Итак, по целому ряду причин Екатерина к концу своего царствования заметно охладела к французским эмигрантам. Между тем как раз в это время вновь появляется при петербургском дворе один из наиболее видных представителей эмиграции, граф де Сен-При, и прибывает он в столицу не по собственному усмотрению, а вследствие возложенного на него самой императрицей доверительного и ответственного поручения. Как мы уже имели случай упоминать, граф де Сен-При заслужил особое расположение государыни, которая выделяла его из среды остальных эмигрантов. Со времени своего отъезда из России в 1791 году он жил в Стокгольме, где он сумел приобрести прекрасное положение как при дворе, так и в обществе. И вот Екатерина задумала воспользоваться его пребыванием в шведской столице, чтобы поручить ему ни более ни менее как попытаться расстроить предположенный брак между юным шведским королем Густавом IV и принцессою мекленбургской: императрица желала, чтобы король женился на великой княжне Александре Павловне. Этот вопрос и послужил поводом вторичного приезда де Сен-При в Петербург. Таким образом, он оказался причастным к этому роковому делу, неудачный исход которого так поразил императрицу, что современники, не без основания, усматривали в нем одно из обстоятельств, ускоривших ее кончину. «Все окружавшие императрицу Екатерину уверены, – утверждает Ростопчин, – что происшествие во время пребывания шведского короля в С.-Петербурге есть главная причина последовавшего с нею удара».

Великая княжна Александра Павловна. Неизвестный художник

Подробности этого несчастного сватовства были много раз подробно рассказаны, и поэтому мы коснемся их лишь постольку, поскольку это необходимо, для того чтобы дать ясное представление о своеобразной миссии графа де Сен-При. По-видимому, еще при жизни покойного шведского короля Густава III, вскоре после заключения мира между Россией и Швецией, возникла мысль увенчать начавшееся сближение обоих дворов женитьбою сына и наследника короля на внучке императрицы. Однако после убийства Густава III его брат, герцог Седерманландский, сделавшись регентом, резко изменил направление шведской политики: он отвернулся от России и, отказавшись от воинственных замыслов своего предшественника против революционной Франции, стал, наоборот, стремиться сблизиться с этой державой. Вместе с тем он, конечно, явился противником предположенного брака и, чтобы раз навсегда бесповоротно покончить с этим вопросом, решил женить своего племянника на принцессе Мекленбург-Шверинской. Екатерина была тем более раздражена подобным оборотом дела, что, помимо политических соображений, в данном случае было задето ее личное самолюбие. Вокруг этого брачнаго проекта стареющая императрица создала целую романтическую легенду, убедив и себя и молодую великую княжну, – ей было в то время 13 лет, – что король и она друг в друга нежно влюблены, хотя молодые люди до сих пор никогда еще не видались. «Императрица занята этим до чрезвычайности, – пишет Ростопчин, – она не может постигнуть, чтоб какой-нибудь негодный герцог Зюдерманландский смел противиться ее воле». В этом деле Екатерина проявляет какую-то почти болезненную страстность и с исключительной язвительностью обрушивается на неповинную мекленбургскую принцессу. «Что регент меня ненавидит и старался ввести меня в заблуждение и меня обмануть, это я допускаю, но зачем же он женит своего питомца на кривобокой дурнушке? Чем же он заслужил столь жестокое наказание?» – пишет она Гримму. Другой раз она называет ее горбуньей, а затем даже просто обезьяной, и спорит с Гриммом, осмелившимся утверждать, что ему ничего не известно о физических недостатках принцессы. Тем не менее принцесса была официально объявлена невестой юного короля, и все иностранные дворы были уведомлены о предстоящем браке. В Петербург с подобным объявлением был послан шталмейстер короля граф Шверин, но когда он прибыл в Выборг, то ему было заявлено, что императрица отказывается его принять. Подобное нарушение всех дипломатических обычаев, которое сама Екатерина называет своим женским капризом, вызвало понятное возмущение в Стокгольме. Заговорили о военных приготовлениях и о возможности нового столкновения между обеими северными державами. Екатерина, тем не менее, продолжала настойчиво преследовать свою цель. Она послала в Стокгольм генерала, барона А.Я. Будберга, поручив ему склонить короля отказаться от брака с принцессой мекленбургской и возобновить переговоры с русским двором о браке с великой княжной. Но она не удовольствовалась посылкой официального лица: зная о хороших отношениях графа де Сен-При со шведским двором, она решила использовать и его влияние.

