N'ai aucune inquietude sur mon compte; la Russie est l'endroit de la len e où les Français bien pensants soni le plus considérés et le plus en sûrelé.

В июле 1789 года, когда во Франции вспыхнула революция, французским посланником при русском дворе был граф Луи Филипп де Сегюр. Блестящий представитель французской знати, пользовавшийся большим успехом в версальских придворных кругах, изящный и остроумный, не лишенный литературного дарования, граф де Сегюр сумел не только приобрести выдающееся положение в петербургском обществе, но и снискать исключительное расположение императрицы. Петербург был его первым дипломатическим постом – до этого времени он служил в войсках. При назначении в Россию, в 1784 году, ему было всего лишь тридцать два года.

Сегюр принадлежал к той части французского дворянства, которая увлекалась передовыми, либеральными идеями и для которой новые тогда слова «равенство» и «свобода» заключали в себе особый, манящий, чарующий смысл. «Мы, молодое французское дворянство, – пишет он в своих записках, – весело шли вперед без сожаления о прошлом, без опасений о будущем, по цветочному ковру, скрывавшему от нас пропасть».

Не довольствуясь светскими развлечениями, молодой Сегюр усердно посещал литературные салоны, где собирались известные писатели, дружил с д'Аламбером и Лагарпом, с благоговением слушал Вольтера, бывавшего в доме у его родителей, и сам пробовал свои силы на литературном поприще.

Известно, какое воодушевление вызвала во Франции война за независимость английских колоний в Северной Америке. Маркиз Лафайет, виконт де Ноайль и граф де Сегюр были первыми из среды французской молодежи, вызвавшимися ехать добровольцами в Америку сражаться в рядах североамериканской армии. Однако одному лишь Лафайету, девятнадцатилетнему юноше, удалось тогда же, несмотря на запрещение семьи и противодействие двора, тайком выбраться из Франции и достигнуть Америки на снаряженном им самим корабле. Отец Сегюра, старый военный, отличившийся во время войн Людовика XV, – впоследствии он был назначен военным министром, а затем удостоился звания маршала, – решительно воспротивился отъезду сына. Лишь несколько лет спустя, после того как Франция признала независимость Соединенных Штатов и объявила войну Англии, молодой Сегюр смог осуществить свое намерение. Будучи назначен полковником Суассонского пехотного полка, действовавшего в Америке в составе отряда, находившегося под начальством знаменитого Рошамбо, он весной 1782 г. отплыл из Бреста вместе с целой группой молодых представителей французской аристократии, многим из которых суждено было играть видную роль в первые годы французской революции и затем во время эмиграции. Характерным для настроения этой молодежи является письмо, которое Сегюр написал своим родным при отъезде из Франции. «Произвольная власть меня тяготит, – пишет он, – свобода, за которую я буду сражаться, внушает мне живой энтузиазм, и я хотел бы, чтобы моя страна могла наслаждаться такой свободой, которая совместима с нашей монархией, нашим положением и нашими правами».

Граф Луи Филипп де Сегюр. Неизвестный художник

Когда Сегюр прибыл в Америку, участь войны, в сущности, была уже решена, и ему не пришлось принять участия в значительных военных действиях. Но все же год, проведенный среди народа, восставшего против угнетавшей его власти, где, по его словам, ему ежедневно приходилось наблюдать «скромную и спокойную гордость независимого человека, видящего над собою только закон и не знающего ни чванства, ни предрассудков, ни раболепства наших европейских обществ», произвел на него неизгладимое впечатление.

Вскоре по возвращении во Францию, осенью 1783 г., Сегюр, назначенный тем временем командиром драгунского полка, переименованного в драгунов Сегюра, получил знак отличия американского дружественного сообщества имени Цинцинната. Посылая эти ордена графу Рошамбо для раздачи французским офицерам, участникам Войны за независимость, Вашингтон писал ему, что американские офицеры, в стремлении сохранить на долгие годы ту временную дружбу, которая между ними возникла за время пережитых ими общих опасностей и общих невзгод, решили, перед тем как разойтись по домам, объединиться в общество имени того римского героя, жизнь и деятельность которого должны служить им образцом. Таким образом, орден не был обычным знаком отличия, а знаменовал собой принадлежность к известному кругу единомышленников, связанных не только воспоминаниями о совместном участии в походах, но и некоторою общностью идей[1]. Самый орден представлял собой золотого орла на голубой, окаймленной белым, ленте; на одной стороне был изображен Цинциннат, покидающий свое сельское уединение и вооружающийся, чтобы стать на защиту отечества в качестве диктатора, а на другой был виден тот же Цинциннат, снимающий свои доспехи и снова принимающийся за плуг. Как показательно для настроений и идей того времени самое создание подобного содружества и избрание в качестве его патрона не святого, не христианского мученика, как в большинстве феодальных орденов, а полулегендарного героя Римской республики!

Орден Цинцината

«Подобный орден, – писал впоследствии Сегюр, – столь новый, столь республиканский, сверкая в столице великой монархии, мог навести на многие размышления, но, по-видимому, подобные мысли никому не приходили в голову. Одно из монархических правительств в Европе допустило в свою армию, без всяких опасений, знак отличия, знаменующий победу над королем»[2].

Молодой Сегюр ценил орден Цинцинната чуть ли не выше, чем королевский командорский крест Ордена Св. Лазаря Иерусалимского, который он получил немного спустя, причем обряд посвящения был производен самим Великим магистром этого ордена, графом Прованским, будущим Людовиком XVIII, с соблюдением всего старинного рыцарского церемониала. Орел Цинцинната и крест Св. Лазаря… – соединение, характерное для самого молодого Сегюра и для других представителей этого поколения: передовые идеи, туманные мечты о свободе и справедливости, с одной стороны, и старые феодальные традиции, все наследие старой придворной культуры, с другой!

Вернувшись в Париж из похода в дальние страны, Сегюр оказался героем дня: в обществе все им интересовались, его ласкали при дворе; королева встретила его с особой благосклонностью. Его донесения из Америки обратили на себя внимание министра иностранных дел графа Вержена. Вскоре последний предложил ему перейти на дипломатическую службу, заявив, что он прочит его на один из важнейших постов, а именно: на пост французского посланника в Петербурге. Помимо оценки личных качеств Сегюра, по-видимому, Верженом до некоторой степени руководило и желание угодить его отцу, маршалу, пользовавшемуся расположением короля. Для самого Сегюра эго совершенно неожиданное предложение было, разумеется, весьма лестным, но, с другой стороны, он не без сожаления расставался с военной службой и мечтами о военной славе.

