По мере того как усиливался приток эмигрантов в Россию, интерес к ним стал заметно ослабевать. Все более и более становилось ясным, что все их мечты о «восстановлении престола и алтарей» так и остаются мечтами, а их непомерные претензии стали казаться просто смешными. Если даже теперь некоторые из современных нам французских историков[104] считают возможным упрекать русский двор в недостаточной щедрости по отношению к эмигрантам, а русское общество – в недостаточном сочувствии к страданиям их родины, то можно себе представить, каковы были в те времена притязания некоторых эмигрантов, склонных находить, что они чуть ли не облагодетельствовали Россию, избрав ее своим убежищем. «Эти господа не шутя воображают, будто императрица не может сделать лучшего употребления из своих доходов, как продовольствовать им подобных», – пишет Ростопчин. Вместе с тем притуплялась постепенно и впечатлительность русской публики; известия о парижских казнях воспринимались более равнодушно и не вызывали того ужаса, как раньше. «Всем надоела уже эта революция, и получаемые известия читаются только по привычке», – отмечает Ростопчин в июле 1793 года, т. е. в самый разгар террора. «Эмигранты наговорили и наделали столько глупостей, что начинают докучать», – пишет он два года спустя.

Нужно сказать и то, что в России под впечатлением французской революции в известной степени изменилось отношение к французам вообще. Революция заставила усомниться в ценности французской культуры.

восклицал Державин, обращаясь к Франции. Многие прямо-таки недоумевали, как это в столице культурнейшей страны, на которую привыкли смотреть как на образец, достойный подражания, могут происходить подобные ужасы; каким образом нация, давшая миру величайших гениев, может допускать и терпеть у себя в течение нескольких лет владычество разнузданной и жестокой черни. «Что это во Франции, – спрашивает современник, наблюдающий из Москвы за трагедией, разыгрывающейся в Париже, – может ли просвещение довести человека в такую темноту и заблуждение? Злодейство в совершенстве. Пример сей да послужит всем, отвергающим веру и начальство». То, что происходило в Париже, бросало тень на всех французов, независимо от их политических взглядов. Подобное отрицательное отношение к французам проявлялось, конечно, с особой силой в тех националистически настроенных кругах русского общества, которые давно уже указывали на вред французского воспитания и восставали против увлечения французскими нравами, противопоставляя им «прехвальные добродетели предков наших».

Наконец, под влиянием слухов о якобинских заговорах, о рассылке Конвентом тайных эмиссаров, сеющих смуту и устраивающих покушения в чужих странах, слухов иногда правдивых, но по большей части преувеличенных, кое-кто готов был смотреть с подозрением на всякого француза, видя в нем распространителя «неистовых и безбожных правил, на земле их ныне исповедуемых».

Яркое выражение подобных взглядов мы находим, например, в переписке Н.Н. Бантыш-Каменского с князем А.Б. Куракиным. «Открыт в прошедший понедельник еще французский театр, – пишет Каменский в декабре 1793 года, – сорок человек выехало тешить Москву по два раза в неделю; долго они недопущаемы были до представления градоначальником, но наконец превозмогли. Похвальна tolerance, но в нынешнем случае можно бы сих бродяг и выслать: они могут быть орудием к рассеиванию своего отечественного вольнодумства. Довольно уже порочны, нося на себе имя французских комедиантов. Но, может, до Масленицы только забавлять нашу праздность и ветреность будут. А там, наскучив малым сбором денег, и провалятся от нас».

