Каково было общее количество эмигрантов, покинувших Францию за время революции? Точных статистических сведений по этому вопросу не существует. В феврале 1797 года (3 вентоза V года) Директория объявила, что в имеющихся у нее списках значится 220 000 эмигрантов, но по некоторым департаментам списков не хватало, а с другой стороны, во многих случаях одно и то же лицо было включено в несколько списков. Руководствуясь этими весьма неполными данными, можно определить общее количество эмигрантов примерно в 200 000 человек. Имея в виду, что население Франции в то время не достигало 25 миллионов, нельзя не признать эту цифру относительно весьма значительной.

Первоначально эмиграция была довольно однородной по составу: эмигрируют преимущественно дворяне и высшее духовенство, но, по мере развития террора, стремление бежать из страны, где жить становится с каждым днем тяжелее, охватывает и другие слои населения. За границу начинают выселяться и представители магистратуры, и горожане, и низшее духовенство, и даже простые ремесленники. В Англию прибывают около 12 000 священников, не желающих подчиниться новым церковным законам; для них устраивается подписка, которая и дает им возможность существовать.

Поток эмиграции разливается по всей Европе. В 1793–1794 годах почти во всех европейских столицах имеется колония французских эмигрантов. Кое-кого судьба забрасывает и в другие части света. Эмигранты поселяются в Канаде и в Соединенных Штатах. Талейран, проживавший в это время в качестве эмигранта в Америке, где он, между прочим, весьма успешно занимался спекуляцией на земельных участках и разными комиссионными делами, нашел в Филадельфии целую группу представителей французского высшего общества. Эмигрантов можно было встретить в Персии, в Индии и даже в Сиаме.

По сравнению с соседними с Францией государствами, в Россию, ввиду ее отдаленности, проникало сравнительно меньше эмигрантов. Многих пугала эта «варварская» страна, в то время еще так мало известная Западной Европе. Впрочем, общее число французских эмигрантов в России совершенно не поддается учету; по этому вопросу не имеется даже сколько-нибудь приблизительных данных. Между тем именно в России эмигранты, пожалуй, могли себя считать, как правильно заметил Эстерхази, в наибольшей безопасности, ибо здесь отсутствовали те причины, которые в некоторых других государствах заставляли правительство и население относиться с некоторым опасением к пребыванию французских выходцев. Страны, пограничные с Францией, в особенности мелкие немецкие княжества, находились под страхом, что покровительство, оказываемое эмигрантам, навлечет гнев их грозного соседа; поэтому они поневоле, уступая давлению французских властей, должны были принимать разного рода меры против эмигрантов, вплоть до изгнания их из своих пределов. С другой стороны, внезапный наплыв значительного количества иноземцев в эти небольшие государства неизбежно приводил к вздорожанию предметов первой необходимости и служил поводом различных замешательств в повседневной жизни. В России, конечно, не было оснований опасаться чего-либо подобного; могущественная Российская империя, удаленная к тому же на тысячи верст от пределов Франции, могла относиться совершенно равнодушно к угрозам революционного правительства. Что же касается экономической стороны вопроса, то, разумеется, присутствие даже нескольких тысяч приезжих иностранцев в такой стране, как Россия, не могло оказать сколько-нибудь ощутительного влияния на стоимость жизни и оставалось с этой точки зрения совершенно незаметным.

Эмигранты, появлявшиеся в России, могут быть разделены на две совершенно различные категории. С одной стороны, эта были лица, либо известные императрице, частью даже прямо ею приглашенные переселиться в Россию, либо имевшие какие-либо связи или знакомства среди нашей придворной и служилой знати. Сами они принадлежали по большей части к высшим слоям французской аристократии. Для таких в России все двери были открыты, они получали доступ на государственную службу и нередко достигали высоких должностей, пользуясь почестями и богатством. Другую категорию эмигрантов составляли те, которые являлись в Россию без всяких знакомств, без всякого покровительства. Среди них также было немало представителей старинных французских семейств, но в России их никто не знал. Часто это были лица, тщетно старавшиеся устроиться в других странах и, наконец, не видя другого исхода, решившиеся искать счастья в России; особенно много их являлось, конечно, из Германии. В записках Вигеля мы находим следующий отзыв, кстати показывающий, как средний российский обыватель, которому в общем никакого дела не было до французской революции, смотрел в то время на этих незваных пришельцев. «Немцы мастера избавляться от докучливых и вредных гостей, – пишет Вигель, – как некогда жидов в царствование Казимира Великого уступили они Польше, так французам указали на Россию, страну северную, где дикая природа людей ожидает искусных рук возделывателей. Почуя русский хлеб, голодные искусники, как с цепи сорвались, большими стаями ринулись на бедную Русь и начали ее просвещать по-своему». Таким лицам приходилось, конечно, на первых порах очень тяжело в совершенно чуждой и незнакомой им стране; перед ними открывалась, главным образом, одна дорога – идти домашним учителем в какую-нибудь русскую семью. Более счастливые устраивались в столицах в семьях наших вельмож, менее благоприятствуемые судьбой отправлялись дальше, в провинцию и иногда находили пристанище в семье совершенно захудалого помещика. «Звание учителя в наших варварских понятиях казалось нам не много выше холопа-дядьки, вечного соперника „мусьи“[70], – пишет Вигель, – французы это заметили, но как не было возможности их всех поместить, ибо прибывающие их толпы беспрестанно увеличивались, то, следуя нашей пословице (я думаю, у них же заимствованной), „плоха честь, когда нечего есть“, они рассеялись по лицу земли Русской, чтобы каким-нибудь образом добывать себе хлеб. Умножающееся употребление французского языка способствовало им к отысканию мест; скоро в самых отдаленных губерниях всякий небогатый даже помещик начал иметь своего маркиза. Я знал в Пензенской губернии одного г. Жедришского, у которого было не более 300 душ, обремененных долгами. Его сына воспитывал виконт де Мельвиль».

Среди французских эмигрантов в России почти не встречается лиц, занимающихся каким-либо ремеслом, кустарным производством или мелкой торговлей, в противоположность тому, что происходило в других странах, где эмигранты, в особенности дамы, проявляли в этом отношении большую изобретательность. В Москве несколько эмигрантов стали букинистами, занимаясь главным образом продажей запрещенных в России французских изданий[71]. В Петербурге маркиз д'Отишам (d'Autiehamps), бывший адютант герцога Конде, стал выделывать нечто вроде галош, которые пользовались большим успехом среди модных дам, но это почти единственные примеры. «Не было у нас для французов середины, – говорит тот же Вигель, – они становились или учителями, или вельможами».

Обратимся теперь к этой привилегированной категории. Французский поверенный в делах Жене, ревниво следивший за эмигрантами, доносил своему правительству: «Вообще, оказывают много милостей французским беженцам, прибывающим в Россию; почти все получают чины, более высокие, чем те, которые они имели во Франции, и двор относится к ним с особым вниманием». Замечание это, несомненно, правильно. Но не только двор, но также и русское общество в общем оказывало эмигрантам весьма радушный прием. Оно видело в них носителей той французской культуры, влияние которой у нас в то время было в полном расцвете. Вместе с тем отвращение, вызываемое господствовавшим во Франции кровавым террором и гнетом якобинского режима, побуждало относиться с особым сочувствием к жертвам этих ужасных порядков.

Жан Терез Луи де Бомон Дотишамп. Неизвестный художник

Екатерина с самого начала революции является защитницей и покровительницей тех представителей французского старого режима, которые вынуждены бежать из своего отечества. «Неудивительно, что люди бегут из тех мест, где существование, собственность и безопасность подвергаются насилию оптом и в розницу, – пишет она принцу де Линю, – следует пожелать каждому эмигранту, чтобы ему пришлось лучше там, куда он прибудет, чем было там, откуда он бежит». Со своей стороны, она принимала все меры, чтобы эмигранты могли устроиться возможно лучше в ее владениях.

Впрочем, императрица не ограничивалась заботами об эмигрантах, нашедших прибежище в России, она любила оказывать помощь также и эмигрантам, пребывавшим в других странах. Узнав о бедственном положении того или иного лица, которое она признавала заслуживающим ее внимания, она посылала ему денежный подарок, а иногда назначала и пенсию. Многие, конечно, к ней обращались с просьбами, но в некоторых случаях она сама разыскивала почему-либо заинтересовавшее ее лицо. Гримм являлся главным распределителем ее милостей; в его распоряжении всегда имелась известная сумма на благотворительные расходы, на него возлагались все поручения по этой части, о чем свидетельствуют многочисленные указания в письмах к нему императрицы. Иногда она предоставляла ему самому выбор достойных лиц. «Располагайте векселем на 10 000 по вашему собственному усмотрению, – читаем мы, например, в одном из ее писем, – и, несомненно, чем большему количеству людей вы поможете, тем лучше».

Столь благосклонное отношение к эмигрантам вызывалось, разумеется, в первую очередь общими политическими принципами и симпатиями императрицы. Верная аристократическим началам «уже в силу своего ремесла», как она сама выразилась в прощальном своем разговоре с Сегюром, «роялистка и по званию, и по долгу», Екатерина ненавидела революцию во всех ее проявлениях. Понятно поэтому, что эмигранты, прямые жертвы революции, должны были пользоваться ее симпатиями. В эмигрантах Екатерина видит борцов за восстановление монархического строя, а по ее мнению, только прежняя неограниченная королевская власть может вернуть Франции ее былой блеск и политическое могущество и, следовательно, сделать ее полезным союзником для России. «Что меня касается, – пишет она Гримму, – то всем французам, которые мне встречаются, я проповедую объединение на одном принципе: совершенная верность королю и монархии, с этим жить, с этим умереть, и затем я их отсылаю, говоря им: я буду другом и опорой всех тех, кто так думает». Интересное замечание по поводу отношения императрицы к эмигрантам находим мы в одном из донесений Витворта, английского посланника в Петербурге. «Ее императорское величество, – пишет он осенью 1791 года, – очень ревниво относится к тому, чтобы на нее смотрели как на покровительницу тех друзей монархии, которые принуждены были покинуть свою родину; она вообще любит сравнивать свое правление с правлением Людовика XIV, и в особенности стремится подражать ему в отношении покровительства, которое он оказывал низложенной династии»[72].

Поскольку благожелательно было отношение Екатерины к эмигрантам, настолько нетерпимо относилась она к революционерам и якобинцам. В этом вопросе она всегда оставалась последовательной, будучи к тому же вполне убежденной, что сношения с ними никакой пользы принести не могут. Поэтому всякая уступчивость со стороны других держав ее глубоко возмущала. «Оказываемые вами снисходительность и осмотрительность были бы еще понятны, – пишет она герцогу Седерманландскому, регенту Швеции, – если бы они были основаны на соображениях о временных коммерческих выгодах и эти выгоды зависели бы от от необузданного, грабительского и разрушительного духа, коим воодушевлена эта адская секта. События в той стране представляют, однако, очевидные доказательства несовместимости подобных вещей. Все, кто ревностно содействовал успехам этой секты, делались жертвами ее неблагодарности и бешенства, как бы ради искупления собственных заблуждений и преступлений. Если Бог допустит одержать этой секте в других странах такие же победы, как в самой Франции, то от подобной ей судьбы, какие бы во всем остальном ни делали уступки, нигде не будешь в безопасности».

