своей стороны должен был поддержать перед Екатериной ходатайство принцев.

Прежде чем перейти к изложению результатов поездки Бомбеля, нам необходимо вернуться несколько назад и посмотреть, как складывались отношения между Францией и Россией со времени отъезда графа Сегюра и какое настроение господствовало в Петербурге в момент прибытия туда представителя принцев.