В первую половину своего царствования Екатерина II поддерживала оживленные сношения с представителями французской литературы и философии; в последние годы ее правления мы не находим между эмигрантами, прибывшими в Россию, ни одного сколько-нибудь известного писателя или ученого[94]. Единственным исключением является Сенак де Мейлан, приезд которого в Россию, нужно впрочем, сказать, вносит несколько комическую нотку в историю отношений между эмиграцией и русским двором. Нельзя, действительно, без улыбки читать о необычайных претензиях этого лица, автора нескольких беллетристических произведений и довольно поверхностных трудов по части государственного хозяйства, который на этом основании думал, что в Россию он явится неким преобразователем и просветителем, перед которым сразу откроются все пути к высшим государственным должностям. Самым подходящим он считал для себя пост министра финансов, но в крайнем случае готов был посвятить свои силы и дипломатии, соглашаясь занять должность хотя бы российского посла в Константинополе. Разумеется, он не сразу выступил с подобными притязаниями. Начал он с гораздо более скромного предложения – написать историю царствования Екатерины II, но довольно скоро после приезда в Россию раскрыл свои карты. Екатерина, со своей стороны, быстро его разгадала, его разговоры ей надоели, и после трех-четырех свиданий она перестала его принимать, однако переписка между ними продолжалась. До нас дошли как письма императрицы к Сенаку, так и письма ее к Гримму о нем. Благодаря этому мы имеем возможность проследить, как постепенно менялось отношение императрицы к этому лицу. Сначала она принимает его весьма любезно, затем, ознакомившись с его притязаниями, она с тонкой иронией пытается ему объяснить всю их нелепость; в дальнейшем, видя, что он не желает понимать подобных намеков, она принуждена более определению поставить его на место; но все это делается в легкой, изящной и не только не обидной, но даже весьма милостивой форме. Вместе с тем в этих письмах императрицы можно найти отражение ее взглядов на весь ход истории России, на то, в каком духе следует писать эту историю и какие обязанности берет на себя придворный историограф. Таким образом, вся совокупность данных о пребывании Сенака де Мейлана в России представляется нам в виде своего рода «романа в письмах», требующих для ясности лишь краткаго комментария.

Габриель Сенак де Мейлан, сын придворного врача Людовика XV, человек несомненно талантливый и образованный, но обладавший непомерным самомнением, сначала посвятил себя административной деятельности. В конце царствования Людовика XVI он занимал должность губернатора одной из северных провинций. Его первый научный труд «Рассуждения о богатстве и роскоши», направленный против Неккера, обратил на себя всеобщее внимание. Сенак рассчитывал, что король его немедленно призовет и поручит ему заведование финансами королевства. Надежде этой не суждено было осуществиться, но Сенак остался при том убеждении, что если бы он своевременно был поставлен во главе управления страной, то революция, вероятно, была бы предотвращена. В 1790 году он эмигрировал в Ахен, откуда и обратился к русской императрице с письмом, предлагая заняться составлением истории России в XVIII веке; предложение это он просил сохранить в тайне. К письму были приложены повесть под заглавием «Два кузена» и план издания записок из жизни маршала герцога Ришелье как образчики литературных способностей автора.

Екатерину это предложение, видимо, заинтересовало. В свое время Вольтер написал «Историю Петра Великого», которая немало способствовала ознакомлению Западной Европы с личностью великого преобразователя и прославлению его деятельности; отчего бы теперь другому французскому писателю не взяться за составление истории России за весь XVIII век, включая, быть может, и ее собственное царствование? Невежество, а отчасти недоброжелательство, исказили облик России в глазах Европы; подобная история могла бы содействовать распространению более правильных понятий и послужить к возвеличению России в представлении иностранцев.

Габриель Сенак де Мейлан. Неизвестный художник

Но для достижения цели нужно, чтобы автор обладал надлежащими качествами. Сенак де Мейлан – величина неизвестная, слава его не распространилась за пределы его отечества. Екатерина навела справки. Сведения получились удовлетворительные: оказалось, что «он пользуется безукоризненной репутацией честного, умного и достойного человека, карьере которого помешали смуты, волнующие его отечество». Но этого, конечно, было недостаточно.