Вот как сам граф де Сен-При рассказывает об этом деле в своих воспоминаниях. «Императрица прислала мне из Петербурга моего старшего сына[108]; он привез мне письмо от маркиза де Ламбера, который, по повелению Екатерины, писал мне, чтобы я по возможности воспрепятствовал заключению уже решенного брака между молодым шведским королем и одной из мекленбургских принцесс. Письмо это, однако, дошло до меня лишь накануне публичного празднества по случаю всенародного объявления об этом браке. Я рассудил, что было уже слишком поздно, чтобы надеяться его расторгнуть, в особенности ввиду того что я не занимал официального положения представителя русского двора в Швеции. Но я поступил неправильно, не попытавшись это сделать, и на основании того, что произошло потом, я пришел к заключению, что мое посредничество могло бы иметь успех у регента Швеции. Я имею основание предполагать, что императрица на меня рассердилась за то, что я не выполнил ее приказаний, и я думаю, что это обстоятельство объясняет большую разницу приема, который она мне оказала при моем приезде в Петербург, с предшествовавшим приемом, четыре года тому назад. Государыня сильно желала выдать свою внучку за шведского короля; последующие события показали, насколько она принимала к сердцу это дело… 20 ноября 1795 года я покинул Стокгольм после 4-летнего пребывания, оставив там г-жу де Сен-При, и с большой быстротой совершил путешествие до Або, столицы Финляндии. В этом городе я застал барона Будберга, камергера российской императрицы, который ехал в Стокгольм. Он посоветовался со мною насчет того, каким образом достигнуть успеха в возложенном на него поручении, состоявшем в том, чтобы заявить в Стокгольме, что его государыня считает нежелательным заключение брака между шведским королем и принцессой мекленбургской. Он просил моего совета относительно шагов, которые следовало бы предпринять. Я не преминул ему сказать, что время для переговоров уже прошло и что единственная возможность успеха заключается в угрозах, тем более что Швеция отнюдь не подготовлена к войне, и регент поэтому желает избежать таковую во что бы то ни стало. Будберг сообщил мне при этом, что по приказанию императрицы, войска производили в это время на границе военную демонстрацию, которую он должен был поддержать своими дипломатическими выступлениями. Суворов командовал в Финляндии корпусом в 10 или 12 тысяч человек и возводил укрепления против шведской границы. Я избежал встречи с этим полководцем из боязни, что он меня слишком долго задержит. Я убедился, что он действительно имел намерение выспросить меня основательно, узнав, что он тщетно гнался за мною на протяжении нескольких верст… Приехав в Петербург, я увидел, что Нева выступила из берегов, и был принужден переехать ее в этот день с некоторой опасностью на маленькой лодке, оставив свою карету на берегу. Я остановился у г-на Кушелева, русского дворянина, с которым я близко познакомился во Франции и который, со времени приезда моего сына в Россию, относился к нему как родной отец. Едва успел я приехать, как меня посетил маркиз де Ламбер, мой старый знакомый, который особенно сблизился со мною в то время, когда я был министром. Целью его посещения было поставить меня в известность об отношениях русского двора к французским делам, а также о соображениях, побудивших императрицу вызвать меня в Петербург. Он утверждал, что касается первого пункта, что Екатерина II очень охладела к делам наших принцев и что успехи революционных войск произвели на нее большое впечатление, ее фаворит и русские министры всячески старались усилить это впечатление, чтобы отклонить ее от мысли принять участие в общих действиях держав для восстановления королевского престола во Франции. Эти господа были более заняты дележом польской добычи, которую взятие Варшавы Суворовым предоставило в их распоряжение. Что касается второго пункта, который относился лично ко мне, то Ламбер предупредил меня о страстном желании Екатерины расстроить предположенный брак шведского короля с принцессой мекленбургской и о ее намерении узнать от меня о действительном положении вещей в этом отношении. Я убедился в правильности его взглядов по обоим пунктам во время аудиенции, которой меня удостоила императрица на следующий день по моем приезде. Она начала разговор, сказав мне: „Вы нашли меня очень настойчивой, что я отказалась принять извещение шведского короля о его браке“. И тут же она прибавила, что покойный король до некоторой степени обязался женить своего сына на старшей из великих княжон; что она рассматривает отказ от этого проекта как оскорбление, которое она не должна терпеть, и что она отправила один корпус к границе шведской Финляндии, чтобы быть готовой, на случай если бы в этом встретилась надобность. Она спросила меня затем, что я думаю о намерениях регента по этому делу. Я ей ответил, что я не думаю, чтобы он хотел довести дело до разрыва, что я уже объяснился по этому поводу с бароном Будбергом в Або и что я усматриваю тем большую возможность вернуть регента к проекту покойного короля, что он сам имел подобное намерение, но его отговорил его фактотум, барон Ревентлов, обиженный тем, что ему в Петербурге не разрешили в качестве посла формально просить руки великой княжны. „Но, – возразила она, – шведы могут с своей стороны начать вооружаться, и тогда последует война“. Я позволил себе ее прервать, чтобы сказать, что я думаю, что она их не боится, на что эта мудрая государыня мне ответила, что никогда не следует презирать какого бы то ни было врага. Я горел желанием оставить эту тему, для того чтобы поговорить с нею о делах, касающихся Франции, но она сказала мне довольно сухо, что опыт доказал, что силою нельзя достигнуть восстановления порядка во Франции и что нужно ожидать, чтобы внутренние беспорядки побудили французов желать возвращения Бурбонов. „Кто мог бы мне посоветовать, – прибавила она, – вмешаться в эту ссору, от которой Пруссия и Испания уже отделились?“ – „Я, государыня, – возразил я, – который осмелится сказать вашему величеству, что это предприятие достойно вас, что ваше имя вновь привлечет тех союзников, которые отреклись от коалиции вопреки их собственным интересам под влиянием преступного малодушия“. Я видел, что мне не удается ее убедить. В это время стало известным, что между французской и австрийской армиями заключено перемирие, а, судя по письмам из Лондона, Англия собиралась вступить в переговоры с французским правительством. Императрица не преминула указать мне на этот лишний повод к тому, чтобы сохранить выжидательное положение, и я ответил, что если результатом этого явится мир, то это будет несчастьем для государей всей Европы, владения коих скоро будут заражены французскими принципами.