Возникшие было в лице другого кандидата препятствия были быстро устранены благодаря личному вмешательству Марии Антуанетты, и осенью 1871 г. полковник граф де Сегюр был назначен полномочным министром при российском дворе. «Я отнюдь не был подготовлен, – пишет он в своих воспоминаниях, – чтобы с успехом выступать на той сцене, где должны были обсуждаться важнейшие вопросы европейской политики». Желая пополнить свои знания, он принимается за изучение архивов министерства иностранных дел, разбирает там корреспонденцию по русским делам, кроме того, беседует с Бретелем, занимавшим пост французского посла в России во время восшествия иа престол Екатерины, а также и с другими дипломатами и государственными деятелями, от которых он может надеяться получить полезные сведения. Тогда же он сближается с Гриммом, постоянным корреспондентом Екатерины, который снабжает его рекомендательными письмами к императрице и непосредственно дает ей о нем лестный отзыв. В довершение всего он даже совершает поездку в Лондон, чтобы ближе ознакомиться с политикой английского кабинета, влияние которого в России усилилось в ущерб интересам Франции. Английские порядки, английское государственное устройство приводят его в восхищение; он с чувством зависти наблюдает «эту систему законности и эту счастливую комбинацию королевской власти, аристократии и демократии», на которых зиждется могущество Англии. Наконец, в декабре 1874 г., получив от Вержена обстоятельный и подробные инструкции, от своего отца – мудрые советы, от министра финансов – щедрые обещания, а от короля и королевы – лестные доказательства их расположения, Сегюр простился «со своими драгунами, со своим домашним очагом и со своей семьей» – жена его оставалась во Франции – и через Берлин и Варшаву отправился к месту своего нового служения. Таков был молодой дипломат, призванный представлять интересы отживающей королевской монархии при дворе самодержавной императрицы.

Отношения между Францией и Россией были в то время довольно натянуты, хотя за последние годы до назначения Сегюра в них и произошло известное улучшение. Политика Франции издавна была направлена на создание среди государств Восточной Европы противовеса против преобладания центральных держав: монархии Габсбургов, а впоследствии Пруссии. Не решаясь еще сблизиться с Россией, если не считать отдельного эпизода Семилетней войны, Франция опиралась на Швецию, Польшу и Турцию, т. е. как раз на те государства, которые стояли на путях исторического роста России. Таким образом, во всех своих стремлениях к расширению своих границ Россия сталкивалась с враждебной ей политикой Франции. В Швеции с самого начала царствования Екатерины II шло соперничество между французским и русским влиянием. Шведские политические партии, боровшиеся за преобладание, получали крупные субсидии от французского и русского дворов. Франция, желая иметь в лице Швеции сильного союзника, поддерживала все попытки укрепления монархической власти; переворот 1772 года, ограничивший права дворянства, был проведен Густавом III при прямой поддержке Франции и при содействии французского золота. Русская же дипломатия, наоборот, ставила себе целью поддержание сословных привилегий, расшатывавших государственный порядок в Швеции. В Польше французское влияние было совершенно оттеснено. Первый польский раздел, которому Франция не смогла и не сумела помешать, рассматривался ею как поражение ее политики. Встревоженная ходом событий в Польше, Турция по наущениям Франции в 1768 году объявила России войну. Во время этой первой турецкой войны французская дипломатия всячески противодействовала успехам России. «Наши враги французы теперь мечутся, как угорелые кошки, – писала императрица Алексею Орлову после Чесменской победы, – однако в противность их желания Бог благословит наше дело счастливым и скорым окончанием». Заключение Кючук-Кайнарджийского мира, увенчавшего победы русского оружия, вызвало неудовольствие и зависть во Франции. Раздражение еще усилилось после присоединения Крыма. Французский посол в Константинополе, Шуазоль-Гуффье, которому впоследствии пришлось искать убежища при русском дворе, возбуждал турок против России, и еще в 1783 году французский министр иностранных дел граф Вержен составлял план помощи Турции в предстоящей борьбе с Россией с целью обратного отторжения Крыма и думал навязать петербургскому и венскому дворам посредничество Франции в их распре с Портой.

Инструкция, данная Сегюру при его отъезде, не заключала в себе никакой определенной политической программы; французское правительство при данных обстоятельствах не выражало никаких надежд на возможность сближения между обеими державами. «Король убежден, – говорится в этой инструкции, – что все усилия, которые он мог бы сделать, чтобы приобрести дружбу Екатерины, были бы тщетными и что при жизни этой государыни его, т. е. посланника, личное поведение по отношению к ней должно ограничиваться простым проявлением вежливости… Тем не менее само собой разумеется, что граф де Сегюр должен изыскивать все способы, чтобы быть приятным Екатерине II и приобрести, если возможно, доверие лиц, приближенных к этой государыне. Как ни мало имеется, по-видимому, оснований рассчитывать, что настоящее положение вещей изменится, все же всегда нужно быть готовым воспользоваться благоприятным моментом». Целью французской дипломатии, в случае если бы такой момент представился, являлось заключение торгового договора: «Граф де Сегюр должен быть всегда готовым вступить в переговоры по этому поводу, – говорится далее в инструкции, – заявляя, что мы не требуем ничего другого, как только чтобы к нам относились так же, как к Англии, и что мы можем предложить России в силу тех условий, в которые поставлена торговля во Франции, такие преимущества, какие та держава никогда не в состоянии будет ей предоставить». Казалось, как писал впоследствии Сегюр, что его задача должна была свестись главным образом к наблюдению за ходом событий. Сам он, однако, отнюдь не намерен был довольствоваться такой чисто пассивной ролью и решил не останавливаться перед затруднениями, вызванными неблагоприятной политической обстановкой. «Легко добиться политических успехов при любом дворе, – пишет он в своих воспоминаниях, – если личность того, кто уполномочен вести переговоры, нравится государю». Это служит как бы руководящей нитью всей его деятельности в России: на личных успехах строил он все свои дальнейшие планы.

Чесменский бой. Художник А.Д. Кившенко

Прибыв в Петербург в марте 1785 года, Сегюр быстро убедился, что из числа дипломатических представителей первое место при дворе и в петербургском обществе занимают австрийский посол и английский посланник, тогда как представитель Франции оказывается оттесненным на второй план. При первом же представлении императрице Сегюр, как ловкий царедворец, находчивый и остроумный, сумел произвести на Екатерину самое благоприятное впечатление. Между прочим он рассказывает, что в рассеянности он в последнюю минуту позабыл текст составленной им официальной речи, которая была заранее известна государыне, – впрочем, может быть, это было сделано и нарочно, – но, не смутившись, тут же произнес блестящую импровизацию. Свою внезапную забывчивость он поспешил объяснить тем, что слишком был поражен блеском и величием императрицы. В дальнейшем Екатерина имела возможность оценить остроумие, придворный такт, образованность и литературные таланты Сегюра, и вскоре он был допущен в состав избранного кружка приближенных к императрице особ. В июне 1875 г. Екатерина писала Гримму: «Если Франция обладает многими людьми, подобными г. де Сегюру, то я ее поздравляю: достоинства, ум, таланты и знания соединяются в нем с благородством чувств и любезностью; это справедливость, которую ему следует отдать».

С другой стороны, и Сегюр всецело подпал под обаяние императрицы. Он восторгается живостью ее ума, ее разносторонней образованностью и кипучей деятельностью. «Величественная на торжественных приемах, она могла быть обворожительно любезна и даже проста в небольшом обществе», – пишет Сегюр. Вот как он, между прочим, описывает в своих воспоминаниях свое первое посещение Царского Села: «Я прибыл в Царское Село; Екатерина II была столь необыкновенно добра, что сама показала мне красоты этого дивного загородного дворца, где прозрачные воды, свежие рощи, изящные павильоны, благородство архитектуры, драгоценная мебель, комнаты, отделанные порфиром, ляпис-лазурью и малахитом, производят впечатление какой-то феерии и напоминают восхищенным странникам дворцы и сады Армиды… Полная свобода, веселый разговор, отсутствие всякой скуки и всякого принуждения могли бы заставить меня подумать, если бы я отвернул свой взор от мощного величия Царскосельского дворца, что я нахожусь на даче у самой любезной хозяйки». Эти и другие подобные же отзывы, которых много можно найти на страницах его воспоминаний, особенно интересны в устах человека, избалованного блеском и изысканной роскошью версальского двора.

