Стремление попасть в русские войска стало проявляться в рядах французской молодежи не только со времени революции. Отдельных французских волонтеров мы встречаем на русской военной службе и раньше. Мирный строй жизни во Франции не давал выхода их юношеской энергии, их жажде подвигов и приключений. Не находя удовлетворения в праздном безделье придворной жизни и не умея найти другого применения своим силам, они шли туда, где еще представлялся случай показать свою отвагу в бою с неприятелем. Отчасти это были лица с небезупречным прошлым: какой-нибудь громкий скандал, карточные долги, дуэль, окончившаяся убийством противника – вот что подчас заставляло их скрываться за границу. Иногда это были молодые, горячие головы, увлекавшиеся идеями освобождения угнетенных народов. Как раньше они шли в Америку сражаться за независимость Соединенных Штатов, так теперь, после заключения мира с Англией, они стремились в Россию воевать против турок в туманных мечтах об освобождении Греции из-под турецкого ига. Слава Северной Семирамиды, рассказы о сказочной роскоши Потемкина, о подвигах и причудах Суворова неотразимо действовали на воображение этой молодежи. Между тем подобное стремление в Россию совершенно не соответствовало официальным видам французского правительства, склонного поддерживать Оттоманскую Порту, и мы присутствуем при странном зрелище, как французские инженеры, посланные правительством, помогают туркам укреплять и вооружать их крепости в то самое время, как французские добровольцы в русских войсках готовятся эти же крепости штурмовать.

При таких условиях понятно, что французским офицерам не так легко было получить от своего правительства разрешение на поездку в Россию, чтобы сражаться в рядах русской армии. Но некоторым из них все же удавалось преодолеть все препятствия. Их, конечно, нельзя назвать эмигрантами: не политические события на родине, с которой они, впрочем, и не порывали связи, являлись причиной их выезда, они отправлялись на чужбину в поисках приключений и военной славы; это были лишь предшественники эмигрантов, они показали им путь в далекую Россию, и, когда во Франции вспыхнуло восстание, за ними потянулись в Россию другие, которых революция вынуждала бежать из отечества и искать прибежища под чужими знаменами.

Одним из таких предшественников эмигрантов был, между прочим, граф Роже де Дама, которого мы уже встречали в Петербурге в свите графа д'Артуа. История его поездки в Россию и его участия в турецкой кампании 1787–1791 годов, рассказанная им в его воспоминаниях, изобилует характерными подробностями, ярко рисующими отношение русского двора и военного начальства к подобным молодым иностранным искателям приключений.

Осенью 1787 года 22-летний юноша Роже де Дама, капитан Королевского полка, будучи в отпуску в провинции, прочел в газете, что Россия объявила войну Турции и что его личный приятель, принц Шарль де Линь, прибыл в главную квартиру Потемкина в Елизаветград на пути в действующую армию. Эти известия произвели на него ошеломляющее впечатление; он тут же решил последовать примеру своего друга. Не надеясь получить отпуск и предвидя возражения со стороны семьи, он тайком уехал из Парижа, снабженный паспортом только до Берлина и с несколькими сотнями червонцев в кармане, которые ему удалось занять у знакомого банкира. В Берлине принц Генрих Прусский дал ему рекомендательное письмо к Штакельбергу, русскому посланнику в Польше, а последний дал ему паспорт под чужим именем для проезда в Елизаветград, куда Дама наконец добрался ровно через месяц после выезда из Парижа. Молодой принц де Линь, крайне удивленный появлением своего друга, сейчас же повел его к Потемкину. Светлейший князь Таврический жил в самом центре крепости в большом деревянном доме, который внутри был обращен в роскошный дворец. Дама провели через несколько ярко освещенных зал, украшенных драгоценными восточными коврами; в одной из них играл итальянский оркестр; генералы в блестящих мундирах ожидали выхода Светлейшего. Молодому французскому добровольцу, изъявившему свое желание «поучиться у чесменских победителей», был оказан ласковый прием. В ту же ночь был отправлен курьер в Петербург, он вез письмо Потемкина с ходатайством всемилостивейше разрешить графу Дама сражаться в рядах русских войск, и письмо самого Дама к французскому посланнику графу Сегюру, в котором он извещал о своем приезде и старался объяснить свое поведение. Через две недели пришел благоприятный ответ от императрицы: она соглашалась на просьбу молодого добровольца и ставила лишь условием, чтобы он по очереди носил то французский, то русский мундир. Адъютанту Потемкина, посланному в Париж, удалось одновременно уладить дело и с родными Дама и, кстати, привезти в Россию французского хирурга Массо, которому поручено было заведовать медицинской частью в армии, приступавшей в это время к осаде Очакова.

Граф Роже де Дама. Художник М. Пильте

Три месяца провел Дама в лагере в ожидании начала военных действий, присматриваясь к новым условиям и занимаясь, главным образом, ухаживанием за очаровательными племянницами Потемкина, урожденными Энгельгардт, с которыми Светлейший не желал расставаться даже во время похода, питая то к одной, то к другой из них более чем родственные чувства. Из этих пяти красавиц молодого француза больше всего пленила графиня Скавронская, и он с трепетом спрашивал себя, кто раньше сдастся, крепость или она. За это время к войску прибыл принц Нассау-Зиген, которого Потемкин назначил начальником флотилии и который взял себе Дама в ближайшие помощники. «Будьте покойны, – сказал он ему, – через два месяца вы или будете убиты, или получите Георгиевский крест». Последняя часть предсказания сбылась: в первом же столкновении с турецким флотом Дама, выказав безумную отвагу, овладел знаменем капитан-паши. Потемкин лично зашел в палатку к юному герою, нацепил ему Георгиевский крест и вручил шпагу с надписью «За храбрость». Легко раненный во время одной из вылазок турецкого гарнизона, запертого в Очакове, Дама снова отличился при штурме этой крепости, командуя передовой колонной. Накануне он написал своей сестре в Париж трогательное письмо, в котором он прощался со всеми своими родными и посылал привет тем красавицам, которых он когда-то любил. Затем он до двух часов ночи оставался у графини Скавронской, а с восходом солнца, при 24 градусах мороза, он уже вел свою колонну в атаку. В пылу сражения он не чувствовал холода. Но каково же было его приятное изумление, когда по окончании кровопролитного боя он увидел своего слугу, спешившего к нему, чтобы подать ему теплый плащ, «совсем как при разъезде после оперы». Вместе с Потемкиным, Дама отправился в Петербург; Сегюр выехал ему навстречу в Царское Село и пригласил его обедать. Французский посланник все же счел своей обязанностью спросить по совести своего юного соотечественника, что собственно побудило его отправиться в русскую армию, а не в турецкую, несмотря на добрые отношения между Францией и Оттоманской Портой. «Две причины, – отвечал ему, смеясь, Роже де Дама, – первая, я предпочитаю, чтобы в случае ошибки с моей стороны мне отрубили голову, а не посадили меня на кол; вторая, что, в случае успеха и славы, я здесь ближе к редакторам газет». Более глубоких объяснений посланник от него не добился. На следующий день Дама удостоился представления императрице, которая приветствовала молодого героя соответственной цитатой из Корнелевского «Сида». Со стороны фаворита Дмитриева-Мамонова Дама встретил также весьма любезный прием. Цесаревич удостоил его приглашения на маневры гатчинских войск. Через несколько дней Дама получил предложение окончательно поступить на русскую службу, но не спешил им воспользоваться, предпочитая себя ничем не связывать. Он жил беспечно в Петербурге, имея, как он пишет, трех любовниц и мечтая о новых походах. Летом 1789 года он вернулся во Францию, но Париж, где революция уже давала себя знать, показался ему таким неприветливым, что он поспешил вернуться в лагерь Потемкина на Дунае[73]. На этот раз он оказался здесь не единственным французом. Дисциплина во французских войсках расшатывалась, положение офицеров становилось все более затруднительным, а иногда и небезопасным, с новыми порядками им трудно было примириться; все это побуждало их стараться пристроиться на иностранной службе, в частности в русских войсках; начиналась эмиграция. Среди соотечественников, которые прибыли в лагерь Потемкина вскоре после приезда Дама, был, между прочим, и Ланжерон.

Андре, граф де Ланжерон, или, как его называли у нас, граф Александр Федорович Ланжерон, юношей принимал участие в войне за независимость Соединенных Штатов. Вернувшись на родину, он в 1782 году в Бресте имел случай быть представленным Цесаревичу Павлу Петровичу, путешествовавшему по Европе под именем графа. Севернаго. Это было первое соприкосновение Ланжерона с Россией, но за этим последовала другая, более тесная связь: он женился на княжне Наталии Петровне Трубецкой. В 1789 году принц Нассау-Заген, будучи проездом в Париже, встретил там молодого полковника Ланжерона и предложил ему перейти на русскую военную службу. Прошение Ланжерона, доложенное государыне, удостоилось ее соизволения. «Всякий честный человек благородного происхождения, который пожелает поступить в мои войска, будет в них принят», – заявила Екатерина. В начале 1790 года Ланжерон выехал в Россию. В Царском Селе его ожидал весьма милостивый прием. «Мой мундир вам очень к лицу, – сказала ему Екатерина (он представлялся ей уже в форме Сибирского гренадерского полка), – он несколько аристократичен, не знаю, довольны ли вы этим». О благоприятном впечатлении, произведенном на нее молодым добровольцем, Екатерина сообщает обоим своим любимым корреспондентам: Гримму и принцу де Линю. «По-видимому, он не посещал клуба пропаганды, а придерживается правил благородного французского дворянства, – пишет она, – он мне показался французским рыцарем, не очень-то долюбливающим вашу безумную королевскую демократию»[74]. Ланжерону сейчас же представился случай принять участие под начальством принца Нассау-Зигена в военных действиях против шведов на Балтийском море. За проявленные им храбрость и распорядительность, нашедшие справедливую оценку даже в устах его политического противника Жене, Ланжерон был награжден Георгиевским крестом. По окончании войны со шведами Ланжерон, не желая оставаться праздным, немедленно просил разрешения отправиться на юг, где еще продолжалась война с Турцией. На этот раз Екатерина снабдила его собственноручным рескриптом на имя Потемкина, в котором она в следующих выражениях рекомендовала его князю Таврическому: «По заключении мира с королем шведским французский волонтер, служивший на гребной нашей флотилии, полковник граф Ланжерон, просил меня дозволения ему ехать в армию нашу, под вашим главным предводительством находящуюся, в чем видя его желание, отказать причины не находила, а как он везде оказал, паче при Биоркском прогнании шведского гребного флота, приличные его благородству поступки и храбрость, лично же отнюдь не заражен народа своего нынешнею обществу зловредною пагубою, но оную оплакивает при всяком случае; того рассудила за благо ему сие для него рекомендательное письмо начертать; окажи ему приязненный прием; он со временем в своей земле будет один из тех, кои стараться станут о восстановлении королевской власти непременно».

По дороге из Петербурга на юг Ланжерон на одной из станций перегнал графиню Головину, спешившую в армию, чтобы навестить мужа. В своих воспоминаниях эта последняя несколькими живыми чертами обрисовывает образ беспечного и весьма предприимчивого офицера, каким в то время был Ланжерон. «Мне было двадцать два года, – пишет она, – я была полна здоровья и мужества. В некотором расстоянии от Витебска я вышла из кареты, пока перепрягали лошадей; я вошла в какой-то барак, села на стол, так как стулья все были сломаны, и велела распустить несколько таблеток бульона, чтобы подкрепить свои силы. Вдруг с шумом и треском появляется военный, который передает мне письмо и большой пакет. Я была страшно обрадована, узнав почерк моей матери[75], и забыла о том, кто мне привез эти вещи. Но, оправившись от волнения, я узнала графа Ланжерона, французского эмигранта, который отправлялся волонтером в армию. Я его встречала в Петербурге у графа Кобенцля и у принцессы Нассау-Зиген.

Поблагодарив его, я снова села на стол, чтобы кончить свой бульон, на который он смотрел жадными глазами, но который я поспешила проглотить, чтобы ему показать, что я не склонна с ним поделиться, что я не нуждаюсь в его посещении и что он может удалиться. Он это и сделал»… Но дверь в соседнюю комнату была открыта, и графиня могла видеть, как он кушал, не переставая ходить и все время заглядывая в ее сторону. Наутро графиня прибыла в Шклов, резиденцию бывшего фаворита Екатерины графа Зорича; только успела она въехать на почтовый двор, как у окон ее кареты появились справа Ланжерон, уже успевший снова ее обогнать, слева другой французский офицер, «оба в папильотках до ушей и в утренних пеньюарах, изливались в извинениях, что они осмелились показаться в таком виде». Графиня не могла не рассмеяться и, склоняясь на убедительные просьбы тут же пришедшего ее приветствовать гостеприимного хозяина и владельца Шклова, согласилась остаться обедать. За обедом, поданным с большой роскошью, на котором присутствовали свыше шестидесяти гостей, Ланжерон продолжал ухаживать за графиней. Но этим дело не ограничилось. Через два дня после отъезда из Шклова графиня Головина получила «очень почтительное» письмо от Ланжерона с приложением посвященного ей послания в стихах его сочинения. А вскоре после того уже поблизости Кременчуга он сам опять ее нагнал. Узнав, что она не очень оценила его произведение, он ей рассказал, что писал эти стихи в самом мрачном настроении духа, так как только что получил известие из Парижа, что жена его находится при смерти. Тут же он попросил дать ему рекомендательные письма к мужу графини и к княгине Долгорукой[76], которая в это время пользовалась особым расположением Потемкина. «Я его рекомендовала, – пишет графиня Головина, – как поэта, как рыцаря, который ищет приключений и их не находит, и как чувствительного мужа, оплакивающего смертельную болезнь своей жены, сочиняя стихи. Он со мной простился. Когда я садилась в карету, мне передали громадный арбуз с новыми стихами графа Ланжерона. По счастью, они оказались последними».

По приезде в армию Потемкина Ланжерон на первых порах был встречен довольно холодно. Между черноморским и балтийским фронтом существовало сильное соревнование, почти соперничество, и в южной армии недружелюбно смотрели на тех, кто приезжал туда из армии, сражавшейся против шведов. К тому же о Ланжероне, как и о многих иностранцах, ходили кое-какие неблагоприятные слухи, в данном случае, по-видимому, не имевшие никакого основания: передавали, будто он дурно обходился со своей женой, что будто бы и было одной из причин ее тяжелой болезни, чго у него на совести какая-то дуэль с роковым исходом и т. п. Однако все эти шероховатости быстро сгладились; Роже де Дама представил своего соотечественника Светлейшему, последний, прочтя рескрипт императрицы, милостиво кивнул ему головой, и этого было достаточно, чтобы заставить умолкнуть всех недоброжелателей.

Недолго пробыл Ланжерон в лагере Потемкина. Здоровье его жены, которая, казалось, начала поправляться, вновь резко ухудшилось. Узнав об этом, он немедленно выехал на родину, но уже через несколько дней получил в пути известие, что она скончалась. Спешить было больше некуда, он остановился в Вене. Здесь совершенно случайно дошедшие до него вести из России побудили его принять внезапное решение, предопределившее всю его дальнейшую судьбу. Однажды он обедал у своего приятеля, молодого принца де Линя, также покинувшего в это время русские войска, вместе с другим молодым французским офицером, герцогом Ришелье[77], с которым Ланжерон очень подружился за время своего пребывания в Вене. Во время обеда в столовую был введен только что приехавший в Вену русский курьер, привезший отцу принца де Линя письма из главной квартиры Потемкина. Спрошенный о новостях с театра войны, он рассказал, что русские готовятся к решительным действиям и что будто бы предстоит штурм Измаила. Этого было достаточно, чтобы воспламенить молодых людей. Они вскочили из-за стола, схватились за руки и поклялись, что примут участие в этом знаменательном деле. На третий день после этого все трое спешно выехали из Вены и, не останавливаясь ни днем ни ночью, не обращая внимания на осеннюю распутицу, помчались в Бессарабию. Через десять дней они были уже в русской главной квартире, находившейся в то время в Бендерах.

А.Ф. Ланжерон. Художник Дж. Доу

Первый, кого они здесь встретили, был граф Роже де Дама, уже успевший вновь отличиться при взятии Килии. Ришелье, впервые очутившийся среди русских войск, был совершенно поражен всем, что он видел вокруг себя; громадное впечатление произвел на него и сам Потемкин, которому поспешил представить его Дама. «Необычайное зрелище представилось моим глазам, когда я был введен в покои князя, – рассказывает Ришелье в своей записке, посвященной этой эпохе его жизни, – диван, покрытый золотой парчой под роскошным балдахином, пять очаровательных женщин, одетых с громадным вкусом и изысканностью[78], и шестая в великолепном греческом костюме, возлежавшая на подушках, на восточный манер[79]; князь сидел один возле нее, одетый в очень широкую шубу, похожую на халат; это его любимое одеяние, и часто на нем ничего другого не надето…» Самого Светлейшего Ришелье характеризует в следующих словах: «Это один из тех людей, которых редко можно встретить и которых трудно определить; это странная смесь величия и слабости, смешного и гениального…»

Потемкин ласково встретил новоприбывших и направил их, точно так же, как и графа Дама, к Измаилу, вокруг которого уже стягивались русские войска. В день штурма этой неприступной твердыни, одного из самых кровопролитных в летописях войн XVIII века, они все, перед глазами Суворова, принявшего командование над войсками, показали себя достойными тех славных имен, которые они носили. Их храбрость, их хладнокровная выдержка обратили на себя внимание русских военачальников. Ришелье, ходивший на приступы в штурмовых колоннах под ураганным огнем турок, делавшим крепость, по его выражению, подобной огнедышащему вулкану, отделался легкой раной; его тапка и его одежда были в нескольких местах пробиты пулями. Ланжерон, одним из первых взобравшийся на вражеский бастион, был ранен в ногу и сброшен в Дунай, что не помешало ему потом все же ворваться в крепость. До конца дней своих хранил он белые чулки, надетые им в этот день и выше щиколотки пропитанные кровью, ручьями заливавшей все траншеи. Дама, также не щадивший себя, по-видимому, остался невредим. Принцу де Линю не посчастливилось; ему в самом начале боя раздробило пулей колено, и он принужден был на лодке вернуться в русский лагерь.

Все четверо молодых героев были щедро награждены: Ришелье удостоен Георгиевского креста 4-й степени и золотой шпаги с надписью «За храбрость»[80], Ланжерон был произведен в полковники со старшинством со времени прибытия его в Россию. Роже де Дама и принц де Линь получили Георгиевские кресты 3-й степени.

«Единогласны отзывы о нынешнем герцоге Ришелье, – писала несколько времени спустя Екатерина Гримму, – я желала бы, чтобы он со временем сыграл во Франции роль кардинала этого имени, не обладая, однако, его недостатками. Я люблю людей с достоинствами, а потому и желаю ему всего хорошего, хотя и не знаю его лично. Я написала ему прекрасное, рыцарское письмо, посылая ему крест Св. Георгия, и, назло Народному собранию, я хочу, чтобы он оставался герцогом Ришелье и помог восстановить монархию». Слова императрицы относительно предстоящей герцогу Ришелье исторической роли, как известно, оказались пророческими.