Наш разговор на этом кончился, и все мои дальнейшие попытки вернуться к этому предмету в беседах с государыней оставались тщетными. После этого я обратился по этому поводу к Зубову с такой резкостью, что он в конце концов возбудил против меня какие-то подозрения; дело дошло до того, что государыня однажды мне сказала: „Неужели же я и вас должна буду причислить к своим врагам?“ Эти слова меня чрезвычайно поразили. Понятно, что мне нетрудно было изложить свои убеждения. Я ей ответил, что для меня, осыпанного ее благодеяниями и лишенного всяких средств, забыться таким образом было бы равносильно безумию. Эта выходка, столь отличная от того приема, который был мне оказан при моем первом путешествии, доказал мне, что мое пребывание в Петербурге не может принести никакой пользы для дел короля… Я откланялся императрице, и, будучи еще огорчен теми неприятными словами, которые она мне сказала, я снова с ней об этом заговорил, на что она мне милостиво ответила: „Я уверена, что этого нет и никогда не будет“. По правде говоря, она мне показалась постаревшей, как в нравственном, так и в физическом отношениях».

На этом заканчивает граф де Сен-При свой рассказ о последнем своем разговоре с Екатериной II. Он уезжал разочарованный, но и сам он на этот раз не сумел оправдать надежд государыни, не решившись даже приступить к исполнению того поручения, которое она на него хотела возложить: с одной стороны, как он сам сознается, он несколько преувеличивал те трудности, с которыми ему пришлось бы встретиться: с другой стороны, он не отдавал себе отчета в том, насколько Екатерина принимает к сердцу это дело. Увлеченный своими политическими соображениями, он усмотрел в нем лишь удобный предлог, для того чтобы приехать в Петербург и быть принятым императрицей, надеясь, что ему легко удастся убедить ее оказать более деятельную поддержку принцам и вдохнуть таким образом новую жизнь в распадающуюся коалицию. Но он ошибся в своих расчетах: время увлечения эмигрантами уже прошло, императрица и ее приближенные были заняты другими делами, и вопрос о борьбе с революцией временно отошел на задний план. Впрочем, императрица вручила ему письмо на имя Людовика XVIII, в котором она обещала ему свою поддержку в вопросе о признании его другими державами, а также в деле об испрошении субсидий от английского двора на продолжение военных действий. Вместе с тем императрица заявляла о своей готовности повлиять на австрийский двор, чтобы племяннице короля, недавно освобожденной из Франции, было разрешено приехать к своему дяде[109]. Этим и ограничились результаты поездки графа де Сен-При в Россию. По странной случайности роль закулисного двигателя в той брачной интриге, которая послужила поводом для приезда графа де Сен-При, перешла к другому лицу, также занимавшему заметное, хотя и далеко не столь высокое положение в рядах эмиграции; это некий Фердинанд Кристин, бывший секретарь Калонна. Нельзя не отметить также, что главным местом действия в дальнейшем развитии этой интриги является салон графини де Сен-При, оставшейся, как было упомянуто, в Стокгольме; в этом салоне встречались все сторонники «русского брака».