Двумя ближайшими коллегами Сегюра при дворе императрицы были граф Кобенцль[3], представитель союзной с Францией Габсбургской монархии, и Фитц-Герберт, представитель Англии, политический соперник Сегюра, с которым он, впрочем, лично оставался до конца в самых дружественных отношениях. Это дипломатическое трио постоянно окружает императрицу. Они гостят у нее в Царском Селе, бывают на всех эрмитажных собраниях, сопутствуют ей в ее путешествиях.

Продолжая свои воспоминания о Царском Селе, Сегюр пишет: «Екатерина работала почти все утро, и каждый из нас мог в эго время писать, читать и гулять, словом, делать, что ему угодно. Хороший, простой обед, не отличавшийся ни большим количеством блюд, ни числом приглашенных, подавался без всякой торжественности. После обеда время проводилось в играх и разговорах. Вечером императрица рано удалялась в свои апартаменты, а мы – Кобенцль, Фитц-Герберт и я – собирались тогда либо у одного из нас, либо в апартаментах князя Потемкина».

Прогулка императрицы Екатерины II в парке Царского Села. Художник М.Ф. Дамам-Демартре

Сент-Бев в одном из своих очерков рассказывает, будто успех Сегюра у Екатерины зашел даже дальше, чем он сам того желал, настолько, что ему будто бы пришлось в очень тонкой форме дать понять императрице, что он не претендует на роль фаворита. Едва ли, впрочем, этот рассказ соответствует действительности; скорее можно думать, что это одна из легенд, сложившихся вокруг имени молодого дипломата, который действительно в свое время пользовался репутацией неотразимого донжуана. Во всяком случае рассказу этому, казалось бы, противоречит то, что расположение Екатерины к Сегюру оставалось неизменным до самого конца его пребывания в России. Сегюр был незаменимым собеседником, он развлекал государыню своими стихотворными экспромтами, сочинял пьесы для Эрмитажного театра, пытался даже обучать Екатерину правилам французского стихосложения – впрочем, совершенно безуспешно: по словам Сегюра, трудно было бы найти ухо, менее чувствительное к гармонии стиха. Известна, между прочим, надгробная надпись в стихах, сочиненная им для Земиры, любимой собачки императрицы, и вырезанная на камне в Царскосельском парке за гранитной пирамидой, на так называемом Собачьем кладбище. Восхищаясь поэтическим даром Сегюра, Екатерина писала Гримму, что, по ее мнению, Сегюр после смерти Вольтера является первым поэтом Франции.

Труднее было приобрести расположение второго из действующих лиц на русской политической сцене – князя Потемкина-Таврического. Потемкин считался убежденным сторонником Австрии и Англии и, наоборот, недоброжелательно относился к Франции, политика которой, направленная к охранению целостности Турецкой империи, в его глазах являлась одним из главных препятствий к осуществлению его знаменитого «греческого проекта». Ко времени приезда Сегюра в Россию Потемкин, хотя и замененный в роли фаворита другим лицом, продолжал пользоваться неограниченным влиянием в государственных делах. Всесильный князь Таврический быль окружен всеобщим поклонением: все перед ним заискивали; все, не исключая и иностранных представителей, покорно сносили его причуды и капризы. Сегюр постарался выделиться тем, что сразу настоял на соблюдении по отношении к себе, как представителю великой державы, соответственных внешних форм. Расчет его оправдался: его самостоятельное поведение, видимо, понравилось Потемкину. Далее Сегюр, по его словам, сумел воспользоваться слабостью князя к богословским вопросам; в этой области Потемкин считал себя знатоком, он любил изучать творения Отцов Церкви и постановления Вселенских соборов и особенно интересовался вопросом о причинах разделения Восточной и Западной церквей. Сегюр обладал достаточными познаниями, чтобы поддерживать разговор на эти темы, и постепенно Потемкин привык обмениваться с ним своими мыслями по этим предметам. Другой, более практический вопрос способствовал дальнейшему сближению. Потемкин, как наместник новоприобретенного южного края, отлично сознавал, какое значение могло иметь для развития Новороссии и Крыма установление непосредственных торговых сношений между черноморскими портами и Марселем. В этом отношении его желания вполне совпадали с мыслями Сегюра. Умело пользуясь общностью интересов, последний скоро приобрел доверие князя и стал одним из наиболее приближенных к нему лиц. «Дружественные, доверчивые отношения, установившиеся между главным сотрудником Екатерины и представителем двора, против которого предубеждения его были известны, поразили всех. Дипломатический корпус не знал, что думать об этом сближении, – пишет Сегюр, – князь Потемкин, вероятно, сообщил императрице о благоприятном мнении, которое он себе составил обо мне; со дня на день прием, оказываемый мне государыней, становился более милостивым, более любезным; холодность ее министров по отношению ко мне исчезла; придворные последовали ее примеру». Граф Безбородко, вообще недолюбливавший французов, говорил о Сегюре, что он «весьма много имеет в себе приятного при отличных знаниях и способностях» и что «он не похож на своих предшественников, таких скотов, как Верак, Жюинье и Боссе».

Г.Г. Потемкин. Художник И.-Б. Лампи Старший

Таким образом, первые выступления Сегюра при дворе, несомненно, увенчались успехом. Что же касается общества, то Сегюр пишет, что, хотя многие его представители не особенно доброжелательно относились к Франции, он все же никогда не забудет того приема, не только любезного, но и сердечного, который был ему оказан в самых блестящих кругах Петербурга.

Нужно сказать, что к этому времени и политическая обстановка стала складываться несколько более благоприятно для установления лучших отношений между Францией и Россией. Время «северного аккорда» прошло. Недовольная двуличной политикой Пруссии и постоянными интригами Фридриха II, Екатерина для осуществления целей русской политики на Черном море сблизилась с Австрией, союзницей Франции, и в 1781 году заключила союз с Иосифом II. С другой стороны, отношения между Россией и Англией, главной соперницей Франции, которые уже испортились в связи с объявлением Россией в 1780 году правил о вооруженном нейтралитете, еще более обострились из-за восточного вопроса. Англия и Пруссия, не имея других союзников, вошли в более тесные отношения между собой и в свою очередь заключили союз. В результате этого стала намечаться новая группировка держав, при которой Россия и Франция, имея общих противников в лице Англии и Пруссии и общего союзника в лице Австрии, неминуемо должны были сблизиться, хотя это сближение и замедлялось тем, что Франция не решалась отказаться от своей прежней политики поддержки Швеции и Турции.

