17 июля 1789 года, [через] три дня после взятия Бастилии, младший брат короля, граф д'Артуа, в сопровождении нескольких близких к нему лиц, снабженный паспортом, выданным Лафайетом, рано утром выехал из Версаля, направляясь к северо-восточной границе.

Людовик XVI. Художник А. Рослин

В последние дни из Парижа в Версаль, где находился двор и где заседало Национальное собрание, приходили известия одно другого тревожнее: столица находилась во власти разбушевавшейся черни, во многих местах происходили грабежи и бесчинства, в саду Пале-Рояль ораторы возбуждали толпу, парижский гарнизон присоединился к восставшим, войска, прибывшие из провинции и сосредоточенные на Марсовом поле, отказывались повиноваться. В Версале царила полная растерянность. Людовик XVI, добродушный и слабовольный, не знал, на что решиться, и не хотел прибегать к крутым мерам для подавления восстания, желая главным образом избежать кровопролития.

Одним из самых ненавистных для народной толпы лиц был граф д'Артуа; его считали чуть ли не главным виновником разорения страны и, не без основания, видели в нем ярого противника новых порядков. В проскрипционных списках, ходивших по рукам в Париже под названием «списка 242 голов, которые нужно отрубить, чтобы осуществить необходимые реформы», на первом месте стояли имена королевы и графа д'Артуа. Чтобы спасти своего брата, король, после совещания с королевой и со своим старшим братом, графом Прованским, сам приказал ему выехать за границу. Следовало ли ему повиноваться этому приказанию, или же он поступил бы более благородно, если бы он отказался исполнить повеление короля, заявив, что он считает своим долгом в это грозное время оставаться на месте и разделить со своим братом и его семьей грозившие им опасности, на этот счет мнения бытописателей этой эпохи до сих пор расходятся. Во всяком случае, со стороны принца не было сделано никаких возражений. Отъезд состоялся на рассвете, когда весь Версаль еще спал. Все произошло так внезапно, что ничего не успели приготовить: еле удалось собрать триста луидоров, чтобы снабдить принца на дорогу. До ближайших окрестностей города его провожал воинский отряд, дальше он, наоборот, старался проехать по возможности незаметно. В тот же день, но только из осторожности другим путем, уехали оба его малолетних сына, герцоги Ангулемский и Беррийский, под охраной своего гувернера. Встреча была назначена в Валансьене, поблизости от границы, где войсками командовал преданный королевской семье граф Валентин Эстерхази.

Путешествие было совершено благополучно; никто, по-видимому, не узнал путников, никто не обратил на них внимания. Граф д'Артуа прибыл в Валансьен первым. «В ночь с 17-го на 18-е меня разбудили, – рассказывает в своих воспоминаниях граф Эстерхази, – и доложили, что герцог Шиме находится у городских ворот и желает меня видеть. Я приказал ему отворить, но, предполагая, что это кто-либо другой прикрывается его именем, так как мне было известно, что он находится в Италии, я сел на лошадь и поспешил к воротам Нотр-Дам. По дороге я встретил карету, направлявшуюся к почтовой станции. Я к ней подъехал, и каково же было мое изумление, когда, открыв дверцу кареты, я оказался в объятиях графа д'Артуа».

Нужно вспомнить то положение, которое занимали во Франции члены королевской семьи, и то обаяние, которым они были окружены, чтобы понять, как был поражен опытный царедворец Эстерхази, узнав в этом путешественнике, тайком выбирающемся из Франции, родного брата короля, перед которым недавно еще все склонялись и заискивали. Графа д'Артуа сопровождали капитан его гвардии, герцог д'Энед, граф Бодрель, маркиз Полиньяк и конюшенный офицер.

«Все они были очень утомлены. У Бодреля даже была лихорадка, – пишет Эстерхази, – я был уверен в своем гарнизоне, народ был спокоен; я предложил принцу провести день у меня, он согласился…» К утру благополучно прибыли и его сыновья. «Я их уложил спать в своей комнате; они не отдыхали с самого выезда из Версаля. Граф д'Артуа не знал даже, какой путь избрал их гувернер. После пробуждения принца я сообщил ему об их прибытии».

Граф д'Артуа не был, впрочем, особенно удручен событиями, побудившими его бежать из отечества. Он был уверен, что это лишь временная вспышка, которая быстро потухнет, и тогда скоро все восстановится. «Мы вернемся через три месяца», – таково было его заключение. Он вернулся через двадцать пять лет.

В Версале тем временем пришли к заключению, что и некоторым другим лицам, особенно возбудившим против себя общественное мнение, – некоторым придворным, некоторым министрам, – следует немедленно выехать за границу, тем более что их дальнейшее присутствие при дворе могло стать даже опасным для королевской семьи.

Пока в Версале совещаются о том, что же дальше предпринять, туда прибывает старый герцог Конде со своим сыном и внуком.

В своем замке Шантильи, где он жил до сих пор, окруженный почти королевским почетом, он более не чувствует себя в безопасности. Возмущенный слабостью и уступчивостью короля, он умоляет его согласиться на более решительные действия. Он предлагает ему встать во главе войск, повести их на Париж, усмирить мятеж и восстановить там порядок. Он уверен, что войска его помнят и знают и что ему удастся на них повлиять. Король между тем, по его плану, должен был бы удалиться в Мец под охрану полков, оставшихся верными долгу, и оттуда обратиться с воззванием к народу, объявляя, что он сам проведет те реформы, которые сочтет необходимыми.

Яркая фигура этот Конде! «Первый дворянин королевства», глава младшей линии Бурбонов, Луи-Жорж де Бурбон, герцог Конде, прямой потомок «великого Конде», перед памятью которого он благоговеет и которому – не всегда удачно – старается подражать; как полководец он, конечно, не может с ним сравниваться, но сам он уверен, что унаследовал военные таланты своего предка. Он единственный военный в королевской семье, и это придает ему особый престиж; ветеран Восьмилетней войны, участник многих сражений, он особенно прославился своей победой над Фердинандом Брауншвейгским, будущим главнокомандующим в войне первой коалиции против революционной Франции. Как генерал-губернатор Бургундии, он показал себя справедливым и заботливым администратором. «Все солдаты любят и уважают герцога, – пишет про него Мирабо, человек совершенно другого лагеря, – но он далеко не только военный, – я поражен ясностью его доводов, меткостью его выражений, логическим ходом его рассуждений». Смелый, вспыльчивый, честолюбивый и обладающий непомерным самомнением, Конде никогда не забывает о своем королевском происхождении и о своих правах на престол в случае прекращения других линий Бурбонской династии. Он любит подчеркивать свою независимость по отношению к королю и в королеве, не стесняясь высказывать свои взгляды и нередко становясь в резкое противоречие к правительству и королевской власти. По своему положению он является как бы главой оппозиции, но оппозиции справа, оппозиции феодальной, враждебной всем нововведениям и отстаивающей привилегии принцев, сословные права дворянства и все исторически сложившиеся особенности старого строя. По своему мировоззрению это рыцарь прежних времен, равно отрицательно относящийся и к новым философским учениям и к изнеженным и легкомысленным нравам версальского двора. В своем Шантийи, окруженный собранными его предками художественными сокровищами, он создал свой собственный двор, где его посещали все приезжавшие во Францию коронованные особы; там у него гостил и император Иосиф II, и цесаревич Павел Петрович, и герцог Брауншвейгский, его бывший противник на поле брани. Во время пресловутого дела об ожерелье королевы Конде, женатый на герцогине Роган-Субиз, решительно встал на сторону кардинала де Вогана и этим раз и навсегда навлек на себя вражду Марии-Антуанетты.

Теперь, когда он явился со своим планом спасения королевства, к нему отнеслись с недоверием. Король и в особенности королева не решились принять его услуг, опасаясь с его стороны каких-либо честолюбивых или даже, быть может, преступных замыслов. Граф Прованский также высказался против отъезда короля и против применения насильственных мер. Увидев, что его предложение отвергается, Конде решил, что ему во Франции больше делать нечего. Если король идет на уступки Национальному собранию, если он предпочитает отдаться в руки врагов монархии, отвергая услуги принцев королевской крови, то «честь повелевает им все покинуть». «Мы не можем более служить делу монархии, оставаясь в стране, – говорит он королю в последнем разговоре, – мы постараемся действовать более плодотворно извне». Склоняясь на его доводы, Людовик XVI, подавленный событиями, дает и ему приказание выехать из пределов Франции. Герцог Конде с семейством и небольшой свитой также направляется в Валансьен, куда он прибывает на несколько часов позже графа д'Артуа; не останавливаясь, он едет дальше в Бельгию.

Так началась французская эмиграция, начался великий исход, которому суждено было принять столь широкие размеры, затянуться на долгие годы и оказать роковое влияние на весь дальнейший ход событий. Начало эмиграции было положено, таким образом, первыми принцами крови, ближайшими родственниками короля, которые к тому же удалялись из Франции по непосредственному приказанию монарха. Только старший из двух братьев короля, граф Прованский, рассчитывая на свою популярность среди парижан, предпочел пока остаться во Франции. Он эмигрировал значительно позже, в июне 1791 года, одновременно со злополучным бегством королевской семьи в Варенн.

В Валансьене графу д'Артуа нужно было окончательно решить, куда же двинуться дальше. После некоторых колебаний выбор принца остановился на Брюсселе. Там его, однако, ожидало первое разочарование. Австрийскими Нидерландами, столицей которых был Брюссель, управляла в то время сестра императора Иосифа II[7], эрцгерцогиня Мария-Христина. Первоначально она встретила графа д'Артуа с обычными почестями; однако император, получив ее донесение о прибытии принца, поручил ей, в предупреждение возможных осложнений с французским правительством, предложить графу д'Артуа и всей его свите немедленно покинуть Бельгию.

Получив это известие, граф д'Артуа решил прибегнуть к гостеприимству своего тестя – Виктора-Амедея III, короля Пьемонта и Сардинии[8], и в ожидании его ответа небольшими этапами через Германию направился в Швейцарию.

Ответа пришлось ждать довольно долго. В Турине обращение принца вызвало некоторое замешательство. Старый король, зная беспокойный нрав своего зятя и опасаясь, как бы его пребывание при пьемонтском дворе не повело к ухудшению отношений с Францией, которыми Пьемонт очень дорожил, постарался сперва отклонить предложенную ему честь. Он попросил свою дочь повлиять на мужа, чтобы он избрал другую резиденцию. Ввиду неуспеха этой попытки вопрос был представлен на обсуждение министров; все единогласно высказались в том смысле, что в силу родственных связей[9] король не может отказать в гостеприимстве графу д'Артуа и состоящим при нем лицам. Доводы министров казались убедительными, но, прежде чем отвечать принцу, осторожный король счел нужным заручиться согласием Людовика XVI, а также негласно узнать, как отнесется к подобному шагу Национальное собрание. Лишь после этого было послано приглашение, обставленное к тому же двумя условиями: чтобы принц со своей семьей и свитой жил инкогнито вне столицы и чтобы он не устраивал никаких заговоров на территории Пьемонта. Граф д'Артуа не затруднился дать требуемые от него обещания и поспешил выехать в Турин. Новые затруднения возникли в связи с маршрутом; ввиду явно недружелюбного отношения некоторых стран, пришлось избрать кружный путь через Тироль; все же в Милане, в опере, принц не избег неприязненной демонстрации публики, вызванной, по-видимому, надменным поведением его свиты. Словом, с первых же шагов эмигрантской жизни граф д'Артуа мог убедиться, что нигде он не является особенно желанным гостем и что даже при родственных дворах к принцу-эмигранту относятся с известным опасением. Но эти первые уроки прошли для легкомысленного принца совершенно даром. Впрочем, когда он прибыл в Турин, то ему был оказан вполне радушный прием, обставленный к тому же подобающей пышностью.

Вскоре там к нему присоединились его супруга, временно остававшаяся в Париже; туда же прибыл герцог Конде, с сыном, дочерью и внуком, а вслед за ними стали приезжать из Франции и многие другие. Постепенно там образовался целый кружок знатнейших французских семей. И граф д'Артуа, и герцог Конде, имели каждый как бы свой двор: в свите графа д'Артуа состояло 82 лица, при герцоге Конде – 45 лиц. Таким образом, Турин стал первым центром французской эмиграции.

Поток эмиграции с течением времени усиливался. Жизнь высших классов во Франции становилась действительно нестерпимой. «Никогда еще более богатая добыча не была предложена победителям: сорок тысяч дворцов и замков – две пятых богатств Франции – будут наградой доблести», – провозгласил 12 июля в саду Пале-Рояля новый кумир парижской толпы, 20-летний Камиль Дюмулен. И «доблесть» не заставила себя ждать. Из Парижа волна грабежей и погромов разлилась по всей Франции. Подстрекаемые агитаторами, выставившими лозунг «война замкам», возбуждаемые самыми нелепыми слухами, охваченные стихийным страхом, толпы крестьян, к которым присоединялись шайки разного преступного сброда, разбойников и бродяг, бросились поджигать и грабить усадьбы и замки, монастыри и аббатства. Грабежи сопровождались иногда зверскими убийствами, издевательствами, мучениями. Местные власти, не получая из столицы ни поддержки, ни определенных указаний, растерялись и не смели, а во многих случаях и не могли, противодействовать бесчинствам, преследовать и наказывать виновных. «Подобно потоку, не сдерживаемому никакими заграждениями, – пишет один из современных наблюдателей, – революция, не встречая никаких преград, сметала на своем пути и старинные власти, и вековые учреждения». На войска нельзя было полагаться: дисциплина была совершенно расшатана. Во многих частях солдаты бунтовали, расхищали полковые кассы, преследовали и избивали своих офицеров.

Луи-Жорж де Бурбон, герцог Конде. Художник А.Ф. Каминад

В этот первый период революции мелкое поместное дворянство преимущественно ищет убежища в ближайших провинциальных городах, высшая знать эмигрирует за границу. При этом особенно грозные вспышки революционного движения во Франции немедленно вызывают усиление эмиграции. Так, поток эмигрантов сразу же расширяется после октябрьских дней, когда ворвавшаяся в Версальский дворец толпа заставила короля и королевскую семью переселиться в Париж. После разгрома парижской чернью отеля де Кастри[10] из Парижа сразу уезжают за границу более 100 человек. «Дороги в Швейцарию и в Савойю запружены беженцами. В города прибывают целые вереницы карет, гербы которых исчезают под слоем пыли и грязи… Местные жители стоят у окон и порогов домов, наблюдая за их проездом. Большинство внушает мало симпатии. Они шумны и веселы».

Да, они уезжали весело, несмотря на все пережитые ужасы. Они были веселы и беспечны, в уверенности, что во Франции скоро восстановится порядок, прежний порядок, и что им можно будет вернуться и продолжать прежнюю жизнь. Недаром некоторые французские историки этот первый период эмиграции так и называют «веселой эмиграцией» (l'émigration joyeuse). Большинство эмигрантов считали точно так же, как и граф д'Артуа, что изгнание не может продолжаться дольше нескольких месяцев, и даже склонны были смотреть на эмиграцию, почти как на интересную поездку, прерывающую однообразное течение обыденной жизни. Поэтому они мало заботились о средствах, считая, что небольшой суммы хватит на тот короткий срок, который придется провести за границей, и не думали об устройстве своих дел и обеспечении судьбы своего имущества, оставляемого во Франции.

Первое время в эмиграции жили беззаботно. На водах в Спа, где поселилась между прочим блестящая княгиня де Ламбаль, друг Марии-Антуанеты, и несколько других дам высшего общества, эмигранты, по словам современников, танцуют с увлечением, в то время как во Франции грабят и жгут их замки. В Брюсселе жены эмигрантов появляются в парке в изящных туалетах; балы и ужины заполняют вечера. «Брюссель, – пишет в своих мемуарах Шатобриан, – был главной квартирой эмиграции высшего полета: самые элегантные женщины Парижа, самые модные мужчины, из таких, которые в походе могли бы быть только адъютантами, ожидали среди удовольствий момента победы. У них были новенькие, изящные мундиры, в которых они красовались с полным легкомыслием. Значительные суммы, на которые можно было бы существовать несколько лет, они проедали в несколько дней, да и стоило ли экономить, если в ближайшем будущем предстояло вернуться в Париж». В своих воспоминаниях об эмиграции барон Гюилерми рассказывает, что в сентябре 1790 года маркиз де Фурнес, один из агентов по вербовке добровольцев для армии принцев, уверял его, что если он захватит с собою то, что нужно, чтобы прожить в течение трех месяцев, этого будет более чем достаточно.

В Турине придворные приемы, балы, обеды следовали один за другим; в честь приезжих гостей устраивались охоты, загородные прогулки. Старый король, поддавшись обаянию своего зятя, быстро забыл про обещания, которые он у него вынудил. Графу д'Артуа был предоставлен один из лучших дворцов в Турине, а другой дворец, по соседству от первого, был нанят герцогом Конде. Что касается заговоров, то король не только смотрел сквозь пальцы на политические интриги эмигрантов, но постепенно сам был в них втянут и даже стал оказывать покровительство их попыткам борьбы с революцией.

Первоначально эмигранты руководствовались главным образом заботой о своей безопасности, однако уже вскоре по прибытии в Турин у принцев и среди окружавших их лиц, под влиянием известий об ужасах революционного движения, является мысль о возмездии, о борьбе с революцией и насильственном ниспровержении нового строя. Все надеялись, что с восстанием можно будет быстро справиться, но в отношении средств для достижения этой цели единодушия не было, и сразу же наметилось два течения: одни считали необходимым обратиться к содействию иностранных держав в расчете на чувство солидарности, связывающее всех монархов; другие опасались, что вмешательство иностранных войск, вместо того чтобы привлечь всех «истинных французов», только возбудит нацию против поборников монархии. Один из самых близких к графу д'Артуа лиц, граф де Бодрель, писал ему из Венеции: «Всякое постороннее вмешательство будет лишь способствовать объединению всей нации и усилению того стремления к свободе, той любви к независимости, которые уже и так получили слишком широкое распространение от одного края королевства до другого. Кроме того, я прихожу в ужас при мысли об опасности, которой подверглись бы король и королевская семья, плененные в своей столице, в случае вмешательства иностранцев в наши внутренние дела». Сторонники этих взглядов полагали, что нужно главным образом вызвать восстание в тех французских провинциях, в которых замечается неудовольствие Национальным собранием и введенными им новыми порядками.

Во всяком случае, было ясно, что, какой бы путь ни избрать, необходимо прежде всего располагать известной реальной военной силой. Поэтому решено было воздействовать на французское дворянство, убеждая его эмигрировать, чтобы за границей создать отряды, которые могли бы быть использованы для подавления революции. В Париже от имени Конде действовали в этом направлении специальные агенты. Но первоначально эти призывы большого успеха не имели: явилось лишь около сотни добровольцев. Ввиду невозможности сейчас же воспользоваться их услугами их пришлось разместить по окрестностям Турина, и они, таким образом, только увеличили собой число праздных эмигрантов. Лишь впоследствии значительно усилился приток лиц, желавших стать под знамена принцев. В июле 1790 года Конде, который особенно увлекался мыслью о походе во Францию для спасения короля и восстановления королевской пласта, мечтая «сыграть крупную роль, достойную его мужества, его военной репутации и его имени», обнародовал воззвание, в котором он открыто заявлял о целях, преследуемых эмигрировавшими принцами. «Год тому назад я покинул свою родину, – говорится в этом воззвании, – и должен перед глазами Европы изложить мотивы, заставившие меня уехать. Французский народ введен в заблуждение мятежниками; но он раскроет глаза, этот добрый народ, и будет краснеть при мысли о преступлениях, совершенных им под влиянием козней и честолюбия его главарей. Собственными руками он восстановит престол своих королей, или я буду похоронен под развалинами монархии. Дворянство священно. Я защищаю дело всех монархов, всех дворян; они объединятся под славным знаменем, которое я разверну перед ними. Да, несмотря на ужас, который естественно должна внушить потомку Людовика Святого мысль обагрить свой меч французской кровью, я пойду во главе дворянства всех наций, а за мною пойдут все подданные, верные своему королю, которые объединятся под нашими знаменами. Я пойду сделать попытку освободить этого несчастного монарха». Красноречие этого воззвания, по-видимому, понравилось королеве, но более осторожные сторонники монархии нашли это выступление несвоевременным.

Таким образом, стал постепенно меняться самый характер эмиграции. Теперь уже выезжают за границу не только для того, чтобы избежать невозможных условий существования на родине, но главным образом для того, чтобы принять участие в борьбе с революцией. Покидая отечество и переходя в лагерь эмигрантов, дворяне были убеждены, что исполняют свой долг; оставаться во Франции, уклоняться от участия в вооруженной борьбе за восстановление старого строя считалось чуть ли не позорным. «Роялистам нельзя было оставаться у себя дома, – пишет Шатобриан, – не только из-за преследований, которым они подвергались, но и потому, что они приобрели бы репутацию трусов». Эмиграция стала модой.

Франсуа Рене де Шатобриан. Художник А.Л. Жироде-Триозон

Для руководства делом борьбы с революцией граф д'Артуа образовал особый комитет из своих ближайших приверженцев, в состав которого в первую очередь вошли, конечно, герцог Конде и его сын. Компетенция этого комитета была крайне широка и разностороння. Он должен был сосредотачивать у себя все сведения о контрреволюционном движении во Франции, поддерживать связь с провинциями, руководить посланными туда агентами, заведовать переговорами с иностранными державами и пр., и пр. «Комитет состоял из очень порядочных людей, не лишенных известных достоинств, но это были люди, слишком чуждые всяким политическим комбинациям, чтобы благополучно довести до конца столь трудное предприятие… Никто из лиц, составлявших этот совет, за исключением герцога Конде, не занимался раньше делами, не скажу даже важными, а просто сколько-нибудь серьезными», – пишет маркиз де Бомбель, убежденный монархист и сторонник принцев.

Душой всего дела был пресловутый Калонн, который еще издали, из Лондона, где он в то время проживал, стремился направлять деятельность графа д'Артуа, преклонявшегося перед его авторитетом, пока, наконец, переселившись в Турин, он окончательно не забрал в свои руки руководство всей эмигрантской политикой.

На этой личности, влияние которой оказалось столь роковым для дальнейшей судьбы эмиграции, стоит остановиться несколько подробнее. Рассматривая участь этого человека, можно удивляться, как иногда личность, сама по себе совершенно не крупная, может в силу известных условий оказаться призванной играть значительную роль в историческом процессе: в свое время злополучное министерство Калонна несомненно ускорило падение монархии во Франции, а теперь в его же руки было отдано заведование делом борьбы с революцией, и на нем, на его легкомысленных выступлениях, бесспорно, лежит значительная доля ответственности за то, что дело было направлено на ложный путь, приведший в конечном итоге к столь гибельным и для самой монархии, и для монархического строя последствиям.

До своего вступления в министерство Калонн занимал должность интенданта провинций Фландрии и Артуа и как таковой был известен главным образом своими расточительными вкусами, умением устраивать великолепные празднества, своими успехами у женщин и поверхностным остроумием. Хотя он растратил свое личное состояние и запутался в долгах, за ним почему-то в известных кругах укрепилась репутация опытного и ловкого финансиста, и когда в 1785 году французское казначейство, после целого ряда частью незаконченных опытов, оказалось в крайне затруднительном положении, то наиболее влиятельная в то время придворная клика, кружок герцогини Полиньяк, выставила кандидатуру Калонна, как единственного человека, способного в столь трудный момент вывести французские финансы из тупика. Графа д'Артуа убедили поддержать эту кандидатуру, указывая на то, что Калонн – человек широкого размаха, и притом весьма угодливый, следовательно, он не будет препятствовать удовлетворению всяких дорогостоящих прихотей. Королеву, которая первоначально была против того, чтобы поручать столь ответственный пост подобному лицу, как-то удалось уговорить, и в конце концов король после долгих пререканий дал свое согласие на это назначение, «последствием коего должно было оказаться полное разрушение королевства и собственная его гибель на эшафоте», как пишет в своих воспоминаниях один из секретарей королевы.

Калонн был одним из людей, живущих исключительно своими иллюзиями. Он создавал себе иллюзии, сам в них верил и благодаря своему красноречию заставлял верить других, вводя всех в заблуждение, пока суровая действительность не разрушала этих созданий его воображения. В этой неспособности смотреть правде в глаза, в этой потребности опьянять себя ни на чем не основанным оптимизмом заключался его главный недостаток как политика, делавший его, несмотря на блестящие дарования, совершенно непригодным для государственной деятельности. «Он почти никогда не говорил правды, – пишет про него в своих воспоминаниях графиня де Буань, – трудно быть более любезным, более добродушным и более лживым. С необычайным умом и исключительными способностями он делал все только ошибки и глупости. Не слушая ни предостережений, ни советов, он сломя голову бросался в какое-нибудь необдуманное предприятие. Но как только дело было сделано, и еще до того, как обнаружились какие-нибудь неблагоприятные последствия, он уже их предвидел, обвинял и осуждал самого себя и оставлял начатое дело с покорностью, которую можно сравнить лишь с его предыдущим упрямством».

При назначении генерал-контролером он сразу же признался Людовику XVI, что у него 220 000 ливров долгу, для покрытия которых ему, конечно, нетрудно было бы найти средства по своей новой должности, но он предпочитает прибегнуть к щедротам короля. Эта откровенность понравилась, и король уплатил долги. Затем началось своеобразное управление финансами, уже достаточно к тому времени расшатанными. Средством для их поправления Калонн считал прежде всего займы, и в этом отношении у него была особая теория: «Для того чтобы пользоваться кредитом, нужно казаться богатым; чтобы казаться богатым, нужно ослеплять своими расходами». И казенные средства текли широкой рекой. Государственные расходы, в особенности на потребности двора, значительно возросли. Между прочим, были уплачены крупные долги графа Прованскаго и графа д'Артуа. Не стеснялся Калонн широко пользоваться казенными средствами и для своих личных прихотей. В отношении королевы он старался проявлять особую предупредительность; известно его изречение: «Если это возможно, это уже сделано; если это невозможно, то это будет сделано». Тем не менее ему не удалось снискать ее расположения. Вообще же придворные круги, видя, с какой легкостью находятся средства для удовлетворения самых разнообразных потребностей, готовы были признать нового генерал-контролера финансовым гением. Продолжалось это, конечно, недолго, и через два года. Калонн принужден был доложить изумленному королю, что так дальше дело вести нельзя и что для восстановления порядка в области финансов он советовал бы прибегнуть к мерам чрезвычайным, в виде созыва собрания нотаблей, т. е. назначенных самим правительством представителей трех сословий. Надежды Калонна, однако, и в этом отношении не оправдались; в частности, что касается его лично, его управление делами было подвергнуто нотаблями жестокой критике. Ввиду общего возмущения, вызванного легкомыслием, расточительностью и недобросовестностью Калонна, король уволил его в отставку и приказал ему удалиться в свое имение в Лотарингию. Но, опасаясь взрыва народного негодования, Калонн предпочел выехать за границу. Он отправился во Фландрию, а оттуда перебрался в Англию. Озлобленный своей неудачей, он почему-то считал королеву главной виновницей своего падения и с этого момента стал ее ярым врагом. Он распространял про нее клевету, будто она перевела 70 миллионов казенных денег своему брату, императору Иосифу II. Есть даже основание подозревать, что он принял участие в составлении изданных в Англии пресловутых мемуаров г-жи Ламотт, являющихся отвратительным пасквилем на Марию-Антуанетту.

Таким образом, обстоятельства сложились так, что наиболее влиятельное положение в эмиграции заняли два лица, резко враждебных королеве: Конде и Калонн, и это не могло не оказать влияния на дальнейшие отношения между эмиграцией и королевской семьей.