Кристин – личность весьма любопытная; «любезнее его, приятнее его в обхождении, занимательнее в разговорах я ни одного француза прежнего времени не знавал», – пишет про него Вигель, познакомившийся с ним, когда он уже стариком жил на покое в Москве. Ему и было что рассказать: его жизнь – это сплошной роман, изобилующий самыми разнообразными приключениями. Оставаясь в тени, да и не претендуя на первые роли в дипломатии, он не раз принимал деятельное участие в разного рода замысловатых политических интригах. В лице Кристина мы встречаем одного из тех секретных агентов, к услугам которых так часто прибегала дипломатия XVIII века. Среди этих агентов большинство были люди совершенно беспринципные, готовые за деньги служить любому делу, но встречались также отдельные лица с твердыми политическими убеждениями, которые соглашались предоставлять свои способности в распоряжение того или иного правительства лишь постольку, поскольку возлагаемые на них поручения соответствовали их образу мыслей и поскольку они могли надеяться получить таким образом возможность способствовать проведению своих взглядов в жизнь. К числу этой последней категории секретных агентов и принадлежал Кристин. Родом швейцарец, он получил воспитание в Париже, по-видимому в иезуитском коллеже, в молодые годы поступил секретарем к Калонну и с ним вместе эмигрировал за границу. Попав в Кобленц, он всецело проникается психологией эмигрантов и с этого времени все свои силы посвящает роялистскому движению. Кристин примыкает к самым непреклонным роялистам, не допускавшим никаких уступок либеральным идеям. Оценивший его способности граф д'Артуа неоднократно посылает его с тайными поручениями в Париж. Переодетый, он тайком с опасностью для жизни проникает в Тюильрийский дворец, передает письма королю, беседует с ним, с королевой, с принцессой Елизаветой, видит маленького дофина. После казни Людовика XVI Кристин неизменно состоит при графе д'Артуа. Последний, отправляясь в Петербург, берет его с собою. Имя Кристина не упоминается в описаниях придворных торжеств, но он иначе умеет использовать свое пребывание в северной столице. Граф А.И. Морков, наиболее влиятельный член Коллегии иностранных дел, жил тогда с известной всему Петербургу французской драматической актрисой Гюс. Через ее посредство Кристин сумел не только сблизиться, но даже, можно сказать, подружиться с этим сановником. По ходатайству Моркова императрица приказала зачислить Кристина в Коллегию иностранных дел. При отъезде французского принца Кристин за ним не последовал, убежденный, что при нем ему в настоящее время больше делать нечего и что в России представляется для него гораздо более обширное поприще. Когда выяснилось, что Сен-При уклонился от возложенного на него щекотливого поручения, Морков, один из главных сторонников шведского брака, решил использовать для этого дела Кристина. Последний появился в Стокгольме под видом путешественника. Вот что, будто бы со слов самого Кристина, рассказывает об этом в своих записках Вигель. «В Швеции Кристин стал явно поносить Россию и русских. Тогдашний регент, герцог Седерманландский, до конца жизни нас ненавидел и этого человека почти без имени начал принимать, ласкать и даже звать на придворные балы. На одном из них, как ветреный француз, он, как будто разбежавшись, наткнулся на стоящего у камина несовершеннолетнего, молоденького короля Густава IV; низко кланяясь и как будто в смущении извиняясь, понизив голос, промолвил он ему: „Ваше величество, вас обманывают, хотят женить на уроде; позвольте с вами объясниться“. Едва внятным голосом тот отвечал: „У меня математический учитель ваш земляк, шевалье такой-то, напишите мне через него“. В записке своей Кристин изобразил все прелести великой княжны Александры Павловны и всю пользу от родственного союза с Екатериной. В это время через месяц ожидали невесту, кривобокую принцессу мекленбургскую. Король вдруг заупрямился, объявил, что сему браку не бывать, и, как ни старались убедить его, он поставил на своем. Никто не мог понять причины такой внезапной перемены, но король ли проговорился, шевалье ли проболтался, или сами догадались, гроза висела над главой тайного агента. Кто-то по секрету пришел ему сказать, что на другой же день хотят его взять и отправить в рудники Далекарлийские. Будучи хорошо знаком со всеми дипломатами, он побежал к английскому посланнику и объяснил ему весь ужас своего положения. У того были бланки, и он задним числом причислил его к своей миссии: когда пришли его брать, он показал предписание отправиться курьером в Берлин. Оттуда только через несколько месяцев возвратился он в Россию и приехал в самое то время, когда в Петербурге находился король шведский с дядей и шло уже сватовство. Разумеется, в то время нигде нельзя было ему показаться. Хотя предполагаемый брак и не состоялся, императрица щедро наградила его, велела определить в иностранную коллегию прямо надворным советником и пожаловала ему четыреста душ близ Лепичева, в Подольской губернии». Кое-что в этом рассказе, быть может, и не соответствует действительности, но суть его несомненно достоверна: донесения Будберга подтверждают, что Кристин, имевший через своего соотечественника, учителя математики шевалье де Сюрмена, доступ к королю, оказал в этом деле весьма ценные услуги, за которые он и был награжден Екатериной, когда ему удалось вернуться в Россию. Его дальнейшие похождения при дворе Наполеона выходят из рамок настоящего очерка. Свою мятежную жизнь он закончил в Москве; он доживал свой век в доме своего давнишнего друга и покровителя графа Моркова, окруженный уважением столпов московского общества; «большие вельможи нередко посещали его; надобно было видеть его обхождение с ними, как оно было непринужденно и как вежливо», – пишет Вигель.