Наглядным проявлением желания Екатерины улучшить отношения с Францией явилось состоявшееся в 1782 году – следовательно, незадолго до приезда Сегюра в Россию – посещение Парижа наследником престола цесаревичем Павлом Петровичем и его супругой. Значение этого события еще подчеркивалось тем, что прусская территория была, как известно, тщательно исключена из маршрута их высочеств. Цесаревич, путешествовавший под именем графа Северного, произвел, по отзывам современников, самое благоприятное впечатление и при версальском дворе, и в Париже, очаровав собою французское общество. «Двор был в восхищении от великого князя, который очень приветлив, образован, хорошо осведомлен и всегда умеет сказать что-нибудь любезное», – писала королева Мария-Антуанетта своей сестре, эрцгерцогине Марии-Христине. Один из французских историков утверждает, что если впоследствии, во время революции, столько французов обратили свои взоры в сторону России, то это потому, что они помнили графа Северного.

Сегюр всячески старался использовать намечавшееся охлаждение между Россией и Англией в интересах французской торговли; в своих разговорах с русскими государственными деятелями он постоянно указывал на невыгодные последствия того монопольного положения, которое было предоставлено Англии на русском рынке, и на желательность предоставления одинаковых прав и французской торговле. Наконец предусмотренный в инструкции благоприятный момент наступил. Это было во время плавания по озеру Ильмень, когда Сегюр вместе с австрийским и английским послами сопровождал Екатерину в ее поездке для осмотра Вышневолоцкого канала. Впереди шла великолепно разукрашенная галера императрицы, за нею – галера Потемкина и галеры трех послов. Заметив раздражение императрицы против Англии, вызванное недружелюбным образом действий Питта, Сегюр намекнул Потемкину, что, по его мнению, лучшим способом отомстить Англии было бы заключение торгового договора с Францией. Мысль эта понравилась Потемкину, и Сегюр, вернувшись на свою галеру, тут же набросал записку о желательности подобного договора и о выгодах, которые могли бы предоставить друг другу Россия и Франция. С особым удовольствием упоминает Сегюр о том, что для писания этой записки, имевшей целью сломить преобладание Англии, он занял перо у своего английского коллеги.

Екатерина вполне одобрила записку Сегюра, и по возвращении в Петербург немедленно начались переговоры. Окончательно торговый договор, по которому Россия и Франция взаимно предоставляли друг другу права наиболее благоприятствуемой державы, был подписан 11 января 1787 года.

Таким образом, Сегюру удалось добиться успеха в таком деле, в котором все его предшественники начиная с XVIII века терпели неудачу[4]. Значение этого успеха еще усиливалось тем, что ввиду происшедших разногласий между Англией и Россией переговоры о возобновлении действовавшего между ними торгового договора были окончательно прерваны.

После ратификации франко-русского договора Людовик XVI, желая выразить свое удовлетворение, прислал богатые подарки всем четырем русским уполномоченным: каждый из них получил по 40 000 франков и портрет короля, осыпанный брильянтами, примерно такой же стоимости. Канцелярии русская и французская получили по 1000 дукатов каждая. Со своей стороны, Екатерина пожаловала Сегюру свой портрет с брильянтами, дорогие меха и 10 000 франков деньгами. Несколько дней спустя он получил второй портрет императрицы в дорожном костюме. Кроме того, в Париж был послан специальный курьер с подарками для французских министров.

Согласно приказанию Людовика XVI, Сегюр передал императрице чувства удовлетворения короля по поводу заключения акта, являющегося связующим звеном между ними, и надежду на дальнейшее, более тесное сближение. Ответ Екатерины был составлен в самых дружественных и любезных тонах и, по словам Сегюра, звучал так миролюбиво, как только можно было надеяться.

Это происходило в Киеве во время знаменитого путешествия Екатерины в Крым, в котором ее сопровождали в числе многих других лиц и три дипломатических представителя: посол императора, посланники французский и английский.

В Киеве каждому из трех дипломатов был отведен отдельный дом, великолепно обставленный, с драгоценной посудой, серебром, погребом изысканных вин, с полным штатом прислуги, лошадьми и пр.

Во время пребывания в Киеве Сегюр имел случай представить императрице двух своих соотечественников и друзей, так же, как и он, участников Войны за независимость Соединенных Штатов и обладателей знака отличия Цинцинната. Это были граф Александр де Ламет и граф Эдуард де Диллон, «именитые путешественники», приехавшие посмотреть двор «Северной Семирамиды». Екатерина встретила их крайне милостиво. «Она любила покорять, – пишет Сегюр, – особенно тех лиц, которых она считала достойными быть покоренными; она хорошо знала, что лица, выдающиеся по своему имени, по своим достоинствам, своим писаниям или успехам в свете, являются прекрасным орудием для прославления монархов, польстивших их самолюбию».

Граф Александр де Ламет. Художник Ж.У. Герен

Лафайет также собирался прибыть ко двору Екатерины, но, будучи назначен членом созванного в это время Людовиком XVI собрания нотаблей, не мог осуществить своего намерения. «Императрица, – пишет Сегюр, – выразила мне свое огорчение по этому поводу; она очень желала с ним познакомиться, ибо в то время энтузиазм по поводу освобождения Америки охватил всех, даже коронованных особ… Лафайет им казался героем, – прибавляет Сегюр, – потому что он сражался за свободу на другом полушарии, но, как только он захотел проводить такие же мысли в Европе, все государи стали смотреть на него, как на виноватого и на бунтовщика».

В Киев прибыл также и принц Нассау-Зиген – этот «странствующий паладин XVIII века», которого Сегюр, его давнишний приятель (в ранней молодости они дрались на дуэли по какому-то пустяшному поводу и после этого поклялись друг другу в вечной дружбе) также представил Екатерине. Представитель германского княжеского рода, поступивший на французскую военную службу, принц Карл Нассау-Зиген, в погоне за приключениями совершил вместе с Бугенвилем кругосветное плавание, затем сражался в рядах испанской армии против англичан при Гибралтаре, проявляя повсюду безумную отвагу; «везде, где веселились или где сражались, можно было быть уверенным его встретить, – говорит Сегюр, – он был придворным всех дворов, воином всех станов, рыцарем всех приключений». Единственные враги, которых он боялся, были его кредиторы. От них, по-видимому, он и бежал в Польшу, где он женился и начал заниматься сельским хозяйством. Сегюру он написал из Варшавы, прося его исходатайствовать разрешение пользоваться русским флагом для судов, на которых он собирался вывозить сельскохозяйственные продукты из своих имений через Черное море в Архипелаг и во Францию. Екатерина милостиво отнеслась к этой просьбе и не только дала просимое разрешение, но и пожаловала принцу поместье в Крыму. Он явился в Киев, чтобы принести императрице свою благодарность. Благосклонно принятый императрицей, он был приглашен сопутствовать ей в ее дальнейшем путешествии в Крым. С этих пор он стал одним из приближенных к ней лиц. «Его голова подходит к моей», – отзывалась о нем императрица. Из Крыма Потемкин отправил его с секретной миссией во Францию, поручив ему разузнать истинные намерения версальского двора по отношению к двору петербургскому и выяснить, какие выгоды Екатерина могла бы извлечь из сближения с Францией. В Версале, где он оставил много друзей, он был принят с полным доверием и по возвращении в Россию представил отчет о своей поездке, вполне удовлетворивший императрицу. Таким образом, Нассау стал как бы неофициальным советником по французским делам, с мнением которого очень считались. Он, по-видимому, занял в этом отношении положение, почти равное Сегюру, но последний на это не обижался. Ставя выше всего интересы своего отечества, он обращал внимание только на те преимущества, которые можно было извлечь для дела благодаря влиятельному положению принца, и продолжал поддерживать с ним самые лучшие отношения. Впоследствии принцу Нассау-Зигену, как известно, суждено было играть выдающуюся роль не только в войнах Екатерининского царствования в качестве командующего русским флотом, но и на дипломатическом поприще, в качестве представителя Екатерины в Кобленце при дворе эмигрировавших братьев французского короля.

«В то время, – пишет Сегюр в своих воспоминаниях, – никто не предвидел тех последствий, к которым должны были повести легкие беспорядки, волновавшие Францию… Екатерина, отличавшаяся обыкновенно столь проницательным умом, настолько ошибалась при этих обстоятельствах в оценке положения французского правительства, что предвидела для него в будущем лишь безопасность, славу и счастье».

Вскоре после возвращения в Петербург, Сегюр, считая, по-видимому, что с подписанием торгового договора главнейшая цель его пребывания в России является достигнутой, решил уехать в продолжительный отпуск. К этому его побуждало и то обстоятельство, что его личные убеждения все более и более расходились с взглядами французского правительства по восточному вопросу. По своему официальному положению Сегюр должен был отстаивать политическую систему, имевшую в виду оказание помощи и поддержки Оттоманской Порте, что давало повод Потемкину в шутку называть его «Сегюром-эфенди», между тем как в душе он далеко не сочувствовал подобной политике. Это двойственное положение, несомненно, его тяготило. Поэтому, заручившись разрешением своего правительства, он 5 сентября 1787 года откланялся императрице. Между тем тучи на политическом горизонте все более и более сгущались. Турция предъявила России ультиматум, и война становилась неизбежной. Но роли держав в это время переменились. Франция, опасаясь, ввиду расстройства своих финансов, быть вовлеченной в войну, старалась преподать Порте советы благоразумия и удержать ее от резких выступлений, тогда как Англия и Пруссия, наоборот, возбуждали ее против России. При таких условиях отъезд Сегюра, пользовавшегося доверием и расположением Екатерины, представлялся для нее крайне нежелательным. В день, назначенный для отъезда Сегюра, когда он уже собирался садиться в свой дорожный экипаж, он неожиданно получил от императрицы приглашение к обеду с просьбой отложить свой отъезд на несколько дней.

Подчиняясь воле императрицы, Сегюр явился во дворец. Обласканный Екатериной, сообщившей ему свои опасения о предстоящем разрыве с Турцией, он понял, что ему нужно оставаться. Екатерина проявляла к нему особое внимание. Несколько дней спустя в Эрмитаже была поставлена трагедия «Кориолан» сочинения Сегюра; во время представления императрица посадила автора около себя и в особенно эффектных местах брала его за руки, заставляя аплодировать собственному произведению. Одновременно Сегюр получил из Парижа, где в то время уже узнали о заключении русского посланника Булгакова в Семибашенный замок, приказание оставаться на своем посту.

12 сентября был подписан императрицей манифест о войне с Турцией. Начиналась вторая турецкая война, а через несколько месяцев против России выступила и Швеция.

Портрет князя А.А. Безбородко. Художник И.-Б. Лампи Старший

В сентябре 1787 года Безбородко в разговоре с Сегюром затронул вопрос о возможности заключения тройственного союза: Франция, Австрия и Россия, в противовес англо-прусскому соглашению, к которому примкнула и Голландия. Со стороны Сегюра это предположение встретило полное сочувствие, и он стал всячески отстаивать его в своей переписке с Парижем. Его не могла не соблазнять мысль связать свое имя с столь важным политическим актом, который должен был закрепить сближение между Россией и Францией и направить политику последней по совершенно новому пути. Этот союз явился бы увенчанием всей его дипломатической карьеры. С течением времени мысль об этом союзе получила дальнейшее развитие и было предположено привлечь к нему Испанию, объединив, таким образом, союз между двумя императорскими дворами, – петербургским и венским, с фамильным соглашением, связывавшим обе линии Бургонского дома. Союз этот должен был охватить очень обширную и многообразную сферу интересов. Выгоды его для России и Австрии заключались главным образом в том, что они получили бы возможность сосредоточить все свои силы для борьбы с Турцией, будучи обеспечены оттого, что Пруссия воспользуется этим временем для самостоятельных выступлений и новых захватов в Польше. Другими словами, Франция должна была признать первый польский раздел, что являлось большой жертвой для ее самолюбия, и гарантировать сохранение в Польше положения, созданного этим актом. Для Франции же, как писал Сегюр графу Монморену[5], «главное преимущество этого договора заключалось бы в получении от России помощи против англичан или, по крайней мере, в том, чтобы добиться закрытия русских портов для английских судов в случае войны между Францией и Англией, требование, которое было бы достаточным, чтобы побудить английское министерство оставить всякую мысль о враждебных действиях, так как оно больше всего опасается вызвать недовольство среди своих торговцев и повредить своему мореплаванию». В Париже особенно настаивали на этой стороне вопроса. «Совет короля полагает, – писал французский министр иностранных дел графу Сегюру, – что одно из главных преимуществ, которые мы можем себе обещать от союза с Россией, заключается в полном разрыве уз, соединяющих ее с Англией. Словом, для того чтобы наш союз мог существовать, король твердо намерен потребовать формального обязательства в отношении Англии, и, конечно, он не удовлетворится простым нейтралитетом». Таким образом, Франция в своем вековом соперничестве с Англией решила воспользоваться обстоятельствами, чтобы окончательно перетянуть Россию на свою сторону. Французские государственные деятели, как видно из переписки между Парижем и французским посольством в Петербурге, вполне сознавали, что полный разрыв с Англией не отвечает интересам России, и в особенности интересам русской торговли, то они надеялись, что ввиду критического положения императрица пожертвует прочими соображениями для заключения союза, обеспечивающего ей свободу действий в Турции. Что касается Испании, то ее думали прельстить возможностью обратного завоевания Гибралтара.

Очевидно, что с французской стороны заключение подобного союза с Россией требовало решительного отказа от традиционной политики поддержки Швеции и Турции и согласия на хотя бы частичное осуществление «греческого проекта» Екатерины. В истории дипломатических отношений между Россией и Францией эти попытки к заключению франко-русского союза представляют весьма любопытную страницу, на которой, стоит остановиться несколько подробнее, так как она многое объясняет в дальнейшем ходе событий.

Екатерина считала, что для Франции война, которая направила бы все силы страны на борьбу с внешним врагом, явилась бы лучшим средством для отвлечения внимания от внутренних неурядиц. В дневнике Храповицкого от 9 января 1788 г. имеется следующая запись: «Разговор о обстоятельствах Франции и что ей должно войти в войну, дабы избегнуть сделанного королем обещания о собрании чинов государственных». Сегюр, наоборот, опасался войны, но он был убежден, что именно существование подобного союза явится верным залогом восстановления мира в Европе. В Париже не разделяли оптимизма Сегюра и опасались, что следствием союза явится вовлечение Франции в войну, которая при ее расстроенных финансах была бы для нее совершенно непосильной, и потому тем более не решались определенно поставить вопрос об отношениях к Турции. Наоборот, все шло по-старому: французские инженеры заведовали работами по укреплению и вооружению турецких портов на Черном море, французские военные поступали на турецкую военную службу. Когда начались военные действия и после кровопролитного штурма был взят Очаков, укрепленный стараниями Лафита, известие об этом было встречено в Париже с явным неудовольствием.

Двойственность французской политики сказывалась также и в отношениях к Швеции. Ведя переговоры о заключении франко-русского союза, Франция в то же время продолжала согласно договору 1784 года выплачивать Швеции ежегодные субсидии, которые позволяли последней вооружаться против России. Можно себе представить, насколько затруднительным становилось при таких условиях положение французского представителя при русском дворе. Нужен был весь такт, все умение Сегюра, чтобы, тем не менее, сохранить милостивое расположение императрицы.

Штурм Очакова. Старинная гравюра

Между тем мысль о привлечении Испании в состав четверного союза пришлось оставить. Несмотря на посылку в Мадрид Нассау-Зигена, Карл IV отказался примкнуть к этой комбинации. Переговоры, однако, продолжались, и из Парижа в Петербург был даже доставлен предварительный проект договора «о дружбе и оборонительном союзе между королем и российской императрицей». Согласно этому проекту, «высокие договаривающиеся стороны взаимно обязуются гарантировать и защищать неприкосновенность всех своих владений без всякого исключения. Однако, на настоящую войну между ее Императорским Величеством и Султаном, а также и Королем Шведским, равно как и на могущие возникнуть в будущем войны между Францией и Великобританией, действие договора не распространяется, за исключением только того случая, если бы какая-либо другая держава присоединилась к врагам одной из договаривающихся сторон». Далее в проекте договора предусматривается помощь войсками или субсидиями, если бы одной из сторон угрожало вражеское нападение. Наиболее интересной является прибавленная к проекту секретная статья следующего содержания: «Хотя Англия и исключена из действия настоящего договора, все же условлено, что если эта держава, из ненависти к настоящему союзу, нападает на одну из договаривающихся сторон, на суше или на море, они будут действовать сообща и окажут друг другу помощь, обусловленную подписанным сего числа договором». Очевидно, статья эта, по мысли французского правительства, и заключала в себе центр тяжести всего соглашения, и она наглядно показывает, какие цели преследовала Франция при этой политической комбинации. Не опасаясь, однако, немедленных враждебных действий со стороны Англии, французское правительство стремилось всячески затянуть переговоры до окончания турецкой войны, предлагая свои услуги в качестве посредника, чтобы только не быть вынужденным принять участие в военных действиях. В этом отношении оно не останавливалось даже перед открытым признанием своей временной слабости и неспособности вследствие этого выполнить обязанности союзника.

Во Франции тем временем шли приготовления к собранию Генеральных Штатов, и королю, перед самым созывом народных представителей, представлялось тем более нежелательным возлагать на страну новые обязательства, вытекавшие из предположенного союза. «Только после того как внутренние дела Франции будут приведены в порядок и поколебавшийся кредит ее вновь восстановлен, – писал Сегюру граф Монморен, – Франция станет действительно полезным союзником, и заключаемые с ней союзы станут на самом деле внушительными. Таковы причины, которые в настоящее время побуждают Его Величество отсрочить приведение в исполнение решения об укреплении всеми силами связи с петербургским двором». «Король продолжает неизменно держаться системы единения с двумя императорскими дворами, – читаем мы в другом, письме Монморена, – и, хотя и усматривает в настоящее время существенные затруднения к заключению предположенного союза, все же полагает, что мы не должны прекращать работы по установлению его основ, с тем чтобы облечь их в соответственные формы, когда эти затруднения перестанут существовать. Это время наступит тогда, когда будет восстановлен мир между двумя императорскими дворами и Оттоманской Портой и когда будут окончательно разрешены все вопросы внутренней французской политики, т. е. по окончании собрания Генеральных Штатов». В Петербурге такой образ действий французского правительства вызывал вполне понятное нетерпение, а также обвинения в неискренности. В особенности Потемкин настаивал на необходимости не рассчитывать более на Францию и искать сближения с Англией. Сегюр, со своей стороны, указывал французскому правительству на опасность дальнейшего промедления, которое может привести к отказу России от заключения союза, вследствие чего Франция окажется вполне изолированной. «В случае отсрочки в заключении союза, – пишет он в одном из своих донесений, – мы в скором времени увидим здесь падение нашего кредита и нашего влияния». Все его старания убедить французское правительство в необходимости более энергичных выступлений оставались, однако, тщетными, и он продолжал получать из Парижа столь же бесцветные инструкции.

В таком неопределенном состоянии находились переговоры, безрезультатно тянувшиеся уже более полутора лет, когда разразившаяся в Париже революция круто изменила положение. Переговоры пришлось прервать, и попытка к заключению франко-русского союза так и осталась неосуществленной.

Первое известие о восстании в Париже 14 июля и о взятии Бастилии привез курьер, отправленный из Парижа русским посланником во Франции И.М. Симолиным. «Приехал курьер, – читаем мы в дневнике Храповицкого, – с известием, что сколь скоро сведали в Париже о перемене министров, а особливо Неккера, то народ взволновался, взяли подозрение на королеву, разбили Бастилию; les gardes françaises пристали к народу. Король приходил в собрание депутатов, из коих несколько отправилось в Париж для усмирения народа[6], но тут и утвердили свою милицию, над коей начальник Лафайет».

Сегюр, не получивший еще никаких официальных уведомлений об этих событиях от своего правительства, впервые узнал о них от графа Безбородко, сообщившего ему, что «беспорядок достиг высшего предела», что «всюду нарушают законы, оскорбляют дворянство и грабят замки». «Так как мне ничего не писали, – говорит Сегюр, – согласно обычаю, достойному порицания, но которому, из боязни себя компрометировать, следуют многие министры, руководящие политикой, я не был в состоянии ответить надлежащим образом и отличить истину от преувеличений в этих известиях».

Прибывшему из Парижа курьеру было поручено в дополнение к привезенному им письменному донесению сделать устный доклад императрице. Но титулярный советник Павлов, на долю котораго выпала историческая миссия возвестить российской императрице о начале французской революции, настолько смутился в высочайшем присутствии, что оказался совершенно не в состоянии выполнить возложенное на него поручение. «Оробел, – пишет Храповицкий, – велено ему подать изъяснение на письме». Между тем известие о восстании в Париже распространилось по городу. Сегюр следующим образом сообщает о впечатлении, вызванном этим известием в различных кругах столицы: «При дворе волнение было сильным и неудовольствие всеобщим; в городе впечатление было обратным, и, хотя Бастилия очевидно не угрожала никому из жителей Петербурга, я не могу описать энтузиазма, который вызвали среди купцов, торговцев, граждан и некоторых молодых людей высших классов падение этой государственной тюрьмы и этот первый триумф бурной свободы. Французы, русские, датчане, немцы, англичане, голландцы, все на улицах поздравляли друг друга, обнимались, как будто их освободили от давившей их тяжелой цепи». Ни у одного из русских современников этой эпохи мы не находим подтверждения этому сообщению Сегюра, и нужно думать, что в данном случае друг французских философов оказался жертвой собственного увлечения… Действительно, трудно себе представить, чтобы падение Бастилии могло вызвать особый восторг среди «торговцев, купцов и граждан» Екатерининского времени. Вернее будет предположить, что в проявлениях радости по поводу этого события участвовали, главным образом, проживавшие в Петербурге иностранцы. Что касается русских, то особое сочувствие и интерес парижские события могли возбудить только среди весьма ограниченного круга лиц, главным образом среди представителей молодежи, «зараженных духом вольного мудрствования». Впрочем, нельзя не отметить, что взятие Бастилии нашло довольно своеобразное отражение также и в одной из русских служилых семей. Статс-секретарь императрицы П.А. Соймонов, вернувшись однажды вечером к себе домой осенью 1789 года, с удивлением заметил, что галерея его дома освещена множеством свечей. Его семилетняя дочка на вопрос отца, что означает подобная иллюминация, отвечала. «Но, папа, разве не нужно было отпраздновать взятие Бастилии и освобождение этих несчастных французских узников?» Эта девочка была не кто иная, как будущая София Петровна Свечина, известная поборница католицизма. В доме Соймоновых любили говорить на гуманитарные темы, беседовать о злоупотреблениях власти, об угнетении народа, о попрании человеческого достоинства и т. п. Наслушавшись этих разговоров, впечатлительный ребенок сделал из них соответственный практический вывод. Но этот случай, по-видимому, является единичным, и говорить об общем энтузиазме среди населения столицы было бы несомненно большим преувеличением.