Падение Калонна нисколько не подорвало его престижа в глазах графа д'Артуа, который продолжал считать его выдающимся политическим деятелем. Между Турином и Лондоном установились постоянные сношения, по всем важным вопросам граф д'Артуа запрашивал мнение Калонна, неизменно следовал его советам и с течением времени все более подпадал под его влияние. Калонну, конечно, льстила мысль снова играть крупную политическую роль; со свойственной ему самоуверенностью он не сомневался в успехе и видел в этом возможность всецело восстановить свою репутацию. Нужно отдать ему справедливость, что он принялся за новую деятельность с полным увлечением и отдал делу руководства эмигрантской контрреволюционной политикой все свои силы, все свои дарования. В Лондоне он женился на вдове французского придворного банкира д'Арвеле, с которой он давно уже находился в связи и которая последовала за ним в изгнание. Этот брак принес ему громадное приданое, значительную часть которого Калонн, привыкший не считая распоряжаться как своими, так и чужими деньгами, предоставил в распоряжение принцев. Пожертвование это было принято как нечто должное, и самые деньги легкомысленно растрачены в весьма короткий срок.

Шарль-Франсуа Французский, граф д, Артуа. Художник А.Ф. Калле

К сожалению, влияние его оказалось самым пагубным. Не способный отдать себе отчета в значении и глубине произошедшего во Франции переворота, Калонн застыл в совершенно непримиримой позиции: полная реставрация старого режима была его программой, и он готов был считать изменником всякого, кто, смотря на дело более трезво, признавал необходимость каких-либо уступок. К умеренным роялистам он относился чуть ли не более враждебно, чем к крайним республиканцам. Придав политике эмигрантов крайне реакционный, узкофеодальный характер, он тем самым вызвал отпор со стороны всего того населения, которое не желало полного возвращения к старым порядкам. При этом, особенно ввиду своей ненависти к королеве, Калонн совершенно не считался с тем, как отзовутся его фантастические проекты на участи тюильрийских узников. Несомненно, влияние Калонна немало способствовало возникновению недоразумений и обострению отношений между принцами и руководимой ими эмиграцией, с одной стороны, и королевской семьей – с другой. Вместе с тем, соблазняя принцев перспективами иностранной поддержки, в которую он сам, впрочем, твердо верил, он завлекал их на опасный путь вторжения во Францию при помощи иностранных штыков. Столь же неосновательными оказались его расчеты на восстания внутри Франции, которым принцы были не в состоянии оказать обещанной поддержки и которые привели лишь к совершенно напрасному кровопролитию. Имевшая возможность близко наблюдать за деятельностью Калонна в этот период г-жа де Бомбель, жена дипломата, дает о нем в одном из своих писем следующий отзыв: «Человек, который является душой совета, обладает, быть может, самым опасным гением, потому что его красноречие, его убежденность всех увлекают; но почти всегда он исходит из ложных предпосылок, из недостоверных данных, и его воображение порождает такие комбинации, его самоуверенность побуждает принимать такие меры, которых ни здравый смысл, ни разум одобрить не могут».

Склоняясь на настойчивые просьбы графа д'Артуа, Калонн в октябре 1790 года покинул Лондон и 10 ноября прибыл в Турин, где он был встречен принцами с распростертыми объятиями. «Наконец я его держу, – писал граф д'Артуа графине Полиньяк, – и за это благословляю небо».

Приезд Калонна, который сразу стал как бы первым министром графа д'Артуа, внес еще большее оживление в деятельность эмиграции. Калонн был убежден, что настало время для решительных выступлений, и со свойственным ему легкомысленным оптимизмом уверял принцев, что они вполне могут рассчитывать на поддержку иностранных дворов. В действительности, международная обстановка складывалась далеко не благоприятно для эмигрантов, да к тому же и предыдущий опыт обращения к иностранным державам в достаточной степени доказал несбыточность подобных надежд.

Прежде всего, казалось бы, можно было ожидать, что судьбой французской монархии заинтересуются родственные бурбонские дворы: испанский и неаполитанский, связанные тем более с французской династией так называемым «семейным соглашением» 1761 года.

В Неаполе король Фердинанд IV почти совсем не занимался государственными делами; невежественный и ленивый, он увлекался исключительно охотой и рыбной ловлей. Его совершенно затмила его супруга, честолюбивая Мария Каролина, сестра Марии-Антуанетты. Ей вскружила голову блестящая судьба Екатерины II, и она мечтала сыграть подобную же роль. Фактически вся власть находилась в руках ее тогдашнего фаворита, ирландского выходца Актона, ненавидевшего французских Бурбонов. Когда, в начале 1790 года, граф д'Артуа задумал лично отправиться в Неаполь ходатайствовать о помощи, ему было заявлено, что его присутствие поставило бы неаполитанский двор в крайне затруднительное положение. После этого он, конечно, отказался от своего намерения. Ясно было, что на Неаполь рассчитывать нельзя, и в дальнейшем эмигранты, действительно, почти вовсе оставили мысль о привлечении неаполитанского двора к участию в замышляемых ими политических комбинациях.

На Испанию, наоборот, граф д'Артуа первоначально возлагал большие надежды. Он полагал, что она должна играть главную роль во всяком предприятии, имеющем целью спасение короля и восстановление монархической власти во Франции. Король испанский Карл IV лично вполне сочувствовал Людовику XVI и, по-видимому, тайно поддерживал с ним непосредственные сношения помимо принцев. Для него, выросшего в традициях испанского абсолютизма, был глубоко ненавистен новый порядок, и он возмущался уступчивостью французского короля. Уже вскоре по приезде в Турин граф д'Артуа послал в Мадрид доверенное лицо просить, чтобы Испания к весне 1790 года предоставила денежные средства и войска для действий против революционной Франции. Однако вследствие легкомыслия принцев тайна этих переговоров была разглашена, о них стало известно и прусскому, и австрийскому дворам, и испанский первый министр с негодованием заявил, что при всем желании быть полезным Франции, невозможно что-либо предпринять, если нельзя быть уверенным в соблюдении принцами необходимой осторожности. Тем не менее в Испании ие оставляли мысли о вмешательстве во французские дела: несколько времени спустя принцы были уведомлены, что испанское правительство занято большим проектом, имеющим целью спасение короля. Однако дальнейшее развитие событий в Испании не способствовало осуществлению этих планов. Положение там было почти таким же, как в Неаполе. Власть ускользала из рук короля, человека болезненного и слабовольного. Всеми делами распоряжались его супруга и ее любимец Годой, которого она из простых гвардейцев постепенно проводила на высшие государственные должности. И королева, и Годой мало интересовались судьбой французской королевской семьи. К тому же финансы и армия Испании пришли в полный упадок, а в политическом отношении Испания подпала под влияние Англии, с которой она принуждена была осенью 1790 года заключить договор, разрешавший возникший между ними конфликт на основе полного удовлетворения всех английских требований. При таких условиях Испания без согласия Англии едва ли бы решилась пойти на открытый разрыв с революционной Францией.

Мария Каролина Австрийская. Художник А.Р. Менгс

Тесные родственные связи существовали, как мы видели, между пьемонтским двором и французской династией. И в Турине принцы действительно нашли, по крайней мере на первое время, надежную опору для своей политической деятельности. Король Сардинский все более и более проникался взглядами эмигрантов; не ограничиваясь предоставлением им приюта на своей территории, он готов был оказать им решительную поддержку своими войсками в случае военной экспедиции во Францию. Но Пьемонт был недостаточно силен, чтобы выступить отдельно, и король ставил непременным условием, чтобы и другие державы приняли деятельное участие в этом деле. Иначе и он вынужден был бы отказать в своем содействии.

Один из многочисленных проектов, составленных в Турине, предусматривал осуществление государственнаго переворота во Франции при помощи испанских, сардинских и швейцарских отрядов. Преимуществом являлось то, что на французскую территорию были бы призваны исключительно войска родственных и дружественных держав. Швейцария в этом отношении приравнивалась к Испании и Пьемонту, как долголетняя верная союзница Франции; к тому же швейцарские полки издавна, состояли на службе французских королей и были известны своей преданностью монархии. Однако, чтобы получить содействие швейцарских отрядов, необходимо было их оплатить. Ожидать от Швейцарии бесплатной помощи было бы ошибкой. «Не будет денег – не будет и швейцарцев», – писал австрийский посол граф Мерси д'Аржанто в своих замечаниях по поводу проекта туринского комитета. Состояние же казны принцев было не таково, чтобы позволить им содержать наемные войска.

Убежденного сторонника принцы-эмигранты имели в лице Густава III, короля шведского. Будучи одним из немногих монархов, определенно сознававших, что Французская революция представляет опасность для всех престолов, он мечтал о Крестовом походе всей Европы против революционной Франции и сам готовился предводительствовать союзными войсками. Беспокойный и тщеславный, он надеялся пожать в этом походе лавры, которых ему не дала война с Россией. Но романтические побуждения переплетались в нем с весьма практическими соображениями. Шведская казна была пуста. Уже давно Швеция, для того чтобы поддерживать свои вооружения, должна была прибегать к субсидиям иностранных держав. Договор с Францией, по которому последняя обязана была ежегодно уплачивать Швеции 1 500 000 ливров, истекал в 1790 году, и при современных политических обстоятельствах нельзя было рассчитывать на его возобновление. Густав III надеялся, что Крестовый поход, помимо славы, даст ему и средства, в которых он постоянно нуждался. «Положение шведских финансов было отчаянным, – писал герцог Седерманландский в частном письме, – но французские дела давали политикам верную надежду добыть золото при помощи мечей и набрать сокровища по примеру добрых предков времен Тридцатилетней войны». В августе 1790 года Густав III заключил мир с Россией и таким образом освободился для новых предприятий. Но осуществление их зависело всецело от возможности получить субсидии, – собственными средствами Швеция была неспособна вести борьбу. Вопрос, следовательно, заключался в том, как отнесутся к этим проектам те державы, от которых только и можно было ожидать крупной военной и денежной помощи: Австрия, Пруссия, в особенности Англия и, наконец, не столь непосредственно заинтересованная в западноевропейских делах Россия.