Н.Н. Бантыш-Каменский. Художник Н.И. Аргунов

Конечно, эмигранты не могли не испытать на себе влияние подобных настроений, и отношение к ним русского общества в самые последние годы царствования Екатерины II стало значительно менее доброжелательным, чем при первом появлении их в России. Отдельные лица, завоевавшие себе прочное положение при дворе, продолжали пользоваться теми же преимуществами, как и раньше, но, в общем, на эмигрантов стали смотреть гораздо более критически. Их легкомыслие, излишняя самоуверенность, расточительность, побуждавшая их выпрашивать все новые и новые милости у русского двора, наконец, их взаимные пререкания, все то, что раньше не обращало на себя внимания, теперь стало предметом осуждения. «Эти господа находят гораздо более удобным спокойно проедать те пенсии, которые им дают, чем служить своему королю и своему отечеству», – говорит А.И. Морков в беседе с австрийским послом. «Когда изучаешь французов, – иронически замечает Ростопчин, – находишь что-то до такой степени легкое во всем их существе, что нельзя понять, каким образом эти люди удерживаются на земле, и так как они неспособны сохранить никакого впечатления, то я склонен думать, что они созданы из резинки, подающейся во все стороны». – «Эмигранты столь же развращены и трусливы, как остальная часть этой гнусной нации, жертвами которой они теперь являются; они поглощены мыслями о роскоши и тщеславием», – пишет граф С.Р. Воронцов. Еще более резко выражается лейб-медик императрицы Пожерсон: «Эти эмигранты подобны чуме, – пишет он, – повсюду, где только они появляются, они грызут руку, которая их кормит».

Подобных отзывов, в значительной мере, конечно, пристрастных, можно привести еще много; иногда к тому же некоторые отдельные происшествия в эмигрантской среде давали повод к справедливому негодованию современников. Так, не говоря уже о том, что под видом жертв революции к нам подчас проникали агенты якобинцев, нельзя не отметить, что и среди подлинных эмигрантов находились отдельные лица, платившие черной неблагодарностью за оказываемые им благодеяния. Об одном из подобных случаев упоминает, например, г-жа Виже-Лебрен в своих воспоминаниях. Во время пребывания ее в Петербурге там появился отвратительный пасквиль на императрицу. «К стыду человечества нужно признаться, – пишет она, – что автором его оказался отличавшийся остроумием французский эмигрант, в котором в свое время сама же императрица приняла живейшее участие, назначив ему даже крупную пенсию».

Вредила эмигрантам в глазах русских и свойственная некоторым из них чрезмерная хвастливость. Мелкие провинциальные дворяне, лица, занимавшие совершенно второстепенные должности на службе, любили рассказывать о своих придворных связях, о влиянии, которым они пользовались, о своем богатстве, о родовых замках, в которых они устраивали роскошные празднества для избранного общества. Графиня Потоцкая в своих мемуарах рассказывает, например, об одной семье Вассомпьер, которую приютила у себя графиня Враницкая. Все, что им предоставляла радушная хозяйка, эти эмигранта принимали с снисходительной улыбкой, как не выдерживающее никакого сравнения с тем великолепием, к которому они привыкли у себя во Франции. На поверку же оказалось, что хотя они действительно носили имя Вассомпьер, но принадлежали к совершенно захудалой ветви этого славного рода; бывать при дворе они не могли и мечтать, проживая в самых скромных условиях где-то в провинции, и вообще им на родине никогда так хорошо не жилось, как теперь на хлебах у гостеприимной графини. Случалось иногда, что эмигранты украшали себя не принадлежащими им чинами. Наконец, бывали отдельные случаи самовольного присвоения себе каких-либо громких фамилий, вследствие чего в России появились представители таких родов, которые во Франции давно уже вымерли[105]. Подобное самозванство, когда оно обнаруживалось, конечно, не могло не подрывать доверия даже к тем эмигрантам, которые с полным правом гордились положением, которое они в свое время занимали у себя на родине.

Графиня Потоцкая. Художник Л.Э. Бертье

Имеются указания еще и на одну особую причину нерасположения к эмигрантам специально со стороны русской молодежи. По мнению Жене, причина эта заключалась в зависти к исключительным успехам французов у русских дам. В этом рассуждении во всяком случае ясно сквозит своеобразная хвастливость, свойственная тем французам XVIII века, которые считали «галантность» неотъемлемым преимуществом своей национальности.