Сенак де Мейлан извещал, что он направляется в Венецию, куда и просил прислать ему ответ. Поэтому императрица поручила А.С. Мордвинову, нашему посланнику в Венеции, войти с ним в личные сношения и собрать о нем более обстоятельные сведения; при этом она пояснила, какого рода требования она считает нужным предъявить к лицу, которое берется за составление русской истории. «Чтобы я могла согласиться с его намерением, – пишет императрица, – необходимо, чтобы я была уверена в том, что тот, кто возьмет на себя этот труд, отказался от предрассудков, которыми заражено большинство иностранцев по отношению к России; например, они видят в черном свете все, что ее касается, нимало не принимая в расчет того, что происходило в то же самое время в других странах; они утверждают, что в России до Петра I не было ни законов, ни государственного управления, тогда как в действительности было совершенно наоборот. Правда, что смуты, последовавшие за смертью царя Ивана Васильевича, отодвинули Россию на 40–50 лет назад, но до этого времени она шла вровень с Европой. Те усилия, которые были сделаны ею для объединения и для освобождения своих княжеств от татарского ига, – эта часть ее истории очень мало известна. До этого нашествия великие князья принимали самое видное участие в делах Европы и состояли в союзе и родстве со всеми царствующими домами нашего полушария; неоднократно они способствовали сохранению на престоле того или другого короля или императора, интересы которого они брались защищать». Нельзя не признать, что сделанный императрицей в нескольких словах разбор тех предрассудков, с которыми иностранцы нередко приступают к изучению русской истории, составлен мастерски и, к сожалению, не вполне утратил своего значения даже и до настоящего времени.

Далее Екатерина переходит к более щекотливому предмету и с полной откровенностью и совершенно определено высказывается по вопросу о составлении истории ее собственного царствования и о целях, которые подобная история должна преследовать. «Относительно истории монархов, написанной во время их жизни, – пишет она, – я придерживаюсь того же мнения, как относительно монументов, которые им ставят ранее их смерти: неизвестно, будет ли это украшением города или заслуженным памятником… Нужно, чтобы автор или редактор подчинился тем стеснительным правилам, которым необходимо будет следовать, потому что история или записки, могущие служить материалом для истории России, предпринятой с моего одобрения и согласия, могут принять только такую форму и направление, которые имели бы в виду вящую славу государства и служили бы потомству предметом соревнования и поучения… Не следует ошибаться насчет значения моих слов: я имею в виду не лесть, а справедливую оценку фактов». Екатерина предупреждает также Сенака о тех затруднениях, которые его ожидают. «Он сам отлично может судить о всех трудностях, с которыми сопряжено составление истории страны, даже язык которой ему неизвестен и обычаи которой не всегда были сходны с обычаями некоторых других стран, хотя эти обычаи в сущности нисколько не более странны, чем обычаи многих других народов».

Данное Мордвинову поручение сводилось к следующему: «Вы завяжете с ним знакомство, постараетесь узнать поближе его образ мыслей о вещах и событиях и каковы на самом деле могут быть его намерения: хочет ли он приехать сюда, и в каком звании. Он будет принят как иностранец, отличающийся умом и занимавший известные должности. Достаточно ли он сговорчив, чтобы позволить управлять собою в такой важной работе, как та, которую он хочет предпринять?»

Войдя в сношение с Сенатом, Мордвинов донес, что «за немногие дни, в течение коих он постарался узнать его характер, ум его представился ему достаточно гибким».

Получив это донесение, Екатерина решила сделать попытку использовать Сенака в качестве историка и вызвала его в Россию. «Вы ему вручите 2000 червонцев, которые я велела вам выслать на расходы по его путешествию в Россию, – пишет она Мордвинову, – работа, которую он предпримет, дает ему право на почетное звание с соответствующим окладом, если он того желает; впрочем, он здесь нисколько не будет стеснен, и ему будет предоставлена полная свобода по его выбору заниматься и изучать историю России, изложенную так, как я сама ее понимаю или желаю, чтобы она была понимаема».

Сенак, разумеется, принял все поставленные ему условия; для него писание истории России было только предлогом, чтобы попасть ко двору Екатерины; он не сомневался, что стоит ему только появиться, и императрица сама предложит ему соответствующий его способностям высокий административный пост. Для начала Сенак все же счел нужным разыграть маленькую комедию: он заявил Мордвинову, что хотя он крайне польщен приглашением императрицы, но, к сожалению, король французский непременно желает назначить его своим представителем либо в Венецию, на место маркиза Бомбеля, либо в Рим, на место кардинала Берни, и он поэтому совершенно не знает, как ему поступить. Так как, однако, ни тот ни другой дипломат не проявляли никаких намерений покинуть свой пост, то Сенак, после недели колебаний, объявил, что «восхищение и преданность к императрице взяли в нем верх над всеми другими чувствами», и согласился выехать в Петербург.

«Как только вы приедете, я немедленно буду об этом осведомлена, – писала ему Екатерина[95], – и не обращайтесь ни к кому другому, как к действительному тайному советнику, графу Безбородко, который от меня назначит вам час, в который вам можно будет приехать ко мне без всяких дальнейших затруднений. Тогда мне можно будет переговорить с вами и легко условиться насчет вопросов, которые еще не разрешены».

В последних числах апреля 1791 года Сенак прибыл в Петербург и, согласно указанию императрицы, немедленно обратился к Безбородко. Последний доносил Екатерине: «Подношу письмо, сейчас мною полученное от г. Мейлана. Я дал ему знать, что по испрошении от Вашего Величества приказания, когда изволите ему назначить предстать пред Вами, дам ему знать и с ним увижуся. Человек его говорит, что он от дороги обеспокоен немного; я же дал ему знать, что для него есть готовая квартира, а теперь он остановился а 1'hotel ganni». На этом донесении имеется собственноручная пометка императрицы: «Как г. де Мейлан обеспокоен дорогою, то сегодня и завтра дать ему на отдохновение, а между тем можешь, увидясь с ним, условиться. Лучшее и менее омбража подающее может быть, чтоб воскресенье представился яко вояжер, а там ему назначу час в Эрмитаже со мною поговорить после обеда, во вторник, что ли».

В действительности первое представление Сенака состоялось несколькими днями позже, а тем временем, даже еще не повидав его лично, Екатерина поспешила назначить ему содержание по 500 рублей в месяц. Помимо щедрости императрицы, нельзя и на этот раз не отметить той исключительно любезной формы, в которую она умела облечь оказываемые ею благодеяния. «В ответ на вчерашнее письмо ваше, которое мне сейчас передали, – писала императрица, получив изъявления благодарности Сенака, – скажу вам, что я должна была сделать то, что сделала: вы приехали сюда для меня; положение вашей родины в настоящую минуту не таково, чтобы кто-нибудь мог знать достоверно, чем, в сущности, он там владеет; между тем в Петербурге вы имеете ежедневные расходы, и я знаю, что тут все очень дорого… Попрошу вас на наступающей неделе приехать сюда, где скажу вам устно, что помешало мне видеть вас ранее. Я подарила несколько дней болтунам, чтобы приостановить их болтовню».

Как показывают последние слова этого письма, приезд Сенака де Мейлана возбудил любопытство придворных и дипломатических кругов. О нем действительно говорили не только в Петербурге, но и за границей, стараясь угадать, не скрывается ли за этим приездом какой-либо дипломатической интриги. Гримм убедительно просит императрицу сообщить ему «истинные причины путешествия Сенака», правда ли, что он назначен ее историографом с годовым содержанием в 5000 рублей? «Очень неприятно, – прибавляет он, – когда вас постоянно спрашивают, а вы принуждены отвечать, что ничего не знаете». – «Г. Сенак де Мейлан предложил свои услуги приехать сюда в качестве литератора, желая заниматься историей, – отвечает Екатерина, – пока он еще не состоит у меня на службе, но это человек, с которым очень приятно беседовать». В особенности заинтересовался приездом Сенака официальный представитель Франции в Петербурге, Жене. Вначале он не придавал приезду Сенака особого значения и объяснял его просто желанием «лично познакомиться с Екатериной, для того чтобы изобразить с натуры эту великую личность и собрать материалы по русской истории». Эти побуждения представлялись ему настолько естественными и похвальными, что он готов был считать их истинными. Однако два дня спустя он уже передает слух о том, что Сенаку будет поручено заняться устройством русских финансов. Мысль о том, что эмигрант, враг установившегося во Франции строя, может занять в России влиятельное положение, его не на шутку беспокоит. «Г. де Мейлан получил недавно вознаграждение в 1000 рублей, – пишет он еще несколькими днями позже, – независимо от составленных им проектов по улучшению русских финансов, он, говорят, имеет секретный план, касающийся Франции, который он представит лишь по заключении мира с турками; он часто видит императрицу, имея возможность говорить ей без посредников все, что он хочет, и положение его таково, что русские министры серьезно озабочены вопросом, каким бы способом его удалить».

Барон Фридрих Мельхиор Гримм. Гравюра XVIII в.

Тревоги французского поверенного в делах были совершенно напрасны: русские министры не имели никакого основания изыскивать меры к удалению Сенака де Мейлана, ибо ни о каком вмешательстве его в государственные дела не могло быть и речи. 5 мая Сенак де Мельян был представлен императрице в Эрмитаже, а на следующий день имел с ней продолжительный разговор. Первое впечатление императрицы было весьма благоприятным. Сенак воспользовался случаем, чтобы среди разговора вставить несколько слов о своих надеждах более прочно обосноваться в России, и по-видимому эти заявления были приняты Екатериной вполне благосклонно. «Я попрошу вас зайти ко мне в какой-нибудь день на будущей неделе, и тогда вы мне скажете то, что, как вы полагаете, вы забыли мне сказать, – пишет ему императрица после этого первого свидания. – Вы, впрочем, совершенно свободны принимать или не принимать звания и должностей, как вам будет угодно, и вы, конечно, не усумнитесь в том, что я умею ценить ваши заслуги и ваш ум». В этом же письме императрица благодарит его за присылку сравнения ее с собором Св. Петра в Риме.

Сенак решил действовать лестью и, желая создать нечто совершенно необычайное, достойное его гения, не нашел ничего лучшего, как написать «Письмо к подруге», в котором он на протяжении нескольких страниц, в самых выспренных выражениях сравнивает русскую императрицу с собором Св. Петра в Риме. Нельзя себе представить ничего более вымученного, более натянутого, как это произведение, единственное, которое Сенак удосужился написать за все время своего пребывания в Петербурге. «Собор Св. Петра известен на весь мир, – читаем мы в этом замечательном сочинении, – об нем составилось представление, как о чем-то великом, и все же при виде его всякий бывает поражен. Слава Екатерины превосходит все, что было напечатано о государях, самых достойных управлять людьми, и все же всякий, приближаясь к ней, убеждается, что она выше того мнения, которое он об ней имел» и т. д.; в таком духе, без малейшего проблеска остроумия, написано все письмо. Трудно понять, как человек, несомненно, обладавший известным литературным вкусом, как доказывают его другие произведения, мог написать подобную пошлость и не сумел найти более удачной формы, если уж непременно хотел польстить Екатерине.

Императрица, впрочем, оценила это произведение по достоинству. «Что касается сравнения с собором Св. Петра, то я скажу вместе с обершталмейстером Нарышкиным, что оно не стоит и десяти су», – пишет она Гримму.

Но это неудачное выступление Сенака не было поставлено ему в вину. В ответ на тяжеловесные комплименты Сенака Екатерина послала ему свою собственную характеристику, написанную ею самой. Несколькими яркими штрихами легко и непринужденно, без самовосхваления, но и без всякой деланой скромности, императрица набросала свой портрет. Она не приписывает себе творческого ума и признает, что встречала множество людей, в которых находила, без зависти, гораздо более ума, чем в себе самой, ее всегдашним желанием было содействовать благу государства. «Несмотря на мою природную сговорчивость, я умела быть упрямой или твердой – назовите это как хотите, когда мне казалось, что это нужно. Я никогда не стесняла ничьего мнения, но при случае держалась своего собственного… Я никогда не была злопамятна… Вообще, я люблю справедливость, но придерживаюсь того взгляда, что безусловная справедливость не есть справедливость и что лишь относительная справедливость может быть совместима со слабостью человеческой. Но во всяком случае я предпочитала гуманность и снисходительность к человеческой природе правилам строгости, которая часто казалась мне дурно понятой… Я от природы весела и откровенна, но слишком долго жила на свете, чтобы не знать, что есть желчные умы, которые не любят веселости, и что не все способны совмещать правду и откровенность». Такой императрица видела себя на склоне своего царствования, или, по крайней мере, таковой она желала, чтобы другие видели ее, – такой она хотела перейти в историю.

29 мая Сенак де Мейлан собственноручной запиской Екатерины был приглашен к обеду в Царское Село. Это свидание его с императрицей, по-видимому, было последним. Очевидно, он не сумел понравиться. Как отмечает Храповицкий, Екатерина, читая его письмо, говорит: «Ох, скучно, он слишком придерживается французских правил». Тем не менее она еще не хочет отказаться от мысли использовать его в качестве историка. Сенак, убедившись, что ему действительно ничего другого не остается, как приняться за то дело, которое явилось официальным предлогом его приезда в Россию, что именно этого от него ждут и требуют, решается наконец представить императрице подробный план истории России в XVIII веке. Екатерина относится к этому предмету с большим интересом. Как показывают отметки в дневнике Храповицкого, она в это время сама усиленно занимается изучением различных материалов по русской истории. «Упражняются в продолжении истории Российской; поднес книги и выписки, к тому принадлежащие», – записывает он в конце июня.

План Сенака был подвергнут императрицей весьма тщательному рассмотрению. «Готовлю вам пространный ответ на то, что вы написали вчера, – пишет она ему, – готово уже пять больших листов; вооружитесь терпением, чтобы прочесть тот ворох бумаг, который вам угрожает».

«Как трудно писать историю!» – так начинает Екатерина свои замечания на представленный ей план; не ограничиваясь критическим разбором этого плана, она в нескольких письмах излагает свои взгляды на различные вопросы русской истории; попутно она дает несколько полезных указаний будущему историку, который, видимо, и не подозревал о существовании трудов русских ученых по этому предмету. Она советует ему прочесть историю Татищева, «так как он разъяснил многие вопросы, которые чужеземцу невозможно было бы даже и знать», ознакомиться с историей князя Щербатова, которая, «хотя и очень скучна, но не без достоинств», и, наконец, обратить внимание также и на летописи. Стараясь внушить французскому литератору те мысли, которые, по ее мнению, должны быть положены в основу его труда, Екатерина вновь возвращается к вопросу об истории ее собственного царствования. «Что касается моего царствования, – пишет императрица, – то я остаюсь при том, что вам уже сказала: я не люблю ни памятников, ни историй государей при их жизни. Современники всегда более или менее пристрастны, или за, или против… Что верно, так это то, что я никогда ничего не предпринимала, не будучи искренно убеждена в том, что делаемое мною соответствует благу государства; это государство сделало для меня бесконечно много, и я думала, что если все мои личные способности будут постоянно заняты его благом, его процветанием, его высшими интересами, то и этого едва ли будет достаточно, чтобы ему отплатить. Я старалась делать добро всякому везде, где это не было противно благу общему».

Когда Екатерина развивала эти мысли в письме к Сенаку, она уже начала сомневаться, сумеет ли он взять верный тон, сумеет ли он понять то, что от него требовалось. Конечно, предпринятый Сенаком труд должен был служить прославлению ее царствования, но ей не нужно было казенного славословия и сплошной лести, она считала, что политические успехи, достигнутые Россией за время ее царствования, говорят сами за себя и нуждаются лишь в справедливой оценке. Она уверена, что потомство воздаст ей должное. «К нему я обращаюсь, – пишет она, – и могу ему смело сказать, что я нашла и что оставляю». Наконец, для того чтобы написать историю, которая могла бы произвести впечатление в Европе, нужно было обладать крупным литературным талантом, а именно надлежащего яркого таланта Екатерина при ближайшем знакомстве с Сенаком в нем и не усматривала.

Под влиянием подобных соображений она окончательно пришла к заключению, что появление при ее жизни истории ее царствования, написанной Смаком де Мелвин, «было бы нецелесообразным», оно не достигло бы тех результатов, которые она первоначально имела в виду. «Если вы переживете меня, тогда пишите все, что хотите, – говорит она ему, – но покуда я жива, пишите, если желаете, но не издавайте ничего». Таким образом, задача Сенака теперь сводилась к составлению истории России в XVIII веке до вступления на престол Екатерины с введением, которое должно было изобразить в общих чертах ход исторического развития России до Петра Великого. Задача для иностранца, не владеющего к тому же русским языком и совершенно не знакомого с предметом, в достаточной степени обширная, но с которой Сенак, со свойственной ему самоуверенностью, обещал справиться в шесть месяцев. «Если я через шесть месяцев получу вашу работу, – пишет ему не без иронии Екатерина, – то скажу, что вы пишете с изумительной легкостью, ибо я лично употребила бы года на изыскания по этому предмету, настолько я люблю древность и в ней одной отыскиваю причины развития последующих веков».

Несмотря на некоторое разочарование по отношению к приглашенному ею историку, обращение с ним императрицы продолжало, однако, оставаться в высшей степени милостивым. Так, например, получив 29 июля донесение о том, что Людовик XVI с семьей благополучно бежал за границу, Екатерина поспешила собственноручной запиской уведомить об этом Сенака де Мейлана. Последний, разумеется, пришел в восторг как от самого известия, так и от того, что императрица удостоила его подобным знаком своего внимания. «Тысячу и тысячу раз на коленях приношу вашему императорскому величеству мою благодарность за вашу доброту», – пишет он. По этому случаю он чувствует потребность как-нибудь особенно себя проявить, со своей стороны ознаменовать этот день чем-нибудь необыкновенным. «Всем тем, чего я достиг, – продолжает он, – я обязан королю и его деду; я пользовался особыми милостями дофина, его родителя; наконец, я – королевский комиссар, представитель короля в двух провинциях, член его совета; по всем этим основаниям нельзя ли мне будет публично выразить свою радость по поводу столь счастливых происшествий и не одобрит ли Ваше Величество мысль, чтобы я устроил празднество в ознаменование столь великого события. В таком случае я осмелился бы просить, чтобы приказано было предоставить мне соответствующее помещение, и я охотно пожертвовал бы частью остатка своего достояния, чтобы отпраздновать этот знаменательный день». Увы! Несколько часов спустя пришло другое известие о том, что король и его семья задержаны в Варенне и принуждены вернуться в Париж. Ходатайство Сенака о предоставлении ему «соответственного помещения» так и осталось без ответа.

Между тем этот последний не терял времени и старался использовать свое пребывание при русском дворе не только для обеспечения своей собственной судьбы, но также и для того, чтобы пристроить своих сыновей. В этом отношении императрица весьма милостиво шла ему навстречу. Сенак просил, чтобы его старший сын, который уже начал учиться русскому языку, был принят на русскую государственную службу. «Если старший сын ваш займется русским языком, он может вам быть очень полезен в вашей работе, – пишет Екатерина, – я говорила с вице-канцлером и с графом Безбородко о его поступлении на службу, и они не преминут переговорить с вами об этом, а также о его содержании и о доме, в котором вы хотите, чтобы он поселился». Результатом этих разговоров явилось, как и следовало ожидать, поступление молодого де Мейлана на службу с чином титулярного советника на условиях, вполне удовлетворивших его родителя[96]. «Я с удовольствием усмотрела, – говорит императрица, – что вы остались довольны всеми распоряжениями, касающимися вашего сына». О его младшем сыне Екатерина также обещает позаботиться: «Ваш младший сын, если вы его здесь оставите, – пишет она, – легко может быть определен в департамент иностранных дел». Таким образом, что касается семейных дел, Сенак де Мейлан не имел основания сожалеть о своем приезде в Россию. Гораздо хуже обстоял, однако, вопрос об устройстве его собственной судьбы.

Как показывают позднейшие письма Екатерины к Гримму, первое сравнительно благоприятное впечатление, произведенное Сенаком, быстро рассеялось. Не только его личные свойства, и в особенности чрезмерное самодовольство, не располагали в его пользу; некоторые сомнения вызывали также и его политические убеждения. Сенак принадлежал к партии короля, другими словами, он был близок к конституционалистам, между тем как при русском дворе признавали только одну партию – партию принцев, защитников полного абсолютизма. Конечно, Сенак отнюдь не шел в смысле уступок новым порядкам так далеко, как например, Жене, к которому он относился с полным презрением, но все же он не вполне разделял образ мыслей таких лиц, как Эстерхази. Теперь, на расстоянии более столетия, нам нелегко точно уловить различие оттенков разных политических течений в эмиграции, но в то время они клали резкую грань между лицами, казалось бы, довольно близкими по духу. В отношении Сенака не нравилось Екатерине и то, что он намеревался временно съездить в Париж для устройства каких-то своих личных дел; ко всяким сношениям с Францией в эмиграции относились с большим подозрением. «Что касается г. де Мейлана, который очень слаб здоровьем, – пишет Екатерина Гримму, – я вижу в нем бесконечно больше хотения, чем умения: он с большими приготовлениями говорит очень ничтожные вещи; такова же будет и история, если он ее закончит, на что я не надеюсь. Я имела с ним два или три разговора; он любит поучать, а те, кто его слушают, заранее знают все, что он скажет; помимо этого, он не знает, демагог ли он, подобно всем его друзьям, или роялист, ввиду тех должностей, которые он раньше занимал, но я думаю, что это совершенно безразлично; он пишет хорошенькие стишки… Однажды вы узнаете, зачем я пригласила г. де Мейлана, но я нашла, что он не на высоте той задачи, которая ему предстояла».

Не одобряла Екатерина и круг знакомств Сенака. Он преимущественно бывал в доме г-жи Щербининой, с которой ее собственная мать, княгиня Е.Р. Дашкова, прервала всякие сношения ввиду ее невозможного поведения.

Принять молодого человека на какую-нибудь маленькую должность – это одно, а предоставить лицу, убежденному в своих необыкновенных политических способностях, ответственный пост на государственной службе, – это вопрос совсем иной, и Екатерина, повелев зачислить в Коллегию иностранных дел сына Сенака, не имела ни малейшего намерения удовлетворить ходатайство самого честолюбивого литератора. Не желая, однако, обидеть его прямым отказом, она прикрывается заботами о его здоровье. При его плохом здоровье он, конечно, совершенно не в состоянии будет переносить русский климат. Сенак настаивает, несколько раз возвращается к этому вопросу, а императрица с неизбежной любезностью продолжает развивать доводы о суровости русского климата: климат таков, что Сенаку не только нельзя и думать о том, чтобы поселиться в России на долгое время, но неблагоразумно было бы даже оставаться здесь дольше осени. «Кроме того, – пишет императрица, – так как вы имеете надежду получить министерскую должность у себя на родине (Сенак, очевидно, неосторожно этим похвастался, думая повысить таким образом свой авторитет в глазах императрицы), то я не вижу, зачем вам переселяться за границу, если вы имеете в виду принести пользу у себя, тогда как вам трудно будет занять здесь подобающее место, не зная языка страны, которому невозможно выучиться в известные годы». Что касается просьбы Сенака о назначении его посланником, то на таковую было отвечено императрицей довольно сухо: «Места посланников при иностранных дворах все заняты, и я в настоящее время не знаю ни одного вакантного». Возвращаясь другой раз к его мечтаниям о месте посла в Константинополе, Екатерина дает ему более подробные разъяснения. «В отношении ваших воздушных замков должна вам сказать, что до сих пор ни один иностранец не получал подобного назначения и что, несмотря на большую веротерпимость, там все же настоятельно необходимо иметь православного и русского».

Сенак выражает желание поехать в Москву для ознакомления с архивными материалами. «Ваш отъезд, – пишет ему Екатерина, – зависит от вас самих. Я вам очень благодарна за предложение услуг; я сказала вам об этом все, что могла сказать; хорошая погода не продолжается у нас долее 15 августа». Сведения о пребывании его в Москве получились неблагоприятные. «В московских архивах ученые были возмущены его легкомыслием, – сообщает Екатерина Гримму, – вообще я никогда не видела человека, который меньше сумел бы понравиться, чем он». Из Москвы Сенак проехал в Киев, а оттуда – в армию Потемкина. «Он хотел давать ему советы по части войны, – от которых тот много зевал», – читаем мы в другом письме императрицы. Наконец, убедившись, что больше ему делать нечего, Сенак решается покинуть Россию и направиться в Германию.

Но если не осуществляются его мечты о высокой должности, он хотел бы по крайней мере получить какой-нибудь знак отличия. Екатерина, однако, с легкой иронией отклоняет эту просьбу. «Так как вы уезжаете отсюда и направляетесь во Францию, я думаю, что всякое отличие, каково бы оно ни было, говоря по правде, будет вам совершенно непригодно, так как отличия не в духе вашей новой конституции, допускающей лишь полное равенство. Впрочем, – прибавляет императрица, – вы сохраните ваше содержание, пока это вам будет удобно».

Сенак, однако, не прекращает своих домогательств: если отказано в ордене, то, быть может, императрица соблаговолит пожаловать ему почетное звание. На этот раз назойливость просителя, по-видимому, несколько вывела императрицу из терпения: ответ ее написан в гораздо более резком тоне: «Вы покидаете Россию и просите у меня звания „интенданта моей библиотеки“. Позвольте мне повторить вам, что установленное у вас равенство несовместимо с каким-либо званием. Звание „интенданта моей библиотеки“ я не сумею даже перевести на русский язык. К тому же у меня есть два лица, состоящие при моей библиотеке, которые там так счастливы и довольны, что мне не хотелось бы их беспокоить; кроме того, у них там очень много дела, которое требует поощрения. Единственное почетное звание, которое могло бы соответствовать той работе, которую вы предложили взять на себя, было бы, пожалуй, звание советника-историографа, но позвольте вам сказать, что, прежде чем давать такое звание и прежде чем вы могли бы его принять, следовало бы убедиться, какое направление примет ваша работа, и удобно ли вам будет носить это звание у вас на родине».

В начале 1792 г. Сенак посылает Екатерине пространную записку по русской истории и пользуется случаем, чтобы обратиться к императрице с жалобами на то, что ему не удалось приобрести ее доверие, а также и с новыми просьбами. Он ходатайствует о выдаче ему единовременно 20 000 руб. вместо выдаваемого ему годового содержания в 6000 руб. Екатерина, снисходя на эту просьбу, решает, однако, что, наконец, настало время окончательно и откровенно объясниться с Сенаком, чтобы положить конец дальнейшим домогательствам. «Хотя я могу уделить лишь очень мало времени на чтение столь объемистых записок, я все же их прочла, – читаем мы в ответном письме Екатерины, – но мне положительно невозможно отвечать на них в настоящее время, когда я не располагаю ни одной свободной минутой; я вижу, что мы оба могли бы исписать целые томы и, написав их, понимали бы друг друга не более, как если бы они вовсе не были написаны. Что положительно верно, так это то, что никогда в жизни я не намеревалась назначить вас управлять какой-либо частью империи, да я и не могла никоим образом об этом думать, зная, что вы не знакомы ни со страной, ни с ее языком… Я искренно полагала, что вы приехали в Россию как историк или литератор; не зная вас, я не могла беседовать с вами иначе как просто с остроумным человеком; невозможно иметь большого доверия к кому бы то ни было, каким бы умом и какими бы незнаниями он ни обладал, если знаешь его только по трем или четырем разговорам, мало последовательным. Я вижу, что вы очень жалуетесь на то, что не заслужили моего доверия, что не могли ко мне приблизиться: я же, напротив, думаю, что в моем обращения с вами я отличала вас, как иностранца и человека умного. Но, чтобы удовлетворить вас, если это для меня возможно, я пишу сегодня графу Румянцеву, чтобы он сговорился с вами относительно того, о чем вы меня просите по вопросу о вашем содержании, а потому прошу вас условиться об этом с ним».

Положение во Франции между тем стало таковым, что Сенак де Мейлан счел более осторожным отказаться от мысли вернуться на родину. Поэтому он с удовольствием воспользовался приглашением принца Генриха Прусского, желавшего привлечь к своему двору в Рейнсберг французского литератора, только что покинувшего двор русской императрицы. Разумеется, то обстоятельство, что Сенак поселился в Рейнсберге, могло лишь еще более уронить его в глазах Екатерины, относившейся к принцу Генриху с нескрываемой антипатией.

Летом 1792 года, будучи проездом в Праге, Сенак делает еще одну попытку снискать расположение императрицы: он посылает ей записку с изложением мыслей о мерах к спасению Франции и просит разрешения лично представить ей дополнительные соображения по этому вопросу. Ответ Екатерины не заставил себя ждать – это последнее письмо, написанное ею Сенаку: «Я получила, милостивый государь, ваше письмо из Праги с приложенной к нему запиской. Я думаю, что так как время года теперь уже слишком позднее (заметим, что письмо императрицы помечено 8 июля), и вы не в состоянии будете перенести суровый климат 60-го градуса, то вам бы лучше себя этому не подвергать. По поводу вашей записки я вам скажу, что, по-моему, чтобы спасти Францию, остается сделать одно – это восстановить власть короля, для чего есть только один путь – сила оружия. Сто тысяч человек и военное положение – вот что вам нужно, чтобы не быть истребленными до основания. Прощайте, будьте здоровы».

Этой в достаточной мере сухой отповедью заканчивается переписка Екатерины с Сенаком, начавшаяся, как мы видели, в самых любезных тонах. Но Сенак все еще не хочет понять, что услуги его больше не требуются. Два года спустя, в 1791 году, закончив, наконец, «Введение в русскую историю», он посылает его императрице. Ответа на этот раз не последовало. Однако Сенак этим не смущается, он решается обратиться к посредничеству Зубова и с совершенно непонятным упорством пытается вновь возбудить вопрос о принятии его на русскую службу. «Осмеливаюсь спросить вас, – пишет он, – как принято введение в историю России, которое я представил ее императорскому величеству; нашла ли его императрица заслуживающим внимания настолько, чтобы одобрить продолжение этого груда. Уже более двух лет занимаюсь я исключительно этим интересным предметом, и ее величеству предстоит теперь решить, насколько мои силы соответствуют этому предприятию… Я желал бы, граф, чтобы ее величество соизволило разрешить мне приехать в Россию для собирания материалов, необходимых для написания истории. Если ей угодно будет благосклонно принять этот проект, то, не думая больше ни о чем, как о спокойном конце моей слишком бурной жизни, я желал бы, чтобы она оказала мне величайшую милость, – я не прошу, чтобы она прибавила что-либо к своим благодеяниям, но чтобы она заменила пенсию, которую она мне жалует, небольшим клочком земли, или же удостоила меня назначением в какую-либо иностранную державу. Есть много примеров подобной милости, оказанной иностранцам, и даже случается, что ее величество при одном и том же дворе имеет двух посланников (?). На каком бы то бы было основании, я желал бы, ваше сиятельство, быть в безопасности от бурь под августейшим покровительством Екатерины II и ей посвятить мои слабые способности. Есть еще другое побуждение, заставляющее меня желать пробыть в России некоторое время, – это забота, которую я обязан иметь о судьбе своего сына: мне очень бы хотелось знать его намерения и его виды, о которых при такой отдаленности от него не могу иметь никаких верных сведений». Одновременно Сенак посылает Зубову рукопись своего другого произведения – «О правительстве, правах и состоянии Франции», которое он собирался издавать в Гамбурге, прося у фаворита, как знатока и любителя истории, разрешения посвятить ему этот труд.

На письме Сенака имеется следующая пометка Екатерины: «Он забыл, что климат ему не подходит, но если хочет видеть своего сына, последний, будучи моложе, может поехать к нему в Гамбург». Обращение к Зубову, как видно, также не имело успеха.

Теперь уже и Сенак должен был наконец убедиться, что всякие дальнейшие обращения были бы бесцельны, и после этого он действительно перестал беспокоить императрицу своими просьбами.

В письме к Гримму от 3 апреля 1794 года Екатерина в следующих словах подводит итог своим впечатлениям о неудачном историке: «Мейлан прислал мне это прекрасное вступительное рассуждение о русской истории, материалы для которого он разыскал в библиотеке принца Генриха и которое этот последний считает ученым: я же называю его невежественным, потому что этот человек надрывается, желая написать историю страны, языка которой он вовсе не знает, и поэтому он делает промахи в каждой строке, которую он пишет. Я, с своей стороны, надрываюсь, чтобы сказать ему это со всей возможной вежливостью, но он воображает себя гением, не будучи таковым. Когда он открывает рог, можно думать, что он скажет самые прекрасные вещи, но это ожидание оказывается напрасным: оттуда не выходит ничего прекрасного, а вместо того выходят лишь вещи самые обыкновенные или не относящиеся к делу. Вместе с тем он, в конце концов, очень скучен, с бесконечными претензиями, и воображает себя первым лицом нашего века. Он хотел стать здесь министром финансов, думая, что он много понимает в финансах России, потому что он был интендантом во Франции; потом он просил у меня место посла в Константинополе, потому что, говорил он, он любит мягкие диваны и образ жизни турок; на это я ответила, что я в эту страну могу назначить только русского и православного. Его сыновья также думают, что все недостаточно хорошо для них».

Сенак де Мейлан, вследствие интриг других французских эмигрантов, принужден был покинуть Рейнсберг. После странствий по различным городам Германии он окончательно поселился в Вене, где и прожил до самой своей смерти, последовавшей в 1803 г., напрасно добиваясь у Первого консула разрешения вернуться во Францию и возвращения конфискованного у него имущества. В 1797 году появился в печати его роман «Эмигрант» – несомненно, лучшее его произведение, выделяющееся среди всего, что он когда-либо написал. Этот роман, рисующий жизнь французской эмиграции в прирейнских провинциях, свидетельствует о том, что и Сенак не всегда был скучен, а иногда мог быть тонким наблюдателем, умеющим верно схватить наиболее своеобразные черты пережитой им эпохи и облечь свои впечатления в яркие и образные формы. Последние годы его жизни были скрашены дружбою с известным принцем де Линем, когда-то также гостившим при дворе Екатерины, но, в противоположность Сенаку, сумевшим до конца своих дней сохранить ее расположение. Их связывала общность настроений: оба считали себя гениями, которых современники не сумели оценить и которым судьба не дала возможности обнаружить перед всем миром их необыкновенные дарования.