Ришелье[81], бесспорно, является самой крупной фигурой среди эмигрантов, нашедших прибежище в России, да, пожалуй, и среди всей французской эмиграции вообще. Он представляет собой единственный в истории пример эмигранта, которому суждено было не только достичь высокого положения в своем новом отечестве и принять здесь заметное участие в государственном строительстве, но затем впоследствии, по возвращении на родину, стать и там во главе правительства – Ришелье был потомком по прямой линии родной сестры знаменитого кардинала и внуком маршала Ришелье, известного прожигателя жизни, прославившегося при дворе Людовика XV гораздо больше своими любовными похождениями, чем воинскими подвигами. В противоположность своему деду, Ришелье обладал серьезным и вдумчивым характером и отличался строгими нравственными правилами. «Я имел случай близко с ним познакомиться под Измаилом, – пишет адмирал О.М. де Рибас, – и всегда буду рад служить вместе с ним; независимо от его храбрости и военных талантов, я нашел в нем здравый образ мыслей, большую мягкость в обращении, скромность и любезность». Юношей он, по свидетельству современников, производил в Версале впечатление пуританина. Пятнадцати лет от роду он по семейным соображениям должен был жениться на двенадцатилетней, болезненной, немного горбатой графине Рошешуар. Отношения между супругами, всегда вежливые и предупредительные, никогда не стали более близкими. Получив прекрасное воспитание, Ришелье впоследствии расширил свой кругозор продолжительными путешествиями по Европе. В 1787 году, в самом начале войны между Россией и Турцией, Ришелье, будучи в то время молодым 23-летним офицером, обратился к Людовику XVI с просьбою разрешить ему вступить добровольцем в русскую службу, но получил отказ. Мы уже видели, при каких обстоятельствах три года спустя осуществилось его желание и как он сразу же сумел выказать свои выдающиеся воинские способности. Через несколько дней после взятия Измаила Ришелье, несмотря на убеждения Потемкина остаться в России, выехал в Париж, куда его призывали домашние дела: отец его скончался, и он сам теперь становился главою своего дома. Несмотря на громадное состояние покойного герцога, приносившее до 500 000 ливров ежегодного дохода, его имения, вследствие его расточительности и полного неумения вести денежные дела, оказались обремененными большими долгами. Сын его прежде всего озаботился полным удовлетворением кредиторов, а затем значительную часть остающихся доходов предоставил в распоряжение своих сестер. Занимая при дворе должность первого придворного кавалера, он в качестве такового состоял дежурным при особе короля в день бегства королевской семьи из Парижа, но почему-то не был посвящен в эту тайну. Его очень огорчило, что он не удостоился доверия, и кто знает, если бы этот рассудительный, хладнокровный человек был привлечен к этому делу, оно, быть может, приняло бы иной оборот. Вскоре после злополучного возвращения королевской семьи в Париж он был послан королем с тайным поручением, сущность которого до сих пор остается неизвестной, к венскому двору. Выехал он из Франции не в качестве эмигранта, чтобы избежать всех связанных с этим неблагоприятных последствий, а с разрешения Национального собрания, по паспорту, выданному министерством. Предлогом к его отъезду было выставлено нахождение его в русской службе и необходимость выполнить обязательства, принятые им на себя перед русским правительством; при этом он должен был обещать вернуться во Францию по окончании войны, с тем чтобы «приобретенные им военные познания предоставили ему со временем возможность содействовать славе отечества». Но это было сказано лишь для того, чтобы получить паспорт: Ришелье, убежденный роялист, разумеется, не собирался служить новому строю и не думал о возвращении во Францию.

Екатерина одобрила выезд Ришелье за границу. «Он хорошо делает, – писала она Гримму, – что остается с принцами и служит мне, стремясь к восстановлению французской монархии». Покончив с возложенным на него поручением, Ришелье из Вены направился в Петербург. Это было время, когда эмигранты пользовались наибольшим «фавором» при русском дворе, когда в них видели будущих спасителей французской монархии и верили в их близкое торжество, – время самого полного расцвета Кобенцля. Молодой эмигрант, носитель громкого исторического имени, увенчанный к тому же свежими измаильскими лаврами, встретил в Петербурге самый лестный прием. Императрица отнеслась к нему в высшей степени милостиво: она тут же пожаловала ему чин полковника – во Франции он имел лишь чин майора – и удостоила приглашения на так называемые малые эрмитажные собрания, куда допускались только избранные и где «до сих пор никогда не видели никого в чине и возрасте г. Ришелье». Это приглашение почиталось знаком особого внимания и сразу создавало для данного лица определенное, несколько привилегированное положение при дворе[82].

О.М. Дерибас. Художник И.Б. Лампи Старший

Выше уже было упомянуто, что с соизволения императрицы герцогом Ришелье был составлен план поселения в России французских эмигрантов, состоявших под начальством принца Конде, и что на него же было возложено поручение передать принцу это предложение русской государыни. План этот, как известно, в то время не осуществился.

Вскоре после того Ришелье вместе с Ланжероном были прикомандированы в качестве русских офицеров к штабу австрийской армии, действовавшей против французов, и в ее рядах участвовали в походах 1793 и 1794 годов на Рейне и в Голландии. Им было поручено осведомлять Екатерину о ходе военных действий. И здесь, точно так же, как и в русских войсках, Ришелье сумел выделиться своей храбростью и своим знанием военного дела и приобрести уважение австрийских полководцев. За то, что он поднял оружие против Франции, он был причислен французским правительством к эмигрантам, его недвижимое имущество было конфисковано.

После неудачного исхода кампании 1794 года Ришелье и Ланжерон были снова вызваны в Россию, ехали они, совершенно не зная, что их там ожидает и как дальше сложится их судьба. Проездом они посетили престарелого фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, жившего тогда в уединении в своем дивном имении Ташанах, близ Переяславля, во дворце, более похожем на крепость. Занимая должность генерал-губернатора Малороссии, он оттуда управлял краем и почти никогда не показывался в Киеве. «Заслуженные воины, поклонники отечественной воинской славы, с разных сторон стекались к нему, как на богомолье», – пишет современник. Граф принял обоих французских офицеров очень ласково и проявил к ним большое участие. Он предложил герцогу Ришелье поступить в кирасирский Военного ордена полк, а графу Ланжерону – в гренадерский Малороссийский; оба эти полка были расположены на Волыни.

Ришелье и Ланжерон с благодарностью приняли предложение графа, но оно требовало утверждения императрицы, и потому им нужно было прежде всего побывать в Петербурге.

Прибыли они туда в мае 1795 года уже после заключения Базельского мира. Времена переменились, и отношение к эмигрантам теперь стало совершенно иным. В них разочаровались, их постоянные домогательства надоели. Ришелье надеялся, что он по-прежнему будет иметь свободный доступ ко двору, но теперь его приняли холодно и ко двору не приглашали. Он терял время в напрасном ожидании, и дело его не двигалось с места. «Пребывание мое здесь тягостно и неприятно во всех отношениях», – пишет он графу А.К. Разумовскому в Вену. Он во многом винит Эстерхази, который, пользуясь расположением князя Зубова, имел бы полную возможность помочь своим соотечественникам, но не только ничего не хочет для них сделать, но, наоборот, им вредит, боясь, как бы они не затмили его в глазах императрицы. «Я уверен, что он немало способствовал моему удалению от двора», – говорит Ришелье. Возмущает его также поведение Зубова; в своих письмах он дает яркое описание утреннего приема у всесильного фаворита: «Приезжают в 10 часов, чтобы ждать, когда его начнут причесывать, ибо срок заранее неизвестен; единственный раз, когда я там был, мне пришлось ждать не менее часа, прежде чем нас попросили войти. Он сидел у туалетного столика и читал газеты; мы все ему поклонились, но он не ответил на наш поклон. Ему принесли какие-то бумаги на подпись, и через три четверти часа я подошел к нему; он сказал мне несколько слов, я ему напомнил о нашем деле, о котором г. Морков был столь любезен с ним поговорить; он не ответил мне ни одного слова и подозвал другое лицо; не привыкший к подобного рода обращению, я подошел к двери и минуту спустя убежал, быть может, несколько пристыженный столь большой невежливостью». Ланжерон в своих воспоминаниях также сообщает некоторые подробности об этих приемах. «Всякий день, начиная с восьми часов утра, – рассказывает Ланжерон, – в его передней толпятся министры, Придворные, генералы, иностранцы, просители, лица, жаждущие получить место или какую-нибудь милость. По большей части приходилось ждать четыре или пять часов, прежде чем быть допущенным…» Особенно поразила его любимая обезьянка князя Зубова. «Я имел честь знать эту обезьянку, – рассказывает Ланжерон, – она была не больше кошки и отличалась изумительной ловкостью. Она все время прыгала по люстрам, по карнизам, по каминам и никогда ничего не ломала. Она очень любила пудру и помаду и питала большое пристрастие к прическам с хохлом, так называемым тупеем. Усмотрев хохол, который ей нравился, она бросалась с люстры или карниза на голову носителя подобной прически и устраивалась на ней без стеснения. Удостоенное этого внимания лицо почтительно наклонялось и ожидало, пока маленький зверек кончит свой завтрак или бросится на другой хохол. Я знаю людей, – прибавляет Ланжерон, – которые меняли прическу и устраивали себе более высокий тупей в надежде, что маленький фаворит фаворита обратит на них внимание».

Эммануэль де Ришелье. Гравюра начала XIX в.

Наконец, после долгих мытарств дело Ришелье и Ланжерона уладилось, и оба они были утверждены в своих новых должностях. На прощание они были приняты в Царском Селе императрицей, которая обошлась с ними весьма милостиво, так что оба уехали на Волынь к своим полкам под впечатлением обаятельной любезности Екатерины. Вскоре и тот и другой были назначены командирами тех полков, в которых они состояли. Время их проходило в усиленных служебных занятиях и в изучении русского языка. В столицу до самой кончины императрицы они больше не приезжали. Дальнейшие их служебные успехи, приведшие герцога Ришелье, а затем и графа Ланжерона в качестве его преемника, к занятию должности одесского градоначальника, а впоследствии херсонского военного губернатора и управляющего гражданскою частью в Новороссийских губерниях, относятся уже к следующим царствованиям.