Ришелье и Ланжерон, вторично посетившие Петербург весною 1795 года, должны были на собственном опыте убедиться, какая заметная перемена произошла во взглядах русского общества на эмигрантов со времени первого их появления в русской столице. «За исключением Шуваловых, Михаила Голицына, Дивовых, Долгоруких, Куракиных и двух или трех других (относившихся к эмигрантам по-прежнему), я не могу вам передать, какое пренебрежение, какую неучтивость, какие грубые отказы мы испытали (со стороны остальных), – писал Ланжерон графу А.К. Разумовскому, – если бы не правило чести, заставляющее меня расплачиваться с моими долгами, я бы ни за что не остался». Правда, что нескольких милостивых слов со стороны императрицы было, как он передает, достаточно, чтобы все те, которые от них отворачивались, снова обратили на них внимание.

Екатерина сама, столь милостиво принимавшая эмигрантов, была, разумеется, достаточно проницательна, чтобы видеть все их слабые стороны. Более того, есть основание предполагать, что самый факт эмиграции она сначала склонна была рассматривать как политическую ошибку. В 1791 или 1792 году князь Ф.Н. Голицын имел случай беседовать с государыней о Французской революции, «и она весьма разумно и основательно о сем пагубном происшествии рассуждать изволила; удивлялась французскому дворянству, оставившему отечество и короля и рассеявшемуся по Европе. Где девался в нем дух рыцарства, сказала она, чем в прежние времена оно столь прославилось?» Удивление императрицы указывает на то, что она не одобряла образа действий дворянства, спасавшегося за границу, оставляя короля в руках революционеров, вместо того чтобы, не покидая родной земли, встать на защиту монархии. Насколько такая мысль была выполнима при данных обстоятельствах, это другой вопрос, но таков был, по-видимому, одно время взгляд императрицы – взгляд, имевший известное количество сторонников.

Ф.Н. Голицын. Неизвестный художник

Постепенно Екатерина увлекается, однако, своей ролью покровительницы эмигрантов, льстившей ее самолюбию и вместе с тем отвечавшей интересам ее политики. Но даже в то время, когда она с наибольшей готовностью идет им навстречу, она отнюдь не закрывает глаз на их ошибки и недостатки. Главную причину всех их неудач императрица усматривает в их нерешительности, во-первых, и во взаимных раздорах среди монархических партий, во-вторых. Неоднократно возвращается она в своей переписке к мысли о том, что эмигрантам не нужно было медлить, задаваясь широкими планами, а следовало с принцами во главе вторгнуться во Францию; первый же их успех, захват какой-нибудь лачужки, как она выражается, сразу привлек бы им множество сторонников и мог бы коренным образом изменить ее положение. Но Кобленц не сумел своевременно использовать «ту громадную сумму, которая была ему предоставлена», чтобы предпринять решительные действия, «пока негодяи не имели еще ни одной роты в поле». Она не раз давала принцам подобные советы, и если бы ее послушались, то результат – она твердо убеждена – получился бы совсем иной.