Взятие Бастилии. Художник П. Деларош

Императрица отнеслась к известию о взятии Бастилии весьма серьезно. За предшествовавшие годы Екатерина очень внимательно следила за всем, происходившим во Франции. Во время знаменитого процесса ожерелья королевы она велела присылать себе из Парижа все относящиеся к этому делу документы. Она читала знаменитый «отчет» Неккера и другие его труды и живо интересовалась как собранием нотаблей, так и заседаниями Генеральных Штатов. Но все же до 14 июля она, подобно большинству современников, не отдавала себе отчета в грозном значении назревавших событий. Взятие Бастилии, по-видимому, в этом отношении открыло ей глаза. С этого момента в ее оценке переживаемых Францией потрясений замечается резкая перемена. Весной 1788 года она еще писала Гримму: «Я не разделяю мнения тех, которые думают, что мы приближаемся к большой революции». Тогда она считала, что французскому правительству легко будет справиться с народным волнением, и верила в возможность заключения франко-русского союза. А после 14 июля 1789 года мы находим в ее переписке мрачные предположения о дальнейшем ходе событий во Франции. Уже в сентябре 1789 года она говорит Храповицкому: «Это настоящее безначалие; они способны повесить своего короля на фонарном столбе, это ужасно».

С.П. Свечина Художник Ф.-Ж. Кинсон

С самого начала она проявляет несколько презрительное чувство к королю, не сумевшему обуздать восстание. «Все дело в короле, – говорит она Храповицкому, – он всякий вечер пьян, и им управляет, кто хочет, сперва Бретель, партии королевиной, потом принц Конде и граф д'Артуа и, наконец, Лафайет; уговорили его идти в собрание депутатов». Неизвестно, откуда Екатерина почерпнула сведения о пьянстве Людовика XVI, но, очевидно, она была введена в заблуждение, ибо никто другой никогда не обвинял его в этом пороке. Вероятно, она увлеклась своим чувством: ее глубоко возмущали, для нее были непонятны слабость и уступчивость короля. Она считала, что в его лице унижается самый принцип монархической власти. Она хотела бы придать ему мужества, видеть его более стойким, более решительным. «Как изменились времена, – пишет она Гримму 15 ноября 1789 года, – Генрих IV и Людовик XIV называли себя первыми дворянами своего королевства и считали себя непобедимыми во главе своего дворянства. Блеск царствования Людовика XIV поддерживался за границей до наших дней». Впоследствии это несколько пренебрежительное отношение к королю сменилось чувством искренней жалости к нему и к королевской семье.

Но в данную минуту ее более всего занимала политическая сторона вопроса. Ей стало ясно, что раздираемая внутренними волнениями Франция действительно не может служить для России надежной союзницей. Все ее планы о заключении франко-русского союза, все расчеты, сопряженные с этой комбинацией, подготовленной долголетними усилиями, приходилось оставить. Это убеждение в ней окончательно окрепло после получения депеши нашего посланника в Париже И.М. Симолина, в которой эти мысли получили вполне определенное, ясное и последовательное выражение. «Это событие, помимо своей важности с общей точки зрения, в настоящую минуту имеет особое значение для нашего двора, – писал Симолин. – Было бы иллюзией рассчитывать теперь на союз с Францией и, в особенности, на ее политическое значение. Если бы даже новое министерство было хорошо расположено к предложенному ее Императорским Величеством союзу, оно не было бы в состоянии им заняться. В отношении тех дел, которыми мы сейчас заняты, Франция может считаться как бы несуществующей. Не позволяя себе давать советы, я считаю своим долгом говорить, что я вижу. Итак, я говорю, что, если бы даже Франция была хорошо расположена по отношению к нам, она не в состоянии оказать нам никакой услуги, и что союз Франции с Россией следует считать мечтой».

Это донесение, несомненно, свидетельствует о необычайной наблюдательности и прозорливости нашего посланника. Трудно себе представить большую противоположность, чем эти два дипломата: Симолин в Париже и Сегюр в Петербурге, и этот контраст выражается особенно ярко в их оценке революционных событий. Иван Матвеевич Симолин, вышедший из крайне скромной семьи, – он был сыном проповедника в Ревеле, будучи определен в Коллегию иностранных дел, быстро выдвинулся благодаря исключительному трудолюбию и недюжинным способностям. Сменив князя Барятинского на посту русского посланника в Париже, он вел там настолько уединенный и замкнутый образ жизни, что подчас вызывал этим даже неудовольствие приезжавших в Париж русских вельмож. «Г. Симолин вел жизнь весьма уединенную, во многих отношениях не соответственную званию российского посланника», – пишет в своих записках граф Евграф Федотович Комаровский, посетивший Париж в 1787 году. В придворных кругах Версаля Симолин не пользовался симпатиями. В особенности королева его не любила и почти никогда с ним не разговаривала. Симолин не поддавался соблазнам либеральной философии и, проживая в центре западной культуры, оставался все таким же стойким бюрократом и убежденным сторонником самодержавия, каким был в петербургских канцеляриях. Не увлекаясь отвлеченными идеями, не мечтая о свободе и равенстве, этот «реальный политик» оценивал события исключительно с точки зрения их пользы или вреда для русских интересов. Рядом с этим граф Сегюр, отпрыск старинного феодального рода, блестящий придворный кавалер, строивший всю свою политическую карьеру на личных, светских успехах при дворе и в обществе, видя, что революция мешает осуществлению той дипломатической комбинации, которой он так добивался, тем не менее, будучи весь во власти либеральных идей, приветствует эту революцию и шлет Лафайету поздравительное письмо. «Поздравляю вас со счастливой революцией, которую вызвали неумелость некоторых министров, тяжесть налогов и раздраженное самолюбие парламентов. Я ее опасался, потому что она погубила бы Францию, если бы почти чудесным стечением обстоятельств не устранились все препятствия, которые должны были вам мешать в ваших действиях». Письмо это было перлюстрировано и доставлено Екатерине, которая с возмущением заметила Храповицкому: «Может ли так писать королевский министр?» На это Храповицкий в оправдание Сегюра мог ответить только, что «они (т. е. Сегюр и Лафайет) друзья и были вместе в Америке».