Дворец Тюильри при Людовике XVI. Гравюра XVIII в.

Под влиянием ли доводов Кристина, или по каким-либо иным сопряжениям, как бы то ни было, юный король отменил предполагавшийся брак свой с принцессой мекленбургской, и следуя приглашению Екатерины, вместе со своим дядей-регентом и многочисленной свитой, 13 августа 1796 года прибыл в Петербург под именем графа Гага. Однако вопрос о браке его с великой княжной оказался недостаточно подготовленным. В последнюю минуту возникли затруднения ввиду несогласия короля на то, чтобы его будущая супруга открыто исповедовала православие, и наконец, в день, назначенный для обручения, когда императрица в тронном зале, окруженная всем двором, ожидала прибытия жениха, ей пришли доложить, что он отказывается подписать условия брачного договора; Екатерина почувствовала себя дурно, с ней сделался легкий удар. Таким образом расстроилось это налаженное с таким трудом сватовство, а вместе с тем отпали и все предположения о привлечении Швеции в орбиту русской политики[110].

Неоднократно в царствование Екатерины возбуждался, как мы видели, вопрос о посылке русских войск для борьбы с революционной Францией. Принцы-эмигранты умоляли об этом императрицу, другие державы, участницы коалиции, старались повлиять на нее в этом отношении; Екатерина соглашалась, обещала, но в конечном итоге обстоятельства всегда складывались так, что ей не приходилось исполнять своего обещания. Первый раз эта мысль возникла, по-видимому, в связи с заключенным в Дротнингхольме в октябре 1791 года союзным договором со Швецией. Екатерина говорила тогда Храповицкому: «Мы с ним (с королем шведским Густавом III) часто в мыслях разъезжаем по Сене на канонерских лодках». Но дальше подобных мыслей дело не пошло; война с Турцией еще продолжалась, и потому Екатерина, верная своему принципу не начинать двух дел сразу, относилась ко всяким подобным предположениям с сугубою осторожностью. Смерть Густава III от руки убийцы (16 марта 1792 года) временно положила предел всем предположениям о совместной высадке на берегах Нормандии русских и шведских отрядов.

Светлейший князь П.А. Зубов. Художник И.Б. Лампи Старший

Затем вскоре после объявления воины Францией Австрии (20 апреля 1792 года) вновь начинаются разговоры о посылке русского вспомогательного отряда. Князь Платон Зубов пишет принцу Нассау-Зигену: «Ввиду того что мир (с Турцией) нами ныне заключен и что главнейшие державы Европы решились действовать более твердо против мятежников, разоряющих Францию, Ее Величество приняло решение послать корпус в 15 000 человек, который уже выступил, к которому принцы и французское дворянство могут присоединиться». На этот раз сами принцы отклонили предложенную им помощь, они были уверены, что австро-прусских войск будет совершенно достаточно, для того чтобы справиться с врагом, и предпочли получить от русской императрицы денежную помощь. «Я по правде думала, – писала Екатерина в мае 1792 года, – что присылка корпуса в 15 000 человек, обещанного для поддержки их дела, более чем заменит надежду на новую денежную помощь с моей стороны, но так как настоятельная нужда, которую они в ней испытывают, заставляет их особенно желать таковой, то я вновь соглашаюсь предоставить им подобную помощь и посылаю графу Румянцеву 250 000 рублей векселями, которые ему велено держать в их распоряжении»[111]. Как показывают эти выписки, обвинения Екатерины в том, что она умышленно уклонялась от выполнения данных ею обещаний, являются во всяком случае несправедливыми.

Вновь был поднят вопрос о высадке русского десантного корпуса в Нормандии или Бретани в начале 1793 года, во время пребывания графа д'Артуа в Петербурге. На этот раз, как мы видели, предприятие это не было осуществлено, как ввиду того что попытки сговориться с Англией относительно субсидий оказались безуспешными, так и главным образом из-за неожиданных препятствий, возникших в связи с невозможностью для принца высадиться в Англии, где кредиторы угрожали ему арестом[112].

Напомним здесь также о настояниях Австрии в конце 1791 года, чтобы Россия послала на Рейн сорок тысяч войска и чтобы Суворов был назначен главнокомандующим союзной армией, предназначенной для действий против Франции[113]. В этот момент императрица, внимание которой было поглощено польским вопросом, отнеслась к этим настояниям совершенно отрицательно.

Тем временем переговоры с Англией продолжались, и, наконец, в феврале 1795 года был подписан в Петербурге союзный договор между Россией и Англией, согласно которому Россия обязалась отправить свою эскадру для крейсирования совместно с английским флотом у берегов Франции, а Англия взяла на себя обязательство в случае войны между Россией и Оттоманской Портой не дозволять ни одному государству мешать действиям русского флота против турок. К некоторым статьям этого договора присоединилась и Австрия, и в сентябре 1795 года в Петербурге состоялось подписание акта о несколько своеобразном тройственном союзе: Россия, Англия и Австрия.

В силу заключенного с Англией договора императрица послала вице-адмирала Ханыкова с 10 линейными кораблями и 6 фрегатами на соединение с английским флотом. Таким образом, первое вооруженное выступление России против революционной Франции состоялось на море. Прибыв в один из английских портов в июле 1795 года, эскадра Ханыкова поступила в распоряжение адмирала Денкана и была употреблена все лето того года для крейсирования у шотландских берегов. После зимовки в английских портах она вновь крейсировала все лето 1796 года, но никаких столкновений с неприятелем не произошло. В сентябре 1796 года Ханыков возвратился в Россию с 7 кораблями и 3 фрегатами, остальные же 3 корабля и 3 фрегата, по усиленным просьбам английского министерства, еще оставлены были в Англии под начальством контр-адмирала Макарова. До весны 1796 г. тройственный союз ничем себя вовне не проявил. Австрия заключила с Францией перемирие, переговоры с Англией относительно субсидий подвигались медленно, в России были еще заняты польскими делами: последним разделом, раздачей конфискованных земель, устройством новоприобретенной Курляндии. Однако по мере того как эти вопросы приближались к своему разрешению и у русского двора руки оказывались развязанными, среди близких к Екатерине лиц стали выдвигаться новые грандиозные проекты. Греческий проект Потемкина не давал покоя Платону Зубову; он решил превзойти своего светлейшего предшественника и составил план гораздо более фантастический, связанный с изменением всей карты Европы и Ближнего Востока. Дошедшие до нас отрывочные заметки, написанные рукою самого Зубова, не позволяют в точности судить о том, какие именно передвижения границ имелись в виду, но несомненно, что перемены должны были коснуться целого ряда государств. По-видимому, поход русских войск в Персию под начальством Валериана Зубова представлял собою одну из составных частей этого плана, а вторым шагом, долженствующим расчистить дорогу для дальнейших действий в Европе, являлся разгром Франции. Екатерина к этому времени, с своей стороны, все больше и больше проникалась мыслью об опасности, которой французская революция угрожает всей Европе: императрицу страшили не только успехи французских войск, но также, и гораздо больше, замечаемое повсеместно проявление вольнодумных идей, свидетельствующее о широком распространении революционной заразы. Все это способствовало созданию при русском дворе настроений, благоприятствующих активному участию в борьбе с Францией.

Между тем в начале 1790 года война разгорелась с новой силой. Директория решила внести войну в пределы австрийских владений. Моро и Журдан должны были продвинуться туда с берегов Рейна; начальство же над армией, предназначенной для действий в Италии, было вручено молодому 27-летнему, тогда еще совершенно неизвестному корсиканскому генералу Бонапарте. Начался молниеносный первый поход Наполеона в Италию (март 1796 года); через две недели после начала военных действий союзник австрийцев, король Сардинский, разбитый в нескольких сражениях, принужден был заключить перемирие, открывшее французам дорогу в Ломбардию; немедленно вслед за этим блестящая победа над австрийцами при Лоди сразу вознесла имя Наполеона на небывалую высоту.

Екатерина неоднократно предсказывала появление нового Цезаря, который образумит расходившихся галлов. «Если Франция справится со своими бедами, – писала она еще в 1794 году, – она будет сильнее, чем когда-либо, будет послушна и кротка, как овечка, но для этого нужен человек недюжинный, ловкий, храбрый, опередивший своих современников, и даже, быть может, свой век. Родился он или еще не родился? Придет ли он? Все зависит от этого». И вот он пришел, но Екатерина его не признала; стареющая императрица не обратила внимания на блистательный восход нового светила; для нее Наполеон был просто одним из многочисленных французских генералов новой формации; его имя, как это ни странно, почти не упоминается в ее переписке.

П.И. Ханыков. Художник П.Н. Бажанов

Несмотря на успехи австрийцев в Германии, где они под начальством молодого эрцгерцога Карла принудили обе действовавшие против них французские армии к отступлению на левый берег Рейна, Австрия, ввиду итальянской кампании Наполеона, оказалась в крайне опасном положении. Сознавая невозможность продолжать одними собственными силами борьбу против Франции, в особенности когда осложнения с Пруссией одновременно грозили войной и с этой державой, император Франц I обратился к Екатерине с настоятельной просьбой об отправке к нему русских войск, или, по крайней мере, о принятии мер, для того чтобы удержать Пруссию от нападения на Австрию.

Склоняясь на эти убеждения, императрица признала, что теперь она дольше не может оставаться бездейственной зрительницей войны, затрагивавшей интересы всей Европы. В ответ на обращение императора она обещала ему 60-тысячную армию, чтобы «с покровительством Божиим изготовить торжество дела, почитаемого ею делом всех монархов». При этом она сочла, однако, необходимым поставить известные условия, а именно: чтобы Пруссия выставила против Франции такое же число войск, как и Россия, и чтобы Англия платила субсидии. Мысль императрицы заключалась, по-видимому, в том, чтобы составить новую коалицию, на основаниях более твердых, нежели существовавший дотоле союз, приняв за правило «искреннее и непреложное стремление восстановить французскую монархию как единственное средство водворить прочный мир». Для достижения этой цели Екатерина предлагала союзникам «немедленно признать Людовика XVIII французским королем и идти прямейшим путем вовнутрь Франции» (депеша графа Остермана графу Разумовскому от 8 августа 1796 года).

Итак, вопрос о посылке русских войск получил теперь разрешение в положительном смысле, но ставился он на этот раз совершенно иначе, чем раньше: речь шла уже не о помощи эмигрантам – о них вообще не упоминалось; правда, корпус герцога Конде должен был принять участие в походе, но лишь как одна из составных частей союзной армии, и этому обстоятельству вообще не придавалось значения; оставлены были разговоры о том, что одно появление принцев на французской территории вызовет неописуемый энтузиазм местного населения и что небольшого отряда казаков было бы достаточно, чтобы пройти походом от Страсбурга до Парижа; императрица теперь отдавала себе отчет в том, что Франция представляет собою опасного врага, для борьбы с которым необходимы значительные средства и большие усилия. С другой стороны, поставленные Екатериной условия показывают, что, хотя она и решила примкнуть к союзникам, она все же пока еще не придавала этому вопросу большой срочности, ибо едва ли можно было сомневаться, что переговоры о субсидиях, а тем более о привлечении в состав коалиции Пруссии, недавно лишь заключившей мир с Французской республикой, потребуют довольно продолжительного времени.