Удручало императрицу также и взаимное недоверие между королем и королевой, с одной стороны, и принцами и их приверженцами, с другой. «Будучи все одинаково лишены всякой власти и всех прирожденных преимуществ, – пишет она Густаву III, – они в отношении пользования этой властью и этими преимуществами, по-видимому, питают друг к другу то же недоброжелательство и ту же зависть, как если бы они снова ими обладали, вовсе не думая о том, что им никогда не удастся возвратить себе и тени оных, разве они в теснейшем союзе будут действовать откровенно и единодушно». Постоянно указывает императрица вождям роялистов на необходимость взаимного примирения и согласования их действий; в таком духе дает она инструкции Румянцеву, в таком же духе пишет она принцам и даже королеве. Но вскоре ей приходится убедиться не только в невозможности устранить недоразумения между роялистами, оставшимися во Франции, и теми, которые эмигрировали за границу, но даже и в существовании в самой эмиграции нескольких враждебных друг другу течений. Императрица видит также, что средства, которые она предоставляла на борьбу с революцией, расходуются в высшей степени легкомысленно и иногда совершенно не на те цели, на которые они были предназначены, и что, кроме того, такие близкие к принцам люди, как Калонн, позволяют себе злоупотреблять ее именем, чтобы выманивать помощь у других держав. В конце концов, ближе присмотревшись к эмигрантам, Екатерина приходит к заключению, что они неспособны к той политической роли, которую они хотели взять на себя, и что на них, как на реальную политическую силу, рассчитывать нельзя. Полное разочарование в эмигрантах звучит в ее последних письмах к Гримму, написанных за два месяца до ее кончины. Она резко осуждает принцев за то, что они устранились от всякой активной борьбы. Екатерине с ее горячим, деятельным темпераментом прямо не понятно, как они могут соглашаться жить спокойно в изгнании, когда борьба еще не кончена; она не хочет считаться с политической обстановкой, она забывает, что Австрия не допускает присутствия Людовика XVIII в рядах армии. «Если он представляется мертвым, то он и останется мертвым, – пишет она про него, – кто те жалкие люди, которые ему это советуют?» Она еще продолжает быть уверенной в монархических чувствах французской нации, но уже сильно сомневается в популярности принцев. «Вся Франция хочет короля, но хотят ли их, говорят ли об них?» – вот как теперь для нее ставится вопрос. И, подводя итог всему, что было для них сделано, она приходит к выводу о бесцельности произведенных затрат. «Они получили громадные средства, – пишет она, – что они с ними сделали? Они жили пышно, широко и все проели, и в результате получилась одна вода. В первый момент они получили 8 миллионов, я одна предоставила им больше полутора миллионов рублей в первый же год».

Как мы видели, эмигрантам в первое время был широко открыт доступ на русскую службу. Подвиги таких лиц, как Ришелье, Ланжерон, Роже де Дама, обратившие на себя внимание императрицы, казалось, вполне оправдывали в этом отношении ее образ действий. Тем не менее и тут с течением времени наступило известное охлаждение. Императрица готова была пользоваться услугами эмигрантов, она готова была дать им возможность служить в рядах русских войск, но она шла на это отнюдь не потому, что русская армия нуждалась в услугах иностранцев, подобной постановки вопроса она не допускала, а потому, что, милостиво относясь к эмигрантам, она желала достойным образом обеспечить их судьбу. Между тем со стороны французов нередко проявлялось излишнее самомнение, которое, разумеется, не могло не раздражать Екатерину. В одном из своих писем Гримму, к посредничеству которого часто обращались лица, желавшие поступить на русскую службу, она сочла полезным указать, что русские начиная с 1766 года приобрели больший опыт и одержали больше побед, чем кто бы то ни было на свете, тогда как французы ничего не сделали со времени Ахейского мира (1748 г.)[106]. Екатерина была также недовольна тем, что большинство эмигрантов, принятых ею в армию, смотрели на свою службу в русских войсках лишь как на временное прибежище, которое они не стеснялись покидать, как только им представлялась какая-либо иная возможность, казавшаяся им более соблазнительной. «Правда, что я не спешила отвечать многим эмигрантам, – пишет императрица Гримму, – потому что из числа первых, которых я приняла, за исключением нескольких молодых людей, продолжающих служить, ни один не остался».

Вследствие всех этих соображений французов стали принимать на службу с значительным разбором, допуская лишь таких, от которых действительно можно было ожидать некоторой пользы. «Маркиз Жюинье писал мне, желая поступить ко мне на службу, – сообщает императрица Гримму, – я знаю, что это человек почтенный, но его военные качества мне неизвестны, и он должен быть очень стар». «Признаюсь вам, – пишет она в другой раз, – что всех этих офицеров высших рангов очень трудно поместить и что большое количество таковых вызывает здесь недовольство. Между тем присланный вами список содержит 130 имен, это много». Среди лиц, предлагавших свои услуги и ходатайства которых были отклонены, мы встречаем и совершенно неизвестного в то время молодого корсиканца, Наполеона Бонапарта. Ему повредили его республиканские убеждения: кроме того, он хотел быть зачисленным в русскую армию с чином майора, что было признано претензией совершенно необоснованной и во всяком случае чрезмерной.

В последние годы царствования Екатерины была сделана попытка использовать эмигрантов в качестве помещиков-колонизаторов; но к этой роли они оказались по большей части совершенно непригодными. Как уже было упомянуто, некоторым эмигрантам, пользовавшимся особой благосклонностью двора, были после третьего польского раздела пожалованы поместья, главным образом из состава конфискованных земель. Это были поместья, на которых, плохо ли, хорошо ли, уже велось хозяйство, и, следовательно, все обязанности новых помещиков сводились к поддержанию того, что было заведено до них, и к получению более или менее обеспеченного дохода. Среди эмигрантов, получивших подобные земли, мы встречаем между прочим семью Полиньяк, некоторые члены которой в свое время играли столь выдающуюся роль при версальском дворе. Они поселились на Волыни, на земле, пожалованной императрицею, поблизости от Тульчина, имения графа Северина Потоцкого, который на зиму предоставлял им для жилья один из своих пустых замков. Летом они жили на своем участке в старой усадьбе, по-видимому, недостаточно приспособленной для зимы.

Эстерхази, посетивший их проездом в свои польские имения, в письмах к своей жене дает нам бесхитростное описание их жизни в обстановке скромного помещичьего хозяйства. Жили они целой колонией, во главе которой стояла графиня Диана де Полиньяк[107], бывшая первая придворная дама принцессы Елизаветы, сестры Людовика XVI, подобно своему брату, погибшей на эшафоте. Некрасивая, но чрезвычайно живая и сравнительно хорошо образованная, графиня Диана в молодости забавляла придворное общество своими остроумными выходками. Она имела репутацию интриганки и женщины весьма легкого поведения, которое, как говорили злые языки, граничило с бесстыдством. Теперь, в Польше, это была почтенная пожилая дама, посвящающая свое время частью воспитанию своих внучатых племянниц, частью мелким хозяйственным заботам. Беспечно расточавшая громадные суммы, щедро сыпавшиеся на нее благодаря родству с всесильной любимицей королевы, графиня теперь проявляла необыкновенные хозяйственные способности. «Она занимается всеми подробностями хозяйства, знает цену всему и благодаря своей деятельности покупает теперь за семь флоринов то, за что при приезде платила десять». Эстерхази совершенно поражен аккуратностью, выдержкой и мужеством графини Полиньяк; от нее он не ожидал ничего подобного. Вместе с графиней живут ее племянники, в том числе молодой Жюль, будущий министр Карла X, затем дети ее племянницы, принцессы де Гиш, другие родственники с женами и детьми и, наконец, неизбежный аббат, служащий воспитателем младшего поколения; при них состоят горничная, лакей, повар и еще двое прислуг. После завтрака, который подается в 9 часов утра, все принимаются за работу: дети учатся, изучают латинский и русский языки, математику, историю и географию, затем мальчики занимаются плотничным и столярным ремеслом, делая стулья и столы для дома, а девочки шьют и вяжут. Сама графиня вышивает платья на продажу. Взрослые имеют каждый свое дело: один – мукомол, другой ведает молочным хозяйством, третий занимается рубкой и доставкой дров и т. п. Обед, которым угостили Эстерхази, состоял из хорошего супа, вареного мяса, громадной чашки с рисом и двумя курицами и большого блюда с картофелем; единственным напитком служило пиво. «Дети выглядят сильными и здоровыми, у остальных вид покорившихся своей участи», впрочем, «графиня Диана никогда не чувствовала себя так хорошо, как сейчас: маленькие недомогания, больше не поддерживаемые лишними лекарствами, исчезли, а здоровый, умеренный и деятельный образ жизни, который она принуждена вести, предохраняют ее от больших болезней». В общем, идиллические впечатления, вынесенные Эстерхази от посещения этой семьи, волею судеб занесенной из Версаля в глушь польской деревни, навели его на философские размышления о том, что, быть может, это семейство, если бы только к нему присоединились отсутствующие его члены, могло бы быть более счастливым теперь, чем в расцвете своего влияния, «когда все возраставшие искусственные потребности вызывали необходимость новых ходатайств». Как видно из описания Эстерхази, ни о какой сельскохозяйственной деятельности, собственно говоря, в данном случае не было и речи, все сводилось, как и у большинства других эмигрантов, к заботам о домашнем хозяйстве. Благодаря поддержке Потоцких, семья Полиньяк все же могла продержаться несколько лет на Волыни. Памятником ее пребывания осталась вышитая общими усилиями новая обивка для мебели в гостиной усадьбы.