Россия летом 1789 года переживала тяжелое время: одновременное ведение войн со шведами и турками требовало громадного напряжения сил. Отношение Англии и Пруссии к России было явно недоброжелательным. «Мы пруссаков ласкаем, – писала Екатерина Потемкину, – но каково на сердце терпеть их грубости и ругательством наполненные слова и дела». При таких условиях союз с Францией мог бы иметь существенное значение. Известно, что Екатерина сама очень желала заключения этого союза, который, казалось, открывал для русской политики совершенно новые возможности: потому вынужденный отказ от этой мысли явился для нее большим разочарованием. Все казалось подготовленным, но в последнюю минуту революция всему помешала, она временно вывела Францию из строя и таким образом лишила Россию той поддержки, на которую Екатерина имела основание рассчитывать. Этим обстоятельством, между прочим, в значительной мере объясняется то осуждение, вернее сказать, та ненависть, с которой Екатерина относится ко всем проявлениям французского революционного движения. Вполне понятно, что русской императрице, в особенности после недавно пережитых ужасов Пугачевского бунта, не могли не внушать отвращения анархия, грабежи и восстания, сопровождавшие падение старого режима во Франции, но все же со стороны поклонницы энциклопедистов можно было бы ожидать несколько иного отношения к идейной стороне французской революции, не будь именно того факта, что революция в критический момент расстроила все расчеты русской политики. О революции, о деятелях революционного времени Екатерина отзывается в самых резких и презрительных выражениях; революцию она называет «резвушкой» (l'égrillarde), Национальное собрание – гидрой с 1200 голов (по числу депутатов). «До сих пор, – пишет она Гримму, – считался достойным виселицы всякий, кто дерзал замышлять гибель государства, а вот целая нация, или, вернее, 1200 депутатов этим занимаются. Если бы из них кое-кого повесить, то, я полагаю, остальные бы одумались. Нужно было бы начать с того, что лишить их тех восемнадцати ливров, которые получает каждый депутат, и тогда эти бедняги вернулись бы каждый к своему ремеслу, чтобы зарабатывать свой хлеб; а затем нужно издать закон, что в собрание не допускается ни один адвокат, ибо это создает стаю ябедников, против которых во всех странах издают законы, и даже очень строгие, а во Франции из этих лающих собачонок сделали законодателей. Эти канальи подобны маркизу Пугачеву, о котором я всегда говорила, что никто более его самого не был убежден, что он изверг».

В связи с этим все симпатии Екатерины склоняются в сторону старого режима, и притом отнюдь не представителей умеренных течений, к которым она, наоборот, относится с нескрываемым презрением, а именно в сторону сторонников полного восстановления абсолютной королевской власти и старых порядков. Идеалом ее является царствование Людовика XIV, когда внешнее могущество Франции достигало высшего предела. «Я надеюсь, – говорит она Сегюру, – что Франция вскоре вновь обретет спокойствие, силу и преобладание. Я уверена, что это последнее будет для меня благоприятным и никогда не будет благоприятным для моих врагов». При данной политической обстановке ей нужна сильная Франция, имеющая большой вес в Европе. В прошлом Франция занимала преобладающее положение в Европе во время расцвета королевского абсолютизма; следовательно, и теперь для восстановления ее прежнего могущества необходимо прежде всего усилить королевскую власть, вернуть ей былой престиж. Поборниками королевского абсолютизма являются эмигранты, по крайней мере, известная группа эмиграции. Уже поэтому, а также и в качестве жертв ненавистной для нее революции, они заслуживают в глазах императрицы поддержки и помощи. Всю совокупность этих условий необходимо иметь в виду при рассмотрении отношения Екатерины II к французской эмиграции.

Портрет Екатерины II. Художник Ф.С. Рокотов

Сегюр, шесть лет безвыездно пробывший в России, в это время возобновил ходатайство об отпуске, который и был ему разрешен. Последние события, несомненно, еще усилили его желание побывать на родине. Речь шла, однако, именно только об отпуске, и он рассчитывал в скором времени вернуться к своему посту. 6 октября он доносит министру иностранных дел: «В воскресенье я имел честь откланяться императрице… ее доброта, ее лестные и прочувственные слова, сожаление, которое она соблаговолила мне высказать, меня глубоко тронули и не могли не вызвать моей благодарности. Она меня оставила, к обеду и много говорила со мной о французских делах». «Если бы я думал, что вижу государыню в последний раз, – пишет он в своих воспоминаниях, – то эта аудиенция, конечно, меня глубоко бы огорчила. Но я уезжал в отпуск и надеялся вернуться к ней через несколько месяцев». Екатерина оказалась в данном случае более прозорливой, чем французский дипломат. Поручив Сегюру передать королю ее лучшие пожелания счастья и благополучия для Франции, императрица милостиво прибавила: «Я сожалею о вашем отъезде, вам бы лучше было оставаться со мною и не ехать навстречу бурям, всю громадность которых вы, быть может, и не предвидите. Ваша склонность к философии и к свободе неизбежно побудит вас поддерживать дело народа; я об этом пожалею, ибо я останусь аристократкой. Это мое ремесло; подумайте об этом, вы найдете Францию в лихорадочном состоянии и очень больной».

11 октября 1789 года Сегюр покинул Петербург, оставив по себе, как при дворе, так и в обществе, самые лучшие воспоминания. «Императрица бесконечно сожалеет об удалении графа Сегюра, – пишет французский поверенный в делах министру иностранных дел несколько дней спустя, – я знаю от лица, принадлежащего к ее интимному кружку, что она часто о нем говорит, отзываясь о нем в самых лестных выражениях». Только в мае 1791 года, когда окончательно выяснилось, что Сегюр больше не вернется в Петербург, состоялось его официальное отозвание. «Я вручил несколько дней тому назад графу Остерману отзывные грамоты г-на де Сегюра», – доносит тот же поверенный в делах 31 мая 1791 г. «При этом случае министр высказался самым лестным образом об этом посланнике. Весь русский двор искренно о нем сожалеет, он пользовался всеобщей любовью. Императрица продолжает относиться к нему с благоволением, а князь Потемкин недавно в присутствии более ста особ поручил мне передать ему, что он глубоко огорчен, не видя его более в России, но что, будь он близко или далеко, он всегда может рассчитывать на его вечную привязанность». Екатерина II, при известии об отозвании Сегюра, желая выказать ему особое внимание, велела переслать ему, кроме обычного для таких случаев подарка, еще кольцо очень большой ценности.

Генерал Бонапарт в Совете пятисот. Художник Ф. Бушо

Предсказания императрицы сбылись. По возвращении во Францию Сегюр вскоре был назначен в Берлин с весьма важным дипломатическим поручением, но потерпел там полную неудачу. Он был свидетелем всех ужасов террора, отец его был заключен в тюрьму, и, хотя самому ему удалось оправдаться в возведенных на него обвинениях, он предпочел скрыться в свое небольшое имение в окрестностях Парижа, где он проживал в очень стесненных обстоятельствах, добывая средства к существованию литературным трудом. Вернувшись к политической жизни после переворота 18 брюмера, он играл блестящую роль при дворе Наполеона I. После реставрации Бурбонов, будучи назначен членом палаты пэров, он примкнул к ее либеральному крылу и умер в 1830 году, приветствуя Июльскую революцию.