Первое обращение графа д'Артуа к императору Иосифу II последовало еще в октябре 1789 года. В письме, написанном под свежим впечатлением пережитых королевской семьей 5 и 6 октября ужасов, он обращался к императору как к родному брату королевы. «Во имя самого нежного чувства, – писал он ему, – а также во имя чести, наконец, осмеливаюсь сказать, во имя собственного интереса вашего императорского величества, я прошу не только советов, но и помощи, самой деятельной, самой мощной». Письмо это не произвело, однако, ожидаемого впечатления. Сухой и черствый политик, Иосиф II не поддавался доводам чувства, а руководствовался исключительно соображениями государственной пользы. Восстановление сильной монархической власти во Франции отнюдь не входило в его расчеты, наоборот, он считал, что временное ослабление Франции, являющееся последствием революции, представляется даже выгодным для габсбургской политики. Что касается Марии-Антуанетты, то он никогда не скрывал своего отрицательного отношения к ее легкомысленному поведению и находил, что если на нее теперь обрушились несчастья, то она сама в этом виновата. Поэтому он воспользовался тем обстоятельством, что обращение исходило от принцев, а не от самого короля, для того чтобы уклониться от всяких активных выступлений и одновременно прочесть принцам суровую отповедь.

В своем ответном письме император отмечал прежде всего, что со стороны короля не последовало никакой жалобы, никакого протеста. «По какому же праву, – писал он далее, – кто-либо другой мог бы сделать малейшую попытку или возвысить свой голос против всего того, что было решено и утверждено самой неоспоримой властью в мире, а именно королем, в соединении с нацией, законно представленной своими депутатами?.. Ваше королевское высочество, со всеми принцами, которые сочли нужным покинуть Францию, суть только граждане, правда, очень выдающиеся, но которые не представляют собой особого сословия и не имеют никакого права не подчиняться тому, что будет угодно постановить королю вместе с нацией… Если вы дорожите счастьем Франции, если вы любите короля и королеву… то не теряйте единственного способа вернуть им спокойствие и счастье, и объединитесь все, чтобы положить конец этой своего рода оппозиционной партии, называемой партией аристократов, которая будучи сама по себе слабой и не в состоянии творить добро согласно своим видам и желаниям, может делать лишь зло… Неужели вы воображаете, что путем гражданской войны одних провинций против других, или провинций против столицы, или одного войска против другого, или одних граждан против других можно излечить страдания родины и облегчить положение короля? Какая ошибка! Таким путем вы бы всех их погубили».

Император Иосиф II. Художник Ф, Н. Штрайхер

Устно Иосиф ІI заявил посланному принца, что Людовик XVI сделал ошибку, отпустив графа д'Артуа и герцога Конде за границу. По его мнению, «их нужно было бы отправить командовать войсками в провинции, поручив им предохранять войска от заражения революционными идеями».

Можно себе представить, как были возмущены принцы, получив подобный ответ. Они сочли его «ужасным, отталкивающим, даже оскорбительным». Но впечатление от этой неудачи скоро изгладилось; принцы были убеждены, что Австрия не сможет оставаться равнодушной к судьбе французской королевской семьи и что рано или поздно она должна будет выступить в защиту королевской власти во Франции. Надежды их еще оживились, когда после кончины Иосифа II (в феврале 1790 года) на престол вступил его брат, Леопольд II, бывший герцог Тосканский, более приветливый, щедрый на обещания, но по существу относившийся к эмигрантам столь же отрицательно, как и его брат. «Они (французские принцы) достойны сожаления, – пишет император, – они думают лишь о своих романтических идеях, о возмездии да о своих личных интересах. Они воображают, что все должны жертвовать собою для них, и они очень плохо окружены… Ни ими, ни лицами, их окружающими, нельзя пользоваться, им нельзя доверять, им нельзя помочь». Во всяком случае, в это время Австрия была слишком занята турецкой войной и польскими событиями, чтобы деятельно вмешиваться во французские дела.

С прусским двором принцы также старались завязать сношения. Фридрих Вильгельм II, преемник и племянник Фридриха II, был во всех отношениях полной противоположностью своего знаменитого дяди. Короля-философа сменил на престоле человек, представлявший собою странную смесь суеверия, мистицизма и религиозности, вырождающейся в ханжество, с крайней распущенностью в личной жизни. Туманный романтический национализм, ненависть ко всему иностранному соединялись в нем с крайне реакционными взглядами. Он хотел насаждать в населении благочестье и патриархальные добродетели, сам же с разрешения берлинской духовной консистории жил одновременно с двумя законными женами, с которыми был официально обвенчан, не считая первой жены, с которой он успел развестись, что не мешало ему помышлять о новом браке, причем он в то же время не желал расставаться со своей главной фавориткой. При дворе занимались вызыванием духов и сношениями с загробным миром, откуда получались указания и по вопросам текущей политики. Секта розенкрейцеров пользовалась особой благосклонностью короля, который сам был посвящен в члены этого общества. Понятно, что при таких условиях получали влияние разные темные личности и шарлатаны.

Французская революция, как порождение французской рационалистической философии, была ненавистна королю. Поэтому он не отказывал в своих симпатиях эмигрантам и готов был даже помочь принцам, но помощь его не должна была быть бескорыстной: он решился выдать принцам ссуду в 400 000 ливров под условием, чтобы они согласились на известное исправление границ в Эльзасе. Граф д'Артуа принял деньги, но с негодованием отверг условия. Пруссия в эти годы вела двойную игру: она стремилась сблизиться с Австрией и, чтобы расположить эту последнюю в пользу такого сближения, старалась обострить ее отношения с Францией. И вот в то самое время, когда в Берлине ласкают мигрантов, тайный агент прусского двора, один из самых темных политических дельцов того времени, еврей Ефраим, командированный в Париж, входит там в сношения с крайними революционерами и возбуждает народные страсти против «австриячки» Марии-Антуанетты.

Впрочем, и для Пруссии французския дела тоже пока еще не стоят на первом плане. Король сам откровенно заявляет об этом представителю принцев. «Я ничего не смогу для вас сделать, – говорит он ему, – пока не буду знать, как разрешатся вопросы польский и турецкий».

Еще будучи в Лондоне, Калонн уверял принцев, что они могут рассчитывать на поддержку Англии. Несколько любезных фраз, сказанных ему английским королем, он готов был истолковывать как обещание помощи. Георг III действительно искренно возмущался теми унижениями, которым подвергалось королевское достоинство в лице Людовика XVI, он даже велел ему передать, что «он принимает живое участие в его положении», но дальше платонических выражений своего сочувствия он не намерен был идти. В Англии не без злорадства следили за успехами французского революционного движения, обессиливавшего вековую соперницу. При поддержке Франции английские колонии в Северной Америке только что отделились от своей метрополии. Теперь Англия, не опасаясь более соперничества Франции, спешила воспользоваться благоприятным стечением обстоятельств, чтобы в Индии вознаградить себя за утрату своих американских владений. В эти годы были закреплены все прежние завоевания и положено прочное основание британскому владычеству в Индостане. В отношении европейских дел английское правительство с Питтом-младшим во главе было настроено миролюбиво: Англия была занята залечиванием ран, восстановлением своих расстроенных войной финансов и мирным захватом рынков, которые не в силах была удержать за собой расстроенная революцией французская торговля. Значительная часть английского общественного мнения была настроена крайне враждебно по отношению к французской революции; осенью 1790 года вышел в свет знаменитый памфлет Берка «Размышления о французской революции». Но отсюда до активной борьбы с революционной Францией оставался еще громадный шаг, на который Англия решилась лишь значительно позже. Пока же в Англии ограничивались резким осуждением не только крайних проявлений, но и самых идейных основ французского революционного движения, что не мешало английскому золоту принимать посильное участие в раздувании пожара. Во всяком случае, Калонн явно предавался иллюзиям, когда рисовал принцам возможность опереться на Англию в замышляемой ими борьбе.

Оставалась Россия. Пока еще принцы не обращались к этой далекой северной державе. Напомним, что в эти первые годы французской революции (1789–1790) России приходилось одновременно вести войны и с Швецией, и с Турцией. Весной 1790 года шведский флот приближался к Кронштадту, гром пушек был слышен в Петербурге; с другой стороны, на Дунае в это же время происходили решительные действия: осенью 1790 года пал Измаил. Понятно, что на этих событиях было главным образом сосредоточено внимание императрицы. Тем не менее Екатерина зорко следила за происходящим во Франции, с самого начала заняв вполне определенную, резко отрицательную позицию по отношению к французской революции. Тех немногих эмигрантов, которые к этому времени успели проникнуто к русскому двору, Екатерина принимала с отменной благосклонностью, громко высказывая свои симпатии к принцам. Что касается военного вмешательства во французские дела, она отнюдь не возражала против такового, наоборот, находила даже весьма желательным, чтобы Австрия и Пруссия приняли в нем деятельное участие, тем более что это, несомненно, развязало бы ей руки в Польше, где в то время назревали события, вскоре приведшие ко второму разделу. Сама же она совершенно не намерена была отзывать русские войска из-под стен Измаила для похода во Францию во имя спасения монархии.

Взятие Измаила. М.М. Иванов

Такова была в самых общих чертах международная обстановка, среди которой приходилось действовать французским принцам и сплотившейся вокруг них эмиграции. Ясно, что никакой единой Европы, объединенной общностью монархических принципов и сознанием общей опасности, равно угрожающей всем престолам, всему веками установленному государственному строю, в то время не было. Были отдельные государства, преследовавшие свои узконациональные цели и смотревшие на французскую революцию исключительно с точки зрения выгод, которые немедленно можно извлечь в свою пользу. «Я только что просматривал карту Европы, – говорит Берк, – на этой карте я нашел большое пустое место: это пространство, которое когда-то занимала Франция. Франция теперь лишь абстрактное существо, вещь без имени, – она более не существует в системе Европы». Таким «пустым местом» готовы были считать Францию многие из государственных людей той эпохи. Они видели, что разрушительные силы революции подтачивают внутреннее благосостояние Франции и ее внешнее могущество, и полагали, что наступает благоприятный момент, чтобы свести с ней старые счеты и присвоить себе то, что она, казалось, более не в силах была защищать. Мало кто представлял себе, что эти разрушительные силы могут вылиться стремительным потоком за ее пределы и что новые учения, новые лозунги, разнесенные по всей Европе, найдут благоприятную почву в населении других стран; не отдавая себе отчета в величине грозящей им опасности, европейские державы соглашались принять участие в борьбе с французской революцией только в той мере, в которой подобная борьба соответствовала их непосредственным интересам, и даже в случае совместных действий не прекращали взаимного соперничества; каждое государство имело в виду свои личные цели и не без подозрения следило за действиями соседа.

Что же касается французских эмигрантов с принцами во главе, то они в этой сложной дипломатической и военной игре представляли собою только одну из сравнительно мелких карт, которой державы готовы были воспользоваться, поскольку это им представлялось выгодным в данный момент. Сами же принцы и окружавшие их эмигранты с их мечтами о восстановлении старого режима во Франции мало кому были интересны. Таким образом, расчеты эмигрантских политиков найти в других державах твердую опору для своих действий оказывались при данных обстоятельствах мало основательными.

Не лучше обстояло дело и в отношении средств, которыми могли располагать эмигранты. Финансовое их положение было далеко не блестящим. Граф д'Артуа всегда славился своей безумной расточительностью. Он привык тратить, не считая, и, несмотря на громадные доходы, постоянно был весь в долгах. Изгнание его в этом отношении ничему не научило. В сентябре 1789 года барон Сталь-Гольштейн, шведский посланник при французском дворе, доносил своему правительству: «Я узнал от лица, заведующего хозяйством графа д'Артуа, которое недавно закончило составление списка его долгов, что они достигают 19 миллионов. Нужно сознаться, что нельзя было ожидать столь непомерной суммы, в особенности после той, которую г. де Калонн заплатил за него незадолго до своей отставки». По другим сведениям, долги графа д'Артуа в начале эмиграции составляли 21 850 000 ливров, тогда как его годовой доход как с удельных, так и с родовых имений, не превышал 3 600 000 ливров, но ведь и этот доход со времени переселения за границу почти совсем прекратился. В Турине граф д'Артуа лично и его семья жили на всем готовом. Король пьемонтский оплачивал все расходы по их содержанию, но он решительно отказывался сверх того предоставлять какие-либо средства на политические предприятия. Людовик XVI вначале ежемесячно посылал своему брату от 6000 до 7000 ливров, но этой суммы едва хватало на содержание двора, которым принц поспешил себя окружить.

И вот с самого начала эмиграции существование принцев отравляют денежные заботы, перед ними встает мучительный вопрос: где бы поскорее занять необходимые средства? Попытки делаются самые разнообразные: одной из первых было, как мы уже видели, обращение к испанскому двору; одновременно велись переговоры в Генуе о займе под залог драгоценностей, которые принцам удалось вывезти из Франции, но эти переговоры ни к чему не привели. Не оправдались также расчеты на возможность занять крупную сумму у главного картезианского монастыря и у некоторых других богатых аббатств. Существовал даже какой-то совершенно фантастический проект о получении нескольких миллионов от турецкого султана. Переговоры по этому вопросу велись через посредство шведского посланника в Венеции. Наконец удалось получить 400 000 ливров от берлинского двора, а затем выручил Калонн, с легкостью, с которой он вообще привык относиться к денежным делам, совершенно бескорыстно предоставивший в распоряжение принцев значительную часть состояния своей жены. У Конде пока еще имелись большие средства, и он широко их тратил. «Все золото, все бриллианты, даже весь кредит Конде, все было принесено в жертву монархическому делу», – пишет один из биографов герцога. Но всего этого могло, конечно, хватить ненадолго: и личная жизнь принцев, и их политическая деятельность вызывали громадные расходы. Правда, многие эмигранты предоставляли им свои услуги совершенно безвозмездно, но у всех средства постепенно иссякали, и принцам все же приходилось от времени до времени оказывать известную поддержку своим приверженцам.

Крупные средства были необходимы в особенности для организации восстаний в самой Франции. В Турин то и дело приезжали различные лица из провинций, уверявшие принцев, что неудовольствие порядками с каждым днем возрастает, что малейшего толчка извне будет достаточно, чтобы поднять народ против ненавистной ему революционной власти, и предлагавшие свои услуги для руководства этими движениями.

Граф д'Артуа не скупился на обещания, мало заботясь о том, как ему удастся их выполнить. Приезжие из Франции, в особенности если они сообщали ему сведения, отвечающие его надеждам, всегда встречали у него любезный прием. Он тем более охотно им верил, что его собственные агенты, находившиеся во Франции, также доносили ему, что в населении нарастает раздражение против нового строя и что почва для решительных действий вполне подготовлена. В Турине увлекались планами восстаний и военных экспедиций, сносились с монархическими кружками и организациями во Франции, в особенности стараясь привлечь на свою сторону военных, и при посредстве своих сторонников распространяли в пограничных провинциях контрреволюционные брошюры и воззвания. Начальствующим лицам обещали, что они получат щедрые награды по восстановлении порядка, и давали им понять, что они могут не считаться с приказаниями, отдаваемыми от имени короля, так как он находится не на свободе. Об этих планах громко рассуждали и при дворе, и в собраниях, и в салонах, не думая о том, что есть лица, которые могут подслушать эти разговоры. Между тем в среду эмигрантов сумели проникнуть шпионы; часть прислуги принцев было подкуплена; сведения о готовящихся заговорах нередко в извращенном виде доходили до Национального собрания и до парижских клубов. В результате последовало несколько отдельных вспышек, иногда довольно крупных, но недостаточно подготовленных, не согласованных между собой и своевременно не поддержанных, которые были быстро подавлены войсками при содействии местных «патриотов», как тогда называли приверженцев нового строя, и только привели к совершенно бесцельной гибели немалого количества людей.

Эти события, а также вызванные ими слухи о дальнейших замыслах принцев, о готовящемся вторжении иностранных войск, о предстоящем в случае победы эмигрантов восстановлении феодальных повинностей, понятно, волновали население во Франции и поддерживали в нем враждебное настроение по отношению к королевской семье и к оставшимся на родине дворянам и помещикам, подозреваемым в сочувствии эмигрантам. На этой почве в различных местностях происходили беспорядки. Все это вместе взятое создавало благоприятную обстановку для выступлений крайних элементов Национального собрания и демагогов парижских клубов и служило поводом для дальнейшего притеснения представителей бывших привилегированных сословий.

Уже давно между королем и принцами возникли серьезные недоразумения. Находясь в Париже, будучи непосредственным свидетелем развития революционного процесса и ежедневно сталкиваясь с его проявлениями, король, конечно, смотрел на события с иной точки зрения, чем принцы, покинувшие Францию в первые дни революции, оторванные от родины и судившие о происходящем главным образом на основании отвлеченных принципов и раз навсегда установленных взглядов. Королю было ясно, что насильственный образ действий не приведет к цели; наоборот, он неминуемо вызовет ожесточенный отпор, подвергнет опасности жизнь короля и его семьи и может даже окончательно погубить все дело монархии. Поэтому Людовик XVI готов был примириться с необходимостью известных уступок и старался как-нибудь наладить отношения с Национальным собранием, считая, что только таким путем, действуя к тому же крайне осмотрительно, можно будет в конце концов спасти королевскую власть. Ни Мария-Антуанета, ни Людовик XVI не создавали себе иллюзий – они понимали, что возврат к старому режиму невозможен. Во всяком случае, король хотел избежать кровопролития, не доводить дела до гражданской войны, и если он со своей стороны склонен был искать содействия у иностранных держав, то это содействие рисовалось ему не в виде военного вторжения чужеземцев во Францию, а, скорее, в виде известного давления, которое могло бы быть оказано на Национальное собрание путем скопления иностранных войск близ французских границ, причем он сам мог бы выступить в таком случае как бы в роли посредника между иностранными державами и французским народным представительством. При таких условиях Людовик XVI не мог, конечно, одобрять политических замыслов эмигрантов, которые, в свою очередь, обвиняли его в нерешительности и не хотели считаться с его указаниями. Граф д'Артуа гордился своим непримиримым отношением к революции, забывая, что он находится на свободе и в полной безопасности, тогда как король и его семья являются как бы заложниками в руках парижской толпы, и что потому всякий необдуманный шаг эмигрантов может отразиться на судьбе монарха и его близких.

Среди окружавших графа д'Артуа лиц принято было беспощадно критиковать короля, королеву и графа Прованского. О короле, о его колебаниях, о его нерешительности говорили с высокомерным презрением, а королеву в самых неумеренных выражениях обвиняли в том, что она восстанавливает Людовика XVI против его брата и Конде и что, вместо того чтобы исключительно положиться на эмигрантов, она унижается до сношений с такими лицами, как Лафайет и Мирабо. Особенное возмущение в Турине вызвал граф Прованский, когда там узнали, что он лично явился в парижскую городскую ратушу, чтобы оправдаться в обвинении, будто он причастен к роялистскому заговору маркиза Фавра. «Я думаю, что вы содрогнетесь от бешенства, подобно графу д'Артуа и мне, – писал по этому поводу герцог Конде одному из своих приверженцев, – читая то, что я вам посылаю. Возможно ли, чтобы кровь Бурбонов до такой степени осквернялась и чтобы она текла в жилах человека, если его можно считать таковым, который позволяет себе сделать подобный шаг, очевидно, внушенный страхом и низостью… Он упал в грязь…» Так отзывался один из главных поборников реставрации о будущем Людомике XVIII. Все это, конечно, доходило до Парижа и вызывало там еще большее раздражение против эмигрантов.

Уже в начале сентября 1789 года, т. е. меньше двух месяцев спустя после отъезда графа д'Артуа, Людовик XVI написал ему письмо, в котором выражал желание, чтобы лица, добровольно покинувшие Францию, вернулись в отечество. На письма и доклады графа д'Артуа с изложением его планов спасения монархии король отвечал уклончиво, стараясь умерить его пыл и указывая на тот вред, который могут принести необдуманные выступления, не согласованные с его собственными предположениями. Мария-Антуанетта, зная, что в стане эмигрантов находятся ее два непримиримых врага – Конде и Калонн, явно не доверяла эмигрантам. По-видимому, она опасалась, что, даже в случае удачи, они оттеснят короля на задний план и пожелают сами играть главную роль. Но граф д'Артуа имел одного верного единомышленника в среде королевской семьи. Это была его сестра, принцесса Елизавета, такая же увлекающаяся, как ее брат, и крайне резкая в своих взглядах. Она переписывалась с графом д'Артуа тайком от короля. «Не отчаивайтесь, мой брат, – писала она ему, – спасите их вопреки им самим». Принцы так и решили действовать – вопреки ясно выраженной воле короля, не стесняясь его возражениями, и в своем увлечении дошли до того, что собирались даже насильно похитить короля из Парижа.

Больше всего отчуждению между принцами и королем способствовал приезд в Турин Калонна. Лицо, которое в глазах короля являлось одним из главных виновников крушения монархии, которое в свое время было им с позором устранено от должности, которое запятнало себя распространением гнусной клеветы про королеву, теперь, по приглашению графа д'Артуа, заняло место его ближайшего советника. Этого выбора король не мог простить своему брату. В противовес Калонну Людовик XVI сейчас же дал полномочия для ведения переговоров с иностранными дворами барону де Бретель, опытному дипломату, давнишнему сопернику Калонна, проживавшему в то время в качестве эмигранта в Швейцарии. «Я одобряю, – писал он ему 20 ноября 1790 года, – все, что вы сделаете для достижения цели, которую я имею в виду и которая заключается в восстановлении моей законной власти и в счастье, моих народов».

Таким образом, в эмиграции оказались как бы два министра иностранных дел: один – проводивший политику графа д'Артуа, другой – являвшийся личным представителем короля. И тот и другой старались воздействовать на иностранные дворы, часто наперекор один другому. Если вспомнить, что наряду с этим в Париже продолжал действовать официально назначенный королем министр иностранных дел, что все королевские послы и посланники оставались по-прежнему на своих постах и что между ними были ревностные роялисты, старавшиеся со своей стороны отстаивать интересы короля, то можно себе представить, какая из всего этого получалась сложная сеть взаимно переплетающихся интриг.

По мере того как в Париже положение становилось все более и более напряженным, Людовик XVI стал склоняться к мысли о побеге. Сознавая, к каким опасным последствиям должна была привести неудача подобного шага, он желал предварительно принять надлежащие меры предосторожности, при этом, однако, он медлил, колебался и в зависимости от обстоятельств менял свои решения. Поспешный и легкомысленный образ действий принцев мог поэтому лишь нарушить все его тщательно подготовляемые планы, и он старался их убедить подчиниться его указаниям. Получался как бы заколдованный круг: король не решался выехать из Парижа, пока не будет обеспечено содействие иностранных держав, а последние заявляли, что они не согласны что-либо предпринять или даже дать сколько-нибудь определенные обещания, пока король остается в Париже. Принцы настаивали на скорейшем отъезде, полагаясь на то, что в таком случае все остальное устроится само собою. Король должен был направиться в Лион; предполагалось, что до его прибытия там произойдет переворот и роялисты захватят власть в свои руки. Для этого к Лиону заранее было двинуто несколько полков, оставшихся верными королю. Одновременно должно было вспыхнуть восстание в нескольких южных провинциях, среди населения которых король еще пользовался значительной долей популярности.

В Турине с нетерпением ожидали ответа короля на посланный ему запрос о сроке его выезда и тем временем деятельно готовились к походу: эмигранты закупали лошадей и запасались оружием, даже лица, не имевшие отношения к войску, облеклись в мундиры, агентам, находящимся во Франции, посылались инструкции всячески усилить пропаганду; словом, в эмигрантском стане царила уверенность, что дни изгнания приходят к концу и что скоро эмигранты с торжеством вернутся на родину. В этом были настолько убеждены, что Калонн, уже изготовивший целый план управления королевством, который должен был быть обнародован в ближайшие дни, тщательно занимался установлением всех подробностей торжественного въезда графа д'Артуа в Лион; как вдруг в конце ноября прибыл в Турин посланный королем гонец с приказанием «отсрочить все предприятие». Как ни странно, граф д'Артуа и окружающие его лица первоначально склонны были не придавать этому распоряжению большого значения. На созванном графом д'Артуа совещании мнения резко разошлись. Наконец было решено, что дело зашло так далеко, что отменить восстание уже нельзя; можно и должно отложить лишь вступление принцев в Лион. Пусть события развиваются по намеченному плану, а когда в Лионе переворот благополучно совершится, то пусть граждане пришлют в Турин делегацию, приглашая принцев прибыть в Лион. Таким образом, всякий риск будет устранен, так как они выступят лишь после того, как успех будет вполне обеспечен.

Тем временем слухи о подготовляемом эмигрантами перевороте дошли до Парижа. Положение короля, подозреваемого в соучастии в этом деле, становилось с каждым днем тяжелее: за ним было установлено такое наблюдение, что он при всем желании не мог бы покинуть столицу. При таких условиях известие о том, что принцы пренебрегают его приказанием и продолжают стоять на своем, произвело на Людовика XVI самое удручающее впечатление. Побуждаемый Марией-Антуанеттой, король решился действовать более энергично. Он немедленно отправил в Турин курьера с собственноручными письмами: одно – Виктору-Амедею, другое – графу д'Артуа. Он грозил, что если принцы не исполнят его приказания, то он не только публично выскажет полное порицание своему брату, но и предпишет всем своим подданным подчиниться новой конституции. Эти письма вызвали в Турине целую бурю. Если бы король осуществил свою угрозу, то много ли истинных роялистов решились продолжать это дело? Пока еще происходили совещания, пришло известие, что заговор в Лионе раскрыт благодаря предательству кого-то из низших агентов и что главные вожаки арестованы при полном равнодушии населения, на преданность которого монархическим идеям так рассчитывали в Турине. Это переполнило чашу: граф д'Артуа объявил, что он подчиняется королю и [что] повсюду разошлют распоряжения об отмене восстания. Но было уже поздно. Сведения о том, что в Лионе роялистами подготовлялся какой-то заговор, быстро распространились по провинции, всюду вызывая тревогу. Одновременно в некоторых других городах, благодаря неосторожности заговорщиков, были перехвачены компрометирующие их документы. Появились слухи, будто 200 000 роялистов готовят «патриотам» Варфоломеевскую ночь. Пользуясь этим, агитаторы стали возбуждать толпу против лиц, подозреваемых в сочувствии монархическому движению. Стрясти разгорелись. В нескольких местах дело дошло до кровавых столкновений. Что же касается заговорщиков, то энтузиазм их уже значительно остыл, когда им пришлось убедиться, что их надеждам на скорый приезд короля, или по крайней мере принцев, пока еще не суждено осуществиться. Теперь же, смущенные противоречивыми приказаниями, видя, что лица, которые на местах должны были стать во главе движения, частью арестованы, частью убиты, они совершенно растерялись. Положение их было тем более ужасно, что население относилось к ним крайне враждебно. Многие из них старались спастись бегством. Все местные организации распались. Таким образом, все это дело, так широко задуманное, окончилось полным крушением. Возбудив подозрение «патриотов», скомпрометировав многих лиц, сочувствующих монархическим идеям, оно к тому же затруднило осуществление всех других попыток к спасению короля.

Не оставляя своих планов, граф д'Артуа решил по совету Калонна переменить тактику и в дальнейшем опираться главным образом на иностранные державы. Для этой цели, он прежде всего сделал попытку путем личного свидания договориться с императором. 1 января 1791 года он написал Леопольду II письмо с просьбой его принять, дабы он мог лично изложить императору свои планы и получить от него соответственные указания. «Вся Европа смотрит на ваше величество, – писал он ему, – как на государя, который должен быть спасителем потрясенных престолов». Калонну было поручено немедленно отправиться в Вену, передать императору это письмо н добиться от него, чтобы он возможно скорее принял графа д'Артуа.

Шарль Александр Калонн. Художник М.Э.Л. Виже-Лебрен

Между тем в Турине положение эмигрантов становилось все более тяжелым; неприятности еще усилились после провала предприятия, возвещенного с таким шумом. Уже давно эмигранты возбудили против себя придворные круги своим высокомерием, легкомысленным поведением и пренебрежительным отношением к патриархальным нравам пьемонтского двора. Бедный король находился между двух огней. «Вы, конечно, не сомневаетесь, – говорил он прибывшему в Турин русскому посланнику, князю Белосельскому-Белозерскому, – что нравственные правила и преступные действия французских извергов должны внушать глубокое отвращение всякому мыслящему существу. Поверите ли, я только тем и занимаюсь, что оберегаю себя от политической заразы, распространяемой этими несчастными; каждый день появляются здесь эмиссары с зажигательными бумагами и деньгами, которыми они возмущают народ и даже войско». С другой стороны, и эмигранты внушали ему большие опасения. «Эти эмигранты, ратующие за правое дело, – жаловался он, – в большинстве своем люди, столь же опасные по своей непоследовательности, заносчивости и неумеренности во всех отношениях». «Вот если бы ваша государыня царствовала поближе к нам, такого несчастья никогда бы не случилось», – заявил он русскому посланнику в первой же беседе с ним.

Отношения между принцами и королем заметно охладели. Граф д'Артуа, пользовавшийся гостеприимством своего тестя, не постеснялся пригласить в Турин свою фаворитку, графиню де Поластрон, и, к общему соблазну, открыто показывался с ней на прогулке. Его супруга, оскорбленная таким поведением, заперлась в своих апартаментах; она хотела с ним разойтись и уйти в монастырь, и только вмешательство одного из кардиналов предотвратило полный разрыв между супругами. Графиня де Поластрон отбыла в Венецию. Это происшествие, конечно, не способствовало улучшению отношений между графом д'Артуа и королем Виктором-Амедеем. Что же касается герцога Конде, то его беспокойный нрав и чрезмерные претензии сильно раздражали короля, который опасался, как бы его не завлекли в предприятия принцев дальше, чем он сам того желал. Однажды Виктор-Амедей даже заявил своему зятю, что он предложит герцогу Конде со всей семьей немедленно покинуть его владения. Графу д'Артуа не без труда удалось уговорить его отсрочить исполнение этого намерения.

Среди населения Пьемонта стало замечаться недовольство большим скоплением приезжих, которое вызывало вздорожание предметов первой необходимости. Все эти шероховатости кое-как сглаживались, пока эмигранты жили надеждой на скорое возвращение на родину, но теперь, когда эта надежда рушилась, дальнейшее пребывание в Турине стало особенно тягостно. В атмосфере общего недовольства и раздражения появились раздоры в среде самих эмигрантов: одни резко обвиняли во всем королевскую семью и в особенности осыпали упреками Марию-Антуанетту; другие не могли вынести, чтобы при них оскорбляли королеву. Дело дошло до дуэли между двумя видными эмигрантами, что вызвало большой скандал в Турине, где дуэль по закону каралась смертной казнью. Эмигрантов, не исключая и принцев, перестали приглашать на придворные торжества. Вместе с тем среди эмигрантов обнаружилась рознь между придворной знатью и провинциальным дворянством: одни сваливали на других ответственность за неудачу предприятия. А тут еще из Парижа пришло известие об издании декрета, согласно коему «объявлялись лишенными своих чинов и должностей, а также пенсий, жалования и содержания, все французы, состоящие государственными чиновниками или получающие от государства какие бы то ни было пенсии или содержания, если они не живут в пределах королевства и в течение месяца не принесут гражданской присяги». Исключение делалось лишь для лиц, пребывающих за границей по делам службы. Декрет этот был утвержден королем. Это была первая из мер, принятых Национальным собранием против эмигрантов, за которой вскоре должны были последовать другие, гораздо более жестокие. По свидетельству современников, это известие привело эмигрантов в бешенство. После этого нападки на короля стали еще резче, еще несдержаннее.

При таких условиях граф д'Артуа охотно согласился с Каллоном, советовавшим ему отправиться в Венецию и там ожидать ответа императора. В Венецию его притягивало еще и то, что там находилась мадам де Поластрон, семья Полиньяк и некоторые из лиц, которые еще в Версале составляли его интимный кружок. Отъезд из Турина состоялся 4 января 1791 года; проводы носили не очень задушевный характер. Три дня спустя уехала вся семья Конде, а вслед за тем начался общий разъезд. Большинство эмигрантов направлялись на Рейн: ожидалось, что именно там вскоре должны произойти решительные события. Герцог Конде сперва поехал в Швейцарию. Там, близ французской границы, в это время собирались отряды добровольцев, которых роялисты вербовали для будущего похода на Францию. Швейцарские власти смотрели сквозь пальцы на эти военные приготовления. Из Швейцарии Конде двинулся в Германию и в феврале 1791 года поселился в Вормсе, в замке, предоставленном в его распоряжение курфюрстом Майнцским.

Между тем отношения между империей и Францией заметно обострились: декреты Национального собрания, отменявшие феодальные повинности, причиняли ущерб интересам германских князей, владевших землями в Эльзасе. Князья обратились за содействием к имперскому сейму, заседавшему в Регенсбурге. Леопольд II в качестве главы империи поддерживал протесты князей и требовал отмены декретов, противоречащих Вестфальскому договору. При таких условиях эмигранты имели основание надеяться, что император благосклонно отнесется к проектам графа д'Артуа о военных действиях против Франции.

Действительность не оправдала этих надежд. Леопольд II стремился по возможности избежать войны и уладить недоразумения дипломатическим путем. Вмешательство эмигрантов в его дела совершенно не входило в его соображения. К тому же он успел получить непосредственно от Людовика XVI и Марии-Антуанетты письма, в которых они убеждали его ничего не предпринимать, иначе как по их личной просьбе. Поэтому прибывшему в окрестности Вены Калонну было объявлено, что «по весьма важным и веским государственным соображениям» его императорское величество лишено возможности его принять, а тем более принять графа д'Артуа.

Решительный отказ императора застал графа д'Артуа в Венеции, где он в ожидании ответа весело и беззаботно проводил время среди празднеств карнавала. Вскоре после этого ему пришлось вернуться на короткий срок в Турин, чтобы там приветствовать своих теток, принцесс Викторию и Аделаиду, которым удалось бежать из Франции и которые направились в Рим проездом через Савойю. Бедные престарелые принцессы, последние оставшиеся в живых дочери Людовика XV, верные хранительницы старых придворных традиций, были совершенно ошеломлены потоком революционных событий. Последней каплей, переполнившей чашу, были меры, принятые против католического духовенства, результатом которых явилась невозможность иметь своим духовником лицо, не принесшее присяги новым церковным законам. Принцессы бежали: в пути они неоднократно подвергались оскорблениям толпы, были задержаны в течение нескольких дней в одном из провинциальных городов и с трудом добрались до границы. В Савойе им были оказаны королевские почести.

Их приезд вызвал некоторое волнение в эмиграции: если принцессы решились эмигрировать за границу, то, пожалуй, в конце концов и король соберется выехать из Парижа. Бегство короля могло повернуть весь ход событий. Нужно было быть готовым к этому, и при таких обстоятельствах свидание графа д'Артуа с императором становилось особенно необходимым. К тому же были получены сведения о новых восстаниях во Франции, стоивших многих жертв и окончившихся столь же неудачно, как и предыдущие. Более чем когда бы то ни было, нужно было, следовательно, рассчитывать на помощь извне. Решено было поэтому еще раз попытать счастья. В конце марта 1791 года граф д'Артуа окончательно покинул Турин и снова направился в Венецию. Таким образом, закончился первый, туринский период эмиграции, ознаменованный целым рядом бесплодных попыток и не принесший ничего, кроме разочарований.

На этот раз счастье улыбнулось графу д'Артуа. Император собирался посетить свои итальянские владения. Маркиз де Бомбель, французский посланник в Венеции, предложил графу д'Артуа свои услуги и взялся убедить Леопольда II, чтобы тот принял принца где-нибудь в пути. Император дал знать, что он примет Калонна в Виченце, а графа д'Артуа – в Мантуе. По-видимому, Леопольд II пришел к заключению, что путем личного свидания ему легче будет повлиять на принца и убедить его отказаться от необдуманных выступлений. Ожидаемые с таким нетерпением свидания не дали в сущности никаких результатов. И Калонн, и граф д'Артуа настаивали на необходимости немедленно приступить к военным действиям. Император стоял на той точке зрения, что военные действия станут возможными только после того, как король и его семья удалятся из Парижа, и при условии, чтобы все заинтересованные державы предварительно сговорились между собой. В заключение, чтобы несколько смягчить суровость своего отказа, он сказал принцу несколько любезных фраз, которые последний со свойственным ему оптимизмом истолковал как прямые обещания. После аудиенции у императора граф д'Артуа, все же убежденный в неизбежности войны, отправился на Рейн, решив воспользоваться приглашением своего дяди, курфюрста Трирского, который предлагал ему поселиться в Кобленце.

Марк-Мари де Бомбель. Художник Э. А. Т. Пингре