Некоторые эмигранты устроились арендаторами на землях крупных помещиков. Так, например, в Шклове, у отставного фаворита Екатерины графа Зорича, было несколько таких арендаторов. Зорич предоставлял им землю, скот и рабочую силу в лице крепостных, а они должны были отдавать ему половину урожая. Он вообще благоволил к эмигрантам и любил, чтобы они у него гостили, полагая, что они придают большую пышность тому двору, которым он себя окружал.

Графиня де Полиньяк. Неизвестный художник

Словом, на старых землях эмигранты, хотя и не слишком успешно, но все же кое-как устраивались. Совершенно иначе встал вопрос, когда возникло предположение о поселении эмигрантов в новоприобретенных областях на юге, по нижнему течению Днепра и в Крыму. Разработка этих новых земель представляла на первых порах значительные трудности, и, чтобы сколько-нибудь удовлетворительно поставить здесь хозяйство, требовались такие знания, такой опыт и такая выдержка, которыми эмигранты, конечно, не обладали. Многие из них соблазнились возможностью бесплатно получить обширные участки и стать помещиками, но результаты подобных попыток получились по большей части самые плачевные. «Многие французы, обольщаясь обширностью земель, предоставляемых им на берегах Днепра, стали поселяться там; некоторые из них погибли от лишений», – пишет Ростопчин. Родной брат графа Шуазеля-Гуффье, получивший обширный участок в Крыму, не выдержал трудностей жизни в непривычных для него первобытных условиях и умер, измученный бременем ежедневных волнений и забот. Герцог Полиньяк приехал было в Петербург с проектами сельскохозяйственных предприятий в Екатеринославской губернии, «но потом, устрашенный трудностями этого дела и смертью брата Шуазеля-Гуффье, отказался от своего намерения, как и следует французу». Единственный, о ком известно, что он преуспел, был граф Клермон-Тоннер. «Некий Клермон, прибывший к нам через Италию, поехал просто сажать капусту в Екатеринославской губернии, – пишет Екатерина Гримму, – его хозяйство очень хвалят, и многие уже поручили ему ведение своих дел». Со своей стороны Ростопчин отмечает: «Одному графу Клермон-Тоннеру повезло: у него около 80 рабочих и красивый жилой дом».

Были и такие случаи, что эмигранты, видя, что им не справиться с делом, продавали предоставленные им участки, а затем, как ни в чем не бывало, обращались с ходатайством о новых пожалованиях. Известия о подобных проделках, дойдя до Екатерины, видимо переполнили чашу ее терпения и окончательно убедили ее в несостоятельности всех проектов о наделении эмигрантов землей. Весьма определенно высказалась императрица по этим вопросам осенью 1796 года в письме к Гримму по поводу ходатайства одной французской придворной дамы. «Что касается графини де Рош Ламберт, – пишет она, – я вам скажу, что она, подобно многим другим, ходатайствует о пожаловании земель и что из тех, которые таковые получили, большинство либо их покинули, либо поспешили их продать и проесть вырученные деньги, а затем просят о новых пожалованиях. Это, разумеется, очень удобно. Но, чтобы заниматься сельским хозяйством, нужно знать язык данной страны; раздавать же земли первому попавшемуся, когда имеется много заслуженных лиц, которых нужно вознаградить, было бы не очень мудро, а в особенности давать их придворным дамам, которые за всю жизнь не умели ничего другого, как делать реверансы».