Пока еще длились переговоры, австрийский император сообщил Екатерине, что, каково бы ни было решение лондонского двора, он во всяком случае надеется на помощь России, ибо в противном случае он принужден будет подписать унизительный для себя мир. Это обращение окончательно убедило императрицу, что больше медлить нельзя. Начались переговоры с Австрией о совместном выступлении. Согласно операционному плану, присланному Австрией русскому двору, предполагалось, что каждая из императорских армий будет действовать отдельно; в состав русской армии должны были войти кроме 60 000 русских, еще 20 или 30 тысяч из разных мелких германских княжеств и корпус герцога Конде в десять тысяч человек; австрийскую армию также имелось в виду усилить германскими союзными войсками; по прибытии обеих армий на назначенные им сборные места на правом берегу Рейна они обе должны были двинуться во Францию. Главнокомандующим русской армией решено было назначить Суворова. Последний, тяготившийся бездействием, радостно приветствовал это назначение. Он всегда сочувствовал французским роялистам: в 1793 году, когда выяснилось, что предположенное вступление России в коалицию против Франции не осуществится, Суворов даже подавал императрице прошение об увольнении его, «по здешней тишине», волонтером в австрийскую или прусскую армию на Рейне. Трудно сказать, имел ли он действительно подобное намерение, или это была одна из его обычных выходок; как бы то ни было, разрешения не последовало. «Ежечасно умножаются дела дома, и вскоре можете иметь тут по желанию вашему практику военную много», – ответила ему Екатерина. С большой симпатией следил Суворов также за развитием роялистских восстаний в Вандее; из Варшавы он написал восторженное письмо Шаретту, главному предводителю повстанцев. Таким образом, задача предводительствовать русскими войсками в борьбе с революционной Францией вполне соответствовала его взглядам и желаниям. «Говорят, – писала Екатерина Гримму 18 августа 1796 года, – что 60 000 русских выступили в поход, направляясь к берегам Эльбы, чтобы положить конец несчастиям Германии. Говорят, что фельдмаршал Суворов ими командует. Говорят еще много разных вещей, а увидят еще того больше; это волшебный фонарь, в котором мы увидим то, что мы увидим». Несомненно, императрица находилась тогда в самом лучшем настроении.

Восставшие вандейцы. Художник Ж.Г. Юбер-Созо

В первых числах ноября 1796 года был заготовлен рескрипт на имя Суворова, в коем ему поручалось собрать в Подольской губернии армию из 64 000 всех чинов с нестроевыми и в четыре недели приготовиться к походу «в таком виде, чтобы и чуждые народы могли любоваться исправностью, чином и довольством войска Нашего, что, делая Нам особенное удовольствие, отнесется к собственной чести вашей». Казалось, что наступил, наконец, так давно ожидавшийся эмигрантами момент, когда Россия выступит на защиту «общего дела всех королей» и пошлет своих сынов спасать Европу от революционной заразы. Но судьба решила иначе: 6 ноября не стало Екатерины II, и одним из первых действий ее преемника была отмена всех военных приготовлений.

Кончилось блистательное царствование Фелицы, начинался суровый век Павла. Россия с тревогой всматривалась в открывавшееся перед нею неизвестное будущее. Для Европы внезапный уход с политической сцены столь крупного деятеля предвещал изменение всей международной обстановки. Что же касается эмигрантов, то в лице покойной государыни они лишались своей неизменной покровительницы, не только постоянно оказывавшей им щедрые благодеяния, но из всех европейских государей наиболее последовательно выступавшей в защиту монархических принципов и отстаивавшей необходимость восстановления королевской власти во Франции. «При ее дворе мог я бросить мой последний якорь в случае окончательного крушения и сохранить все свои надежды в полной уверенности, что на призыв мой к ее великодушию всегда протянется рука помощи, – писал Людовик XVIII, – известие о ее смерти разразилось надо мною, как громовой удар».