Карл Сёдерманландский. Художник Л. Паш Младший

Ярким примером непримиримых взглядов Екатерины на все, что имело какое-нибудь касательство к французской революции, может служить ее отношение к молодому герцогу Шартрскому Луи-Филиппу. Сын пресловутого Филиппа Эгалите, будущий король французов, уже примирившийся с законной династией, обратился из Финляндии, где он тогда находился, к шведскому посланнику при русском дворе графу Стаднику с просьбой исходатайствовать ему разрешение проехать российскими владениями в Австрию. «Потомку чудовища, имя которого Эгалите? – возразила Екатерина. – Нет, никогда земля моего государства не запятнается стопами человека, принадлежащего к этому ненавистному роду… Если регент шведский считает возможным отступить от здравой политики, то я у себя не могу допустить подобных вещей». В просьбе было решительно отказано.

К соображениям политическим, побуждавшим императрицу поддерживать эмигрантов, примешивается еще и другой мотив. Екатерине, из маленькой Анхальт-Цербстской принцессы ставшей повелительницей могущественной Российской империи, несомненно, приятно было оказывать покровительство членам одной из старейших королевских династий в Европе и их приверженцам. Еще Людовик XV относился к русскому двору несколько свысока, а теперь его же внуки всячески заискивали перед Екатериной, на нее возлагали главные свои надежды… «Боже мой, – пишет она Гримму, – кто бы мог сказать, что одним из самых стойких сторонников внуков Людовика XV, моего недруга, или, вернее сказать, министры коего были моими недругами, это буду я». Самолюбию ее, конечно, льстило, что представители знатнейших французских родов Монморанси, Тулуз, Лаваль, Ришелье, Брольи, Ла Тремуй, Крюссоль, Рошешуар, Полиньяк, Дама и многие другие ищут пристанища при русском дворе, окружают ее престол, добиваются ее милостей. «Петербург начинает становиться сборным пунктом всех громких имен, преследуемых во Франции», – пишет Екатерина принцу де Линю, и тут же с видимым удовольствием перечисляет некоторые из этих имен, «здесь теперь и Монморанси, и Ришелье, и Тулуз, потомок старинных графов Тулузских, – говорит она, – у нас они найдут если и не много развлечений, то, по крайней мере, верный и спокойный приют».

Герцог Шартрский Луи-Филипп. Художник Л. Конье

Екатерина не только любит оказывать покровительство, она любит, чтобы об этом знали; ввиду своих постоянных забот о французских эмигрантах она сама себя называет Madame la Ressource; «она хочет слыть во всей Европе столь милостивою, что будто никто, обращаясь к ней, не получает отказа», – пишет про нее сардинский посланник при русском дворе. Эмигранты же являются лучшими герольдами ее славы. Подобно тому как раньше обласканные ею французские философы восхваляли ее в своих произведениях и прославляли блеск ее царствования, так теперь облагодетельствованные ею эмигранты разносят по всей Европе весть о великолепии и щедрости Северной Семирамиды. Екатерина любила, по выражению Пушкина, «дым парижского кадила».

Наконец, Екатерина, имела основание рассчитывать, что в некоторых случаях эмигранты могут принести пользу на государственной, особенно на военной службе. Действительно, несколько эмигрантов с отличием сражались в рядах русских войск. В области гражданского управления выделились, правда, лишь немногие, но зато среди этих немногих встречаются такие имена, как Ришелье и Ланжерон, прославившиеся также и воинскими подвигами.

Таким образом, основания, побуждавшие Екатерину так милостиво принимать эмигрантов, были, как мы видим, довольно сложны и разнообразны.

Для того чтобы показать, как складывалась в России жизнь тех французских эмигрантов, которые удостоились внимания императрицы, мы остановимся на примере нескольких отдельных лиц. Нужно, впрочем, иметь в виду, что эти примеры являются типичными лишь для сравнительно небольшой группы эмигрантов. Это та группа, на которую преимущественно падали лучи царской милости, которая была больше всего на виду и о которой поэтому больше сохранилось воспоминаний. Наряду с нею было, разумеется, много и много других эмигрантов, которым приходилось жить в несравненно более тяжелых условиях, о существовании которых, однако, именно ввиду его серости и будничности, делавших его незаметным для современников, до нас дошло гораздо меньше известий.