27 января 1793 года граф де Бюсси, начальник одного из отрядов, входивших в состав армии герцога Конде, выехал верхом из местечка, в котором был расположен этот отряд, в Виллинген, где, как мы упоминали, находилась главная квартира армии. Он ехал с докладом к главнокомандующему, и его сопровождал в качестве адъютанта молодой барон де Витроль[53]. «Мы слезли с лошадей, – пишет этот последний в своих воспоминаниях, – и шли по улицам, направляясь к резиденции принца, когда мы встретили нескольких из наших товарищей. Они проходили мимо, даже не глядя на нас, с поникшей головой, с опущенным взором. Ни один из них, казалось, нас не узнавал. Мы были крайне изумлены и не знали, чем объяснить подобное отношение. Наконец мы остановили первого, который попался нам навстречу.

„Так вы, значит, не знаете новости, – сказал он нам. – Короля приговорили к смертной казни, и его священная голова пала на эшафоте“.

Мы не пошли дальше. Вернувшись в маленькую комнатку нашего постоялого двора, полковник и я оставались погруженными в молчание и уныние. Нам казалось, что вся Франция поглощена одним из тех великих катаклизмов, которые раздирают и затопляют материки.

На следующее утро все войска главной квартиры были под ружьем. Барабаны были завешаны тройным черным сукном. Знамена, штандарты, покрытые крепом, были опущены и волочились по земле. Церковь едва могла вместить охваченную отчаянием толпу. После торжественного богослужения в память царственного мученика герцог Конде встал и звучным голосом произнес несколько фраз, которые отзывались в наших сердцах, как эхо тех чувств, которыми мы были воодушевлены.

„Вы знаете, – сказал он, заканчивая свою речь, – закон нашей старинной монархии: престол никогда не может пустовать. Король скончался, господа, король умер, да здравствует король Людовик XVII!“

Мы были так подавлены происшедшим, что крик „да здравствует король!“ был еле подхвачен, тихо и как бы вполголоса», – вот при каких условиях узнали в войске эмигрантов о казни того, чьи права они шли защищать.

Казнь Людовика XVI. Немецкая гравюра XVIII в.

Вся Европа была потрясена: державы, которые не смогли или не сумели спасти французского монарха, теперь с ужасом видели, к чему привела их нерешительная, несогласованная политика. Со времен Карла I Английского не было случая подобного убийства подданными своего законного государя. Эта казнь окончательно вырыла пропасть между революционной Францией и остальной Европой. Во многих европейских столицах известие о казни короля вызвало взрыв народного негодования против французов; в некоторых случаях толпа, не разбираясь в политических партиях, одинаково преследовала как республиканцев, так и эмигрантов.

«В Вене народ хотел побить всех французов и намерен сие исполнить, буде коснутся королевы, дочери императрицы Марии-Терезии». В Лондоне известие о казни Людовика XVI было получено вечером; публика узнала об этом во время спектакля; «когда актер объявил о том публике между большой и малой пьесы, то все зрители не велели продолжать и разошлись. Англия расположена разорить Францию», – отмечает Храповицкий. При появлении короля он был встречен криками: «Война французам».

«Король английский питает после казни короля французского такую сильную ненависть против французов, – писал из Лондона граф С.Р. Воронцов, – что при каждом случае ее обнаруживает, между тем как утверждение республики в соседстве наводит на него страх. Министры боятся того же и не желают подвергнуться участи своих французских собратьев».

Петербург узнал о том, что Людовик XVI погиб на эшафоте, лишь 29 января из депеши Симолина, посланной им «на нарочной стафоте» из Дюссельдорфа. На императрицу это известие произвело такое впечатление, что она слегла в постель «и больна, и печальна», – говорит Храповицкий. При дворе был наложен траур на шесть недель. «Страшная катастрофа, происшедшая во Франции, оледенила нас ужасом, – писала цесаревна Мария Федоровна графу Н.П. Румянцеву, – и, действительно, есть от чего лишиться хорошего настроения духа и погрузиться в глубокую печаль. Последствия движения во Франции кажутся мне неисчислимыми. Трепещу за королеву. Несчастие, которое преследует ее, привязывает меня к ней; ее твердость, мужество внушают мне к ней особенное участие. Знаете ли, мой добрый граф, что все, происходящее теперь в Европе, во многом напоминает те времена, о которых нам предсказано в Священном Писании? Несомненно одно, что события конца этого века заставляют скорбеть о том, что мы не живем в более раннее время».

По Петербургу снова стали ходить тревожные слухи о каком-то заговоре якобинцев, угрожающем жизни государыни. Однако сама Екатерина не поддавалась чувству страха и не желала принимать никаких особых мер предосторожности. «После умерщвления французского короля, – рассказывает статс-секретарь Грибовский, – распространился слух, что тамошние демагоги рассылали подобных себе злодеев для покушения на жизнь государей. В сие время был дежурным генерал-адъютантом П.Б. Пассек, который вздумал при каждом входе удвоить караулы: но императрица, узнав о сем, приказала немедленно это отменить».

Государственный совет «с крайним ужасом и омерзением известился о совершившемся в Париже злодеянии». Приступив, по высочайшему повелению, к обсуждению вопроса о том, «какие бы меры по поводу сего печального события теперь здесь относительно Франции и французов принять надлежало», совет, «приводя себе на память то похвальное поведение, которое в России при царе Алексее Михайловиче наблюдаемо было во время подобного с английским королем Карлом I случившегося несчастия[54], и входя далее в надлежащее по сей материи рассуждение, признавал нужным издать манифест или указ, в коем бы, при изъяснении всех тех ощущений, каковых слышание о совершившемся в Париже злодействе не может не произвесть в сердце каждого благомыслящего человека, предписано было прервать политическое, торговое и всякое с Францией сообщение, каковое только бывает между благоустроенными государствами, доколе не восстановится там правленье и власть законная в особе короля, кому по праву наследства она принадлежит». Поддерживать какие бы то ни было сношения со страной, народные представители которой запятнали себя цареубийством, представлялось совершенно немыслимым. Вместе с тем было необходимо принять строжайшие меры, чтобы воспрепятствовать проникновению в Россию революционной заразы.

Императрица согласилась с мнением совета; 8 февраля 1793 года последовало издание именного высочайшего указа Сената «О прекращении сообщения с Францией по случаю произшедшаго в оной возмущения и умерщвления короля Людовика XVI и о высылке французов из России, исключая тех, которые под присягою отрекутся от революционных правил, во Франции распространившихся».

«Ныне, когда ко всеобщему ужасу в сей несчастной земле преисполнена мера буйства, – говорится в указе, – когда нашлось более 700 извергов, которые несправедливо присвоенную ими силу до того во зло употребили, что подняли руки свои на умерщвление Помазанника Божия, законного их Государя, в 10 день Генваря сего года, лютым, мучительным образом в действие произведенным, Мы почитаем себе долгом перед Богом и совестью Нашею не терпеть между Империей Нашей и Францией никаких сношений».

Ввиду этого указ устанавливал целый ряд мер. Торговый договор 1786 года был расторгнут; французским судам был воспрещен вход в русские порты, а русским купцам воспрещено посылать торговые суда во Францию; французские консулы высылались из России с предоставлением им трехнедельного срока на устройство дел; русским же консулам, «да и вообще всем российским обоего пола», вновь предписывалось покинуть пределы Франции. Запрещалось также впредь «ездить во Францию или же иметь какое бы то ни было сообщение с французами, в отечестве их или же в армиях их пребывающими», а также «ввозить в Россию ведомости, журналы и прочие периодические сочинения, во Франции издаваемые».

Что же касается проживающих в России французов, то указ предоставлял им на выбор, либо выехать за границу в трехнедельный срок, либо, если они пожелают оставаться в России, принести присягу в том, что они не признают революционный строй и остаются верными законному королю.

«Всех французов без изъятия, обоего пола, купеческие и мещанские промыслы имеющих, художников, ремесленников, в услужении у частных лиц находящихся, разумея тут учителей и учительниц и прочих, признающих нынешнее в земле их правление и оному повинующихся, не терпеть в империи нашей, и из всех мест, где они находятся, выслать, дав каждому из них трехнедельный срок для распоряжения домашних его дел… Изъемлются из сего те французы обоего пола, которые по призыве их пред надлежащее правительство для объявления им воли Нашей, окажут искреннее их намерение и желание отpещися присягою по образцу, у сего приложенному, от правил безбожных и возмутительных, в земле их ныне исповедуемых, введенных похитителями правления и власти, признают злодеяние последнее, над особою короля учиненное, во всем том омерзении, каковое оно возбуждает во всяком добром гражданине или человеке, и докажут чистосердечное их убеждение в том, чтобы, исповедуя веру христианскую, каждому из них природную, быть верными и послушными королю, который по праву наследства получит сию корону, а притом тут же обяжутся во все время пребывания их в России, до восстановления порядка в отечестве их, прорвать всякое сношение с одноземцами своими, повинующимися нынешнему незаконному и неистовому правлению. Все таковые обоего пола французы могут свободно остаться в России под защитою Наших законов».

Въезд в Россию французам был воспрещен, за исключением тех, «которые чужды быв неистовства своих соотчичей, похотят жить при исповедании природной их христианской веры, под защитою Наших законов, но и таковые не инако впускаемы быть долженствуют, как по свидетельству французских принцев, и, именно, обоих братьев покойного короля, графа Прованского и графа д'Артуа, тако ж принца Конде, и по предварительном чрез ближайших Наших министров испрошении дозволения Нашего на прибытие таковым в Россию для вступления в службу или же для художеств и ремесел, с тем, что по въезде их в границы Наши обязаны они учинить сказанное в сем указе под присягою отрицание».

Через несколько дней по обнародовании сего указа началось приведение к присяге французов, желавших оставаться в России. Во всех городах, где проживали французы, начиная с С.-Петербурга и Москвы, были назначены для этого особые дни и часы. Полиции поручено было заранее «без огласки» составить списки французов; затем, в зависимости от их количества, их делили на несколько партий, «дабы большой толпой не привесть жителей в тревогу». Вызов к принесению присяги производился через квартальных офицеров, причем губернскому начальству предписано было наблюдать, «чтобы сии последние не делали никаких ругательств и притеснений напрасных». В тех городах, где имелись церкви «римского закона», присяга приносилась в этих церквах, в присутствии городского начальства; там, где не было католической церкви, – в присутственном месте, по возможности в присутствии патера. Протестанты присягали в протестантских церквах. Каждый присягающий должен был подтвердить свою клятву крестным целованием и подпиской, после чего ему выдавалось «печатное свидетельство за подписанием римского исповедания священника, где есть, двух офицеров управы благочиния и двух членов городового магистрата или думы в том, что надлежащая присяга им действительно учинена, которое свидетельство может служить и паспортом для беспрепятственного продолжения пребывания в России». Чтобы еще более связать присягнувших и отрезать им путь к отступлению, указ предусматривал довольно своеобразный для того времени способ. «А дабы не возомнили иные, – говорится в указе, – что могут учинить подобное отрицание и присягу для единого вида притворно, с намерением сокрыть оное и свои имена от своих единоземцев, тут же им объявить, что помянутое их отрицание с именами подписавшихся обнародованы будут в российских и иностранных ведомостях». Впредь до принесения присяги управам благочиния предписано было «иметь строжайший пред прежним присмотр за всеми французами, не допуская их нигде до больших скопищ и примечая за всеми их поступками».

Почти все проживавшие в России французы выразили желание остаться, заявив о своей готовности подчиниться предписаниям указа и принести требуемую присягу. Большинство из них так или иначе устроились и хорошо ужились в России, имели тут прочный заработок, были связаны с Россией деловыми интересами, да к тому же мало кому могла улыбаться мысль вернуться во Францию в самый разгар террора. Для многих тяжело было, конечно, отказаться от всякого общения с оставшимися на родине близкими лицами, но в то время, при отсутствии правильных международных почтовых сообщений, и без того переписываться было трудно, а, следовательно, это требование, не внося больших изменений в существующий порядок, могло казаться уже не столь жестоким. Насколько искренне было в некоторых случаях отречение «от неистовых правил», это, конечно, другой вопрос, но при данных условиях иного выхода не было, и, чтобы не потерять своего положения в России, достигнутого иногда ценою долголетних усилий, приходилось подчиниться. Точное число присягнувших неизвестно. В Публичной библиотеке сохранились печатные списки присягнувших, почему-то на немецком языке, но они являются далеко не полными. На основании французских источников можно определить число присягнувших примерно в 1500 человек обоего пола. Отказались принести присягу всего лишь 43 лица.

Полиции во многих случаях трудно было отличить французов от других иностранцев, говорящих по-французски, и, таким образом, по-видимому, нескольким десяткам швейцарцев и бельгийцев пришлось заодно, по вызову квартальных офицеров, также поклясться «быть верными и послушными королю, который по праву наследства получит французскую корону».

Среди лиц, принесших эту присягу и выразивших, как требовалось, свое омерзение по поводу казни короля, был, надо полагать, и Марат, родной брат французского демагога, приехавший в Россию в 1784 г. из Женевы, в качестве воспитателя детей камергера Василия Петровича Салтыкова. Это был человек совершенно безобидный, по взглядам и по характеру не имевший ничего общего со своим известным братом. Окончив воспитание молодых Салтыковых, Марат остался жить в Петербурге, занимаясь обучением юношества в пансионах и частных домах, а затем был зачислен на государственную службу. В том же 1793 году ему было высочайше разрешено переменить фамилию, и таким образом брат кровожадного трибуна, Давид Марат, обратился в добродетельного педагога и чиновника Давида Ивановича де-Будри[55], удостоившегося впоследствии награждения чином коллежского советника и орденом Св. Владимира 4-й степени. Несколько лет спустя де Будри был определен учителем французского языка в институте для благородных девиц ордена Св. Екатерины, а затем назначен профессором французской словесности в Императорском Царскосельском лицее, где он, как известно, обучал юного Пушкина. Де Вудри, как рассказывает в своих воспоминаниях один из бывших воспитанников, барон, впоследствии граф, М.А. Корф, принимал всегда особенно деятельное участие в устраиваемых лицеистами французских спектаклях и мучил их бесконечными репетициями; при этом, для ограждения нравственности своих питомцев, он соответственно переделывал пьесы, превращая любовников в друзей. «Образованный ум, благородное сердце, примерная кротость нрава и добродушие приобрели покойному любовь и уважение всех его знавших», – говорилось в его некрологе.

Гораздо менее податливым оказался другой педагог, Буссон де Море, воспитатель сына графа Петра Ивановича Панина. В свое время он был представлен Паниным Екатерине, которая отнеслась к нему весьма милостиво и приказала зачислить его на военную службу с чином подполковника. Теперь Буссон де Море, по соображениям патриотическим, отказался принести требуемую с него присягу: он считал, что, как бы ни был ужасен установившийся во Франции строй, он не имеет права публично перед иностранцами высказывать порицание правительству своего отечества. Свои взгляды он изложил в записке, адресованной муниципалитету своего родного провинциального города, куда он и вернулся, не задумавшись бросить хорошее положение и обеспеченный заработок.

Лицейские преподаватели (Давид де Будри – второй слева). Карикатура А.Д. Илличевского

Сорок три лица, не пожелавшие присягнуть, должны были покинуть пределы Российской империи в трехнедельный срок. В выдаваемых им паспортах были точно прописаны места, через которые им следует ехать, и сколько дней им дозволяется пробыть в дороге. «А чтобы вопреки сего положения ничего от них учинено не было, начальники городов, из которых они высылаемы будут, обязаны были об отправлении оных извещать начальников всех мест, через которые дорога их лежать будет, дабы везде был за ними строгий присмотр, а где надобно будет, и понуждение „скорейшему испражнению границ российских“». Словом, правительство приняло все доступные ему меры, чтобы остающиеся в стране французы сохраняли надлежащий образ мыслей, а все высылаемые из России неблагонамеренные были лишены всякой возможности распространять свои вредные взгляды.

Екатерина была чрезвычайно довольна тем, что приведение в исполнение указа относительно присяги прошло так гладко и что громадное большинство французов беспрекословно подчинились этому требованию. «Что касается меня, – писала она Гримму 13 апреля 1793 года, – то я заставила присягнуть всех тех, которые не хотели быть изгнанными из России; представьте себе, пожалуйста, что произошло: все присягнувшие стали усердными роялистами». Тут императрица явно увлекалась: одно, что можно утверждать, – это что действительно, насколько известно, французы, оставшиеся в России, благоразумно воздерживались от открытого проявления каких-либо симпатий к революции.

Немедленно после гибели Людовика XVI граф Прованский издал декларацию, в которой он провозглашал своего несчастного малолетнего племянника, заключенного в Тампле, королем под именем Людовика XVІІ, а себя объявлял регентом; брата своего, графа д'Артуа, он назначал наместником королевства. Он известил об этом все дворы, но ни одна держава, за исключением России, не обратила внимания на его декларацию и его не признала. Одна лишь Екатерина, оставаясь верной своей неизменно доброжелательной политике по отношению к принцам, не только признала графа Прованского, но даже официально аккредитовала при нем состоявшего, как мы знаем, уже раньше при принцах, графа Н.П. Румянцева. Вместе с тем Эстерхази был принят императрицей в особой аудиенции как официальный представитель регента.

Дофин Луи-Шарль. Художник А. Кухарски

В той же декларации граф Прованский, обращаясь к французскому народу, заявлял о своем твердом намерении восстановить полностью весь старый режим и строго покарать виновных. Пропасть взаимного непонимания между главою эмигрантов и французским народом становилась все глубже.

Следует отметить, что не все эмигранты были так удручены известиями о казни короля, как герцог Конде и его армия. В глазах некоторых из наиболее убежденных монархистов Людовик XVI, согласившись пойти на уступки революционерам и утвердить конституцию, уже утратил в значительной мере свою царственное обаяние и стал с тех пор недостойным считаться Помазанником Божиим; эти лица видели в графе Прованском более стойкого поборника строго монархических начал и поэтому находили, что смерть короля не нанесла делу монархизма особенно тяжелого ущерба. Граф Ферзен рассказывает, что в одном из нидерландских городов, через который ему в это время приходилось проезжать, он видел эмигрантов, совершенно равнодушно относящихся к ужасной новости. «Они утешались регентством графа Прованского. Некоторые из них продолжали даже бывать в театре и в концертах».

В политическом отношении казнь короля имела для Франции, как известно, весьма тяжелые последствия: Англия, Голландия, Германская империя присоединились к австро-германской коалиции, и Франции пришлось выдержать жестокую борьбу, которая затянулась на целый ряд лет, так что до самого конца царствования Екатерины II мир в Европе не был окончательно восстановлен. Таким образом, до самой кончины императрицы оставался открытым вопрос о том, примкнет ли Россия к числу держав, воевавших с революционной Францией. Крупным шагом в этом направлении было сближение России с Англией. 14/25 марта 1793 г. была подписана в Лондоне торговая конвенция между этими державами, и в тот же день граф Воронцов подписал, не имея даже на это надлежащих полномочий, предложенный ему английским первым министром лордом Гренвиллом проект политической конвенции относительно совместных действий против Франции. Георг III, изъявляя в письме на имя императрицы свое удовольствие по поводу заключения торговой конвенции, указывал вместе с тем на необходимость «противопоставить препятствие дальнейшим успехам зла», т. е. французской революции. А Безбородко извещал Воронцова: «Я могу уверить Ваше Сиятельство, что Государыня весьма довольна обеими конвенциями, Вами заключенными, что она искренно желает, дабы соединение между Империей ее и Англиею укрепилось самым теснейшим образом, и что отдает полную справедливость вашим трудам и искусству».

Однако, что касается политической конвенции, пока подписан был именно лишь проект таковой, и на выработку окончательных условий совместных действий обеих держав потребовалось почти два года, в течение коих внимание Екатерины было поглощено другими делами и, главным образом, разрешением польского вопроса.

Казнь Марии-Антуанетты (16 октября 1793 года) произвела в Европе гораздо меньше впечатления, чем казнь короля. Ежедневно под ножом гильотины гибли новые жертвы революционного террора: Европа понемногу привыкала к этим ужасам; впечатлительность притупилась. «Дворы казались так мало озабоченными этой катастрофой (казнью королевы), что в публике воспоминанье о ней быстро изгладилось», – пишет известный публицист Малле дю Пан. Австрийский двор, не сделавший ни малейшей попытки спасти бывшую эрцгерцогиню, родную тетку императора, отнесся к ее гибели с удивительным равнодушием. Представители Австрии в иностранных государствах следовали примеру своего двора. Поведение австрийского посла в Петербурге, графа Кобенцля, в эти роковые для французской королевы дни вызвало даже изумление петербургского общества. «Посол ведет себя, действительно, как сумасшедший, – пишет П.К. Загряжская в начале ноября 1793 года своему брату, графу А.К. Разумовскому, в Вену, – накануне получения известия о кончине королевы он устроил у себя любительский спектакль, на котором играли пьесу „Маркиз Труфано“, а три дня тому назад он устроил бал, на который приглашенные приехали в трауре по королеве».

Только несколько верных друзей и поклонников оплакивали покойную королеву и свято чтили ее память. Среди последних мы встречаем и одного русского вельможу, чувства которого, получившие несколько театральное, свойственное тому веку выражение, представляются тем более трогательными, что его знакомство с королевой было совершенно мимолетным. Князь Александр Борисович Куракин, сопровождавший цесаревича и его супругу во время их заграничного путешествия в 1872 году, видел Марию-Антуанетту в расцвете ее молодости и красоты, во всем блеске ее величия, и на всю жизнь сохранил об этом неизгладимое впечатление. Теперь, после трагической ее кончины, князь Куракин в своем великолепном имении Надеждино соорудил деревянный храм в классическом стиле, посвященный ее памяти, и назвал ее именем ведущую к нему длинную тенистую аллею. Здесь, по словам современника, он наслаждался и мучился воспоминаниями Трианона. Так, в глуши Саратовской губернии, по мысли случайного русского поклонника, появился памятник несчастной французской королеве.

Казнь Марии-Антуанетты. Неизвестный художник

«По получении известия о злодейственном умерщвлении безбожными возмутителями французскими королевы Марии-Антуанетты» при русском дворе был наложен траур на 6 недель, т. е. такой же, как по покойном короле. Слово «безбожными» было собственноручно приписано императрицей на представленном ей докладе.