Во второй половине 1791 года, после неудачного бегства королевской семьи, поток эмиграции значительно усилился. Теперь стали покидать Францию уже не потому, что так принято, что это модно, что представители привилегированных сословий считали себя обязанными выказать свое непримиримое отношение к новому политическому строю, присоединяясь к тем, кто под предводительством принцев готовился его ниспровергнуть, – теперь снова, как в самом начале революции, бегут, чтобы спастись от насилия и грабежей, чтобы избавиться от преследований и нестерпимого гнета.

Первоначально Учредительное собрание довольно равнодушно относилось к отъезду дворянских семейств из Франции. Паспорта на выезд за границу выдавались без особых затруднений. Дворяне-помещики, находясь за границей, продолжали даже получать доходы со своих имений, поскольку таковые вообще поступали. Постепенно, однако, по мере того как стали выясняться воинственные замыслы эмигрантов, настроение в Париже начало меняться. В конце 1790 года были объявлены лишенными своих чинов и должностей, а также пенсий и жалованья французы, состоящие на государственной службе, если они самовольно пребывают за границей и в течение месяца после издания настоящего декрета не принесут гражданской присяги. Затем, 9 июля 1791 года, последовал декрет о тройном обложении всех лиц, находящихся за пределами родины, которые не вернутся в течение месяца со дня опубликования сего декрета. Впрочем, объявленная по случаю утверждения конституции амнистия временно приостановила действие указанных мер.

Законодательное собрание посмотрело на это дело гораздо более сурово. Вскоре после своего созыва оно обратилось к графу Прованскому и к принцу Конде с требованием вернуться на родину, на что оба они ответили решительным и резким отказом, первый – даже с издевательством. Подобное отношение принцев к приказу народных представителей лишь подлило масла в огонь. 9 ноября 1791 года был принят декрет, согласно которому французы, находящиеся за границей и не возвратившиеся во Францию к 1 января 1792 года, объявляются виновными в заговоре против отечества и подлежат смертной казни. Наказание это распространяется также на их жен и детей старше 10-летнего возраста. На доходы принцев, находящихся за границей, налагается секвестр, а доходы остальных лиц поступают в распоряжение нации. Смертная казнь угрожает также и тем, кто, находясь во Франции или вне ее пределов, будет побуждать других лиц эмигрировать за границу. По поводу этого декрета между королем и Законодательным собранием произошло разногласие; король отказал в своей санкции, утвердив только ту часть декрета, которая относилась до возвращения принцев[43]. Вместе с тем Людовик XVI опубликовал воззвание, обращенное к эмигрантам, в котором высказывал им свое неудовольствие и убеждал вернуться на родину, заявляя в то же время о своем твердом намерении защищать безопасность вверенной ему страны и законы, торжественно им одобренные. Воззвание это, разумеется, не произвело никакого впечатления: эмигранты были уверены, что оно не выражает истинных взглядов короля.

Одновременно представитель французского правительства при курфюрсте Трирском вручил ему ноту от имени короля, протестующую против вооружаемых сборищ эмигрантов в Кобленце и заявляющую, что если эти сборища не будут немедленно распущены, то король будет рассматривать это как враждебный по отношению к Франции поступок. Курфюрст, поддавшись убеждениям своих племянников, попытался сначала отделаться формальной отпиской. Но через некоторое время новый французский посланник, сменивший слишком благожелательно относившегося к эмигрантам Варженна, передал курфюрсту вторую ноту по тому же предмету, составленную в гораздо более настойчивых и грозных выражениях. Это выступление произвело тем большее впечатление, что подобные же ноты одновременно были вручены и другим прирейнским владетельным князьям, на территориях которых имелись значительные скопления эмигрантов. Как император, так и король прусский на просьбы о защите против возможного вторжения французов отвечали уклончиво, советуя но подавать справедливых поводов к неудовольствию и не допускать в своих владениях формирования эмигрантских отрядов. К тому же и местное население, вначале приветствовавшее эмигрантов, как знатных иностранцев, беспечно швырявших деньгами и своим присутствием вносивших оживление в страну, теперь, по мере того как средства эмигрантов истощались и они стали столь же беспечно должать, совершенно переменило к ним свое отношение. Начали раздаваться жалобы на то, что пребывание большого количества эмигрантов вызывает непомерное вздорожание всех жизненных припасов, что своим надменным поведением и легкомысленными поступками эмигранты нарушают установленный строй жизни, а вместе с тем навлекают на страну неудовольствие могущественного соседа, с которым местное население само по себе отнюдь не желало бы нарушать добрых отношений. Нужно было считаться и с тем обстоятельством, что французские революционные учения находили чрезвычайно благоприятную почву в прирейнских областях. «Демократический дух все более и более распространялся в Германии, – пишет супруга одного из французских дипломатов, – кажется, что каждое государство считает за честь не принимать более ни одного французского эмигранта».

Курфюрсту Трирскому, напуганному как угрозами французского посланника, так и неудовольствием своих собственных подданных, не оставалось ничего другого, как подчиниться требованиям французского правительства. Не возражая против дальнейшего пребывания в Кобленце самих принцев, его племянников, он приказал, однако, чтобы они немедленно разоружились и распустили находящиеся на его территории воинские части. Таким образом, дальнейшее пребывание в Трирской области становилось для французских эмигрантов невозможным. Наступали тяжелые времена. Среди зимы им приходилось покидать те места, где им только что удалось сколько-нибудь сносно устроиться, и со всеми своими семьями, со всем своим имуществом отправляться в путь искать другого пристанища. Местное население настроено было по большей части недружелюбно, сродства у эмигрантов быстро таяли, никакого определенного плана ни у кого не было, никуда их не хотели пускать, подчас трудно было добиться разрешения на ночлег в каком-нибудь городе. «С Бурбонами и с французскими дворянами обращаются, как со странствующими жидами», – пишет Калонн. Принцы ходатайствовали и перед императором, и перед королем прусским о предоставлении им какой-либо территории, где их отряды могли бы найти временное убежище, но ответы получались неопределенные. Между тем окончательно распустить только что созданные воинские части принцы тогда еще не решались; части не желали расходиться, а хотели по возможности сохранить свою воинскую организацию. Всех поддерживала надежда на близкое начало военных действий, в которых они призваны будут играть крупную роль, и с приближением весны эти надежды все усиливались.

Если таково было положение так называемой армии принцев, то не менее плачевно было и положение армии герцога Конде. Еще в декабре 1791 года ему было предъявлено требование покинуть Вормс и вывести свои отряды из пределов Майнцского курфюршества. Кардинал де Воган предложил ему поселиться, вместе со всем войском, в своих владениях, в местечке Эттенгейме, на верхнем течении Рейна. На этом переходе от Вормса до Эттенгейма среди зимней распутицы его отряды жестоко пострадали и от голода, и от холода, и от враждебного отношения местного населения. Пребывание в Эттенгейме продолжалось, однако, недолго. Граф д'Артуа настоятельно требовал, чтобы войско Конде сосредоточилось ближе к Кобленцу. Повинуясь этому приказу, Конде вновь выступил в поход обратно, вниз по Рейну. На этот раз он получил разрешение остановиться в маленьком городе Бингене-на-Рейне, неподалеку от Майнца.

Эмигрантов, не принадлежащих к воинским частям, также стали изгонять. В городах и местечках, где имелись более или менее значительные скопления эмигрантов, власти с барабанным боем извещали местных жителей, что они должны в кратчайший срок выселить этих незваных гостей. Но так как никто им определенно не говорил, куда им следует направляться, то все сводилось к бесцельному и беспорядочному передвижению с места на место, в котором эмигранты зря растрачивали силы и средства и теряли последние остатки своего имущества.

В эти критические дни, не находя ни в ком поддержки, принцы решаются вновь прибегнуть к российской императрице, давшей им уже столько доказательств своего расположенья. На принца Нассау-Зигена, отправляющегося в Петербург, возлагается поручение просить как о новой денежной помощи, так и о заступничестве перед императором.

Между тем число эмигрантов в Прирейнских областях, несмотря на меры, принимаемые к их удалению, не только не уменьшалось, но, наоборот, увеличивалось. Оно возрастало как вследствие притока эмигрантов из Австрийских Нидерландов, где все эмигрантские отряды были распущены по распоряжению императора, так и вследствие прибытия новых беженцев из Франции. Это были по большей части офицеры, которым угрожала постоянная опасность со стороны разнузданных, не признающих никакой дисциплины солдат, и к которым отношение властей становилось все более и более подозрительным, по мере того как сгущалась политическая атмосфера и разгорались партийные страсти.

В это время произошло событие, сразу коренным образом изменившее все положение. 20 апреля Франция объявила войну Австрии[44]. Ввиду заключенного между Австрией и Пруссией союза ясно было, что и Пруссия примет участие в военных действиях. Таким образом, Франция вызвала против себя мощную коалицию обеих германских держав. Среди эмигрантов известие было встречено с восторгом. Никто не сомневался в быстрой и легкой победе над революционерами; казалось, что дни изгнания приходят к концу. Уныние сменилось самыми радужными надеждами. Отношение к эмигрантам также стало совершенно иным: теперь на них не смотрели уже как на обузу, в них видели будущих союзников. Разрозненные части вновь объединились, снова начались учения и маневры, и местные власти против того не возражали. Близ Кобленца состоялось торжественное освящение знамен одного из эмигрантских отрядов, выстроившегося в полной парадной форме при звуке полковых труб. «Эти последние дни были отмечены проявлением самой шумной радости, – доносит французский представитель в Кобленце, – в гостиницах, в частных домах, в кафе, в харчевнях, всюду французы устраивают балы… в Кобленце эмигранты снова являются господами положения».

Итак, война была объявлена: ее желали жирондисты, ее приветствовали эмигранты, Екатерина, со своей стороны, была довольна; но взгляды на цели этой войны, а в связи с этим и на ту роль, которую должны были в ней играть эмигранты, у участников этих событий совершенно расходились. Людовик XVI и Мария-Антуанетта, сознавая опасности, которыми война угрожает династии, все же надеялись, что, будучи непродолжительной и некровопролитной, она закончится мирным конгрессом, на котором король явится единственным законным и признанным державами представителем нации. Это вновь возвысило бы авторитет королевской власти и дало бы королю возможность восстановить во Франции тот строй, который он признает соответствующим ее нуждам. Но для этого прежде всего нужно избежать всего того, что сделало бы подобный мир неприемлемым для французов, всего того, что придало бы предстоящему столкновению характер братоубийственной войны, что могло бы помешать в будущем примирению между французами, оставшимися на родине, и представителями старого строя, выехавшими за границу. А потому необходимо, чтобы эмигранты совершенно устранились от участия в военных действиях. Французский морской министр де Мотвиль писал из Парижа маршалу де Кастри, уполномоченному принцев, с которым он находился в тайных сношениях: «Здесь все благоразумные люди, а король в особенности, больше всего опасаются, как бы эмигранты не стали играть какую бы то ни было роль в несчастной войне, в которую мы были вовлечены. Я не сомневаюсь, что вы, подобно мне, сделаете все от вас зависящее, чтобы побудить тех, с кем вы находитесь в сношениях, чтобы они никоим образом не вмешивались в эту распрю». Король воспользовался отъездом из Парижа в Женеву известного швейцарского журналиста Малле дю Пана, убежденного сторонника конституционной монархии, чтобы поручить ему передать принцам, что он находит участие эмигрантов в войне совершенно неуместным. «Его Величество желает, – пишет Малле дю Пан маршалу де Кастри, – чтобы в целях предотвращения всех ужасов крестьянского восстания, с возможностью какового недостаточно считаются, роялисты воздержались (от подобного участия) в интересах короля, государства и их собственных имуществ и чтобы они таким образом подготовили почву для мирного конгресса, на котором иностранные державы и Его Величество явятся вершителями судеб законов и наций. Таково желание короля». В Кобленце на Малле дю Пана не обратили внимания. Увлеченные приготовлениями к походу принцы заставили его ждать несколько дней: наконец его приняли, холодно, высокомерно. Требование короля было отвергнуто принцами с возмущением: они заявили, что обесчестили бы себя, если в настоящий момент, когда вся Европа вооружается на защиту французской монархии, когда верные роялисты во Франции готовятся к восстанию, они, принцы королевской крови, и предводительствуемые ими эмигранты не присоединились бы к войскам коалиции. Малле дю Пан сразу увидал, что всякие старания переубедить принцев были бы напрасны.

Если Людовик XVI, несмотря на жестокие опасения, все же возлагал некоторые надежды на результаты предстоящей войны, то это объясняется тем, что он еще не утратил всех иллюзий относительно бескорыстия держав, и утешал себя мыслью, что они действуют по идейным соображениям, во имя солидарности монархов, охраны монархического начала и т. п. На самом деле, побуждения союзников были совершенно иного свойства. «Восстановление порядка, – пишет с циничной откровенностью австрийский вице-канцлер граф Кобенцль, – не должно более рассматриваться как главная цель военных действий наших армий. Продолжение беспорядка и гражданской войны должно считаться даже благоприятным для нашего дела, и возвращение к мирному порядку вещей путем установления какой-нибудь конституции явится благом, за которое Франция должна заплатить, пожертвовав теми провинциями, которые будут нами завоеваны». Таким образом, крестовый поход для восстановления французской монархии обращался в завоевательную экспедицию, которая должна была принести участникам коалиции новые приобретения из состава земель истощенной революцией Франции. За оказываемую французской монархии услугу союзные державы уже заранее готовились предъявить ей соответственный счет. При таких условиях вопрос об участии эмигрантов в походе являлся просто вопросом целесообразности. В сущности, оно было излишним, эмигранты, с их нуждами, с их претензиями всем надоели; от их плохо дисциплинированных, плохо вооруженных отрядов едва ли можно было ожидать большой помощи, но если почему-либо их участие где-нибудь могло пригодиться, то никаких принципиальных возражений против того, чтобы их использовать, у союзников не имелось; только, разумеется, эмигранты должны оставаться на заднем плане и отнюдь не рассчитывать на какую-либо руководящую роль.

Маршал де Кастри. Художник Ж. Бозе

Совершенно иначе смотрела на этот вопрос императрица Екатерина. Она считала, что именно эмигрантам должна принадлежать в этом деле первенствующая роль: это не только их право, в этом заключается и их обязанность. «Пусть только принцы вступят во Францию, – писала Екатерина Гримму, – есть полное основание ожидать, что если эти принцы достойны той крови, которая течет в их жилах, они отлично одни справятся со всем делом. На австрийцев много рассчитывать нельзя, пруссаки скоро устанут и истощатся, а принцы останутся во Франции, подкрепленные сознанием правоты своего дела и поддерживаемые партией, которая возьмет вверх, если только все будут вести себя, как следует быть». Екатерина полагала, что разбить революционеров будет нетрудно. Достаточно будет занять хотя бы две-три деревушки, и тотчас же со всех концов Франции к ним явятся сторонники, а в стране начнется восстание против притеснителей. Свои мысли по этому вопросу Екатерина изложила в пространной собственноручной записке. Записка эта начинается со следующих знаменательных положений: «Дело французского короля есть дело всех королей. Европа заинтересована в том, чтобы Франция вновь заняла место, подобающее великой державе». Далее идут соображения о военных действиях против французов. «В настоящее время корпус в 10 000 человек был бы достаточен, чтобы пройти Францию с одного конца до другого. Чтобы его получить, довольно полумиллиона. Столь скромную сумму можно было бы найти в Генуе. Франция со временем уплатила бы этот долг. В первую минуту иностранные войска, по-видимому, будут более подходящими, чем французские уроженцы, – говорится далее, – однако многочисленные французские дворяне, с мечом в руке, объединенные в один отряд, действуя для освобождения короля и королевства, притесняемого, ограбленного и разоряемого тиранами и разбойниками, явились бы теми, на которых можно было бы возлагать большие надежды… При виде большого количества заслуживающих уважения лиц, бежавших из Франции за последние три года и расселившихся в соседних странах, кажется, что они только и ждут момента, чтобы объединиться для спасения своей родины. Неужели принцы королевской крови, сопровождаемые ими и сами исполненные духом доблести своих предков, поручив командование тому принцу, который один мог бы соединить разделенные различными мнениями умы, встретили бы препятствия, с которыми они не могли бы справиться?» Словом, участие эмигрантов в предполагаемом походе является в глазах Екатерины главным залогом успеха. Целью же похода должно быть спасение королевской семьи из рук парижской черни, а затем восстановление королевской власти, однако лишь в тех пределах, которые соответствуют современным потребностям нации. Тут Екатерина высказывает несколько мыслей, в которых слышится как бы слабый отголосок чего-то прежнего, давнишнего, эпохи Наказа и увлечения Монтескье. Она говорит о том, что повсюду раздается «крик свободы», и прибавляет, что этот крик может быть удовлетворен хорошими и мудрыми законами. Что же касается королевской власти, то при рассмотрении вопроса о том, что следует приобрести и в чем уступить, она советует руководствоваться велениями осторожности, но отнюдь не слабости, придерживаясь золотой середины и соединяя умеренность с мерами строгости. В основу будущего государственного порядка могли бы быть положены пожелания, выраженные в наказах, данных депутатам при выборах в Генеральные Штаты. Особенно настаивает Екатерина на восстановлении старых французских парламентов, хотя и ограничивающих до некоторой степени королевскую власть, но тесно сросшихся со всем монархическим строем и имеющих многочисленных приверженцев в стране. Она советует также отнестись милостиво ко всем тем, кто добровольно подчинится новой власти, и предать забвению все их прошлое. Насколько императрица терпимо относится к требованию свободы, настолько пагубным она считает стремление к равенству. Она полагает, что сословные различия не только должны быть сохранены во всей строгости, но сопровождаться и соответственными внешними проявлениями: в одежде, украшениях и т. п. Таким образом, Екатерина в кратких чертах набрасывает картину того, каким ей рисуется будущий строй Франции.

Открытие Генеральных штатов. Художник О. Кудер

Ко времени составления этой записки Екатерина уже успела ближе присмотреться к эмигрантам, ознакомиться с их слабостями и недостатками. Недаром она упоминает о легкомыслии и болтливости французов, о том, что даже среди самых благонамеренных трудно найти двух, которые были бы одного и того же мнения. Она считает необходимым принять известные меры, «чтобы деньги и войска были использованы по назначению, т. е. для восстановления монархии и поддержания римско-католической религии, а не для каких-либо других целей». «Поэтому было бы не бесполезно, – пишет она, – условиться об известных пунктах и даже заключить об этом конвенцию с принцами-эмигрантами»; и это место в подлиннике подчеркнуто красными чернилами. Дальнейшие события показали, что опасения. Екатерины в этом отношении были не напрасны. «Мысли могут быть несовершенны, – так заканчивает императрица свою записку, – но они обусловлены желанием весьма совершенным видеть торжество доброго и правого дела».

Этот документ ясно показывает, насколько расходились взгляды императрицы со взглядами участников коалиции. Но так как в действительности распоряжение всем делом находилось именно в их руках, то в конце концов одержала верх австро-прусская точка зрения. Прусский король был более склонен допустить эмигрантов к деятельному участию в военных действиях; австрийцы же относились к этому совершенно отрицательно. Благодаря поддержке русского посла в Вене, получившего соответственные инструкции от императрицы, удалось наконец устранить возражения австрийского двора и добиться согласия союзников на то, чтобы эмигранты приняли участие в походе. Маршал Булье настаивал, чтобы отряды эмигрантов находились в авангарде войск, предназначенных для вторжения во Францию, но это требование было категорически отклонено. Признано было даже нежелательным, чтобы все эмигранты были объединены в одну самостоятельную воинскую часть, их разбили на три отряда и распределили эти отряды между тремя отдельными армиями, состоявшими под начальством австрийских и прусских генералов.

Оказывая всяческое содействие принцам, делу которых она искренно сочувствовала, Екатерина, однако, не предавалась никаким иллюзиям на их счет и отнюдь не допускала, чтобы они сами или лица, их окружающие, злоупотребляли ее расположением. Еще в начале января 1792 г. она весьма определенно высказалась по этому вопросу в письме на имя графа Румянцева. «Возвращаясь к делам принцев, – писала она, – я должна вам объявить, для передачи им, мои намерения по поводу новых денежных просьб, с которыми они ко мне обратились. Деньги, которые я им ссудила, составляют довольно значительную сумму. Я им обещала, что в свое время дам еще, и я конечно сдержу свое слово, но я не могу об этом говорить до заключения мира[45] и до наступления момента, когда все будет готово и устроено, чтобы они могли действовать. В это время, по заключении мира с турками, курс рубля поднимется, и вследствие этого получится более значительная сумма, чем в настоящий момент, которую к тому же тогда можно будет употребить с большей пользой. Но я с огорчением усмотрела, что г. де Калонн позволяет себе совершать предосудительные поступки, которые могут меня компрометировать. Я узнала, что, заключая заем в Голландии, он совершенно беспричинно утверждал, что я гарантирую этот заем. Один банкир из Гааги, по имени Боас, к которому между прочим обратились из-за этого займа, пришел справиться у моего посланника в Голландии г. Колычева, правда ли, что я согласилась гарантировать этот заем. Не менее беспричинно г. де Калонн заявил в записке, представленной испанскому двору, что я только и ожидаю открытия навигации, чтобы посадить на суда мои войска вместе с войсками короля шведского и послать их на помощь принцам. Я никогда ни прямо, ни косвенно не давала обещаний относительно подобной посылки, и я не могу не найти весьма неуместным, что мне приписывают намерения, о которых я никогда не заявляла… Мне кажется, что я дала достаточно подлинных доказательств своей доброй воли, чтобы можно было ими удовольствоваться и ожидать дальнейших доказательств без того, чтобы их разглашать раньше, чем обстоятельства сложатся так, чтобы я могла принять соответственное решение. Вы дадите понять г. де Калонну сдержанно и мягко, что надлежит проявлять больше осторожности и осмотрительности во всем, что меня касается, чем он это сделал в этих двух случаях. Вы выскажете то же замечание принцам, но так, чтобы их не разочаровать в тех надеждах, которые они на меня возлагают и которые я, конечно, оправдаю, поскольку это будет в моей власти».

Время оправдать эти надежды теперь наступило: склоняясь на просьбу принцев, представленную прибывшим тем временем в Петербург принцем Нассау-Зигеном, Екатерина решила вновь прийти им на помощь. При этом она признала необходимым сообщить им через графа Румянцева некоторые указания, свидетельствующие о том, что легкомыслие и расточительность принцев начинали ей внушать известные опасения. «Всегда воодушевляемая желанием быть им действительно полезной, – пишет императрица Румянцеву 2/14 июня 1792 г., – я склонилась на их настоятельные просьбы о новой денежной ссуде. Я прилагаю при сем векселями сумму, соответствующую стоимости 250 000 рублей, каковую вы предоставите в их распоряжение. В письме, которое я поручила принцу Нассау им передать, я не скрыла от них того усилия, которое я сделала, выручая их таким образом в тех обстоятельствах, в которых я сама нахожусь, когда мне самой нужны все мои средства, как для того, чтобы поддержать мои дела в Польше, так и для того, чтобы обеспечить продовольствие того воинского отряда, который я посылаю им на помощь[46]. Я надеюсь, что эти отображения в связи с их собственной рассудительностью побудят их бережно относиться к этим деньгам, так, чтобы они не могли им недоставать при осуществлении какого-либо предприятия, полезного их интересам, которое они, быть может, будут в состоянии задумать и выполнить».

Присланные российской императрицей деньги пришли, действительно, в критическую минуту. Армия принцев, не получая содержания, находилась в самом бедственном положении; поставщики отказывались открывать новые кредиты и настойчиво требовали уплаты по старым счетам. Чтобы уплатить жалование и одновременно удовлетворить кредиторов, полученных средств едва ли бы хватило; принцы и их советники находились в недоумении, не зная, кому отдать предпочтение. Но тут произошло одно обстоятельство, благодаря которому вопрос о способе расходования денег сразу получил разрешение, правда, несколько непредвиденное. Стало известно, что в середине июля во Франкфурте состоится коронация нового императора, и принцы решили, что по политическим соображениям им необходимо присутствовать на этом торжестве, и при этом присутствовать с тем блеском, какой подобает принцам Бурбонского дома. Прибытие их во Франкфурт в то время, когда там съедутся все германские владетельные князья с молодым императором и королем Прусским во главе, могло, по их мнению, иметь такие важные последствия, перед которыми отступали все другие соображения, все другие потребности. Средства, присланные Екатериной, и пошли, главным образом, на то, чтобы обставить эту поездку с надлежащей пышностью. Они дали возможность графу Прованскому, графу д'Артуа и герцогу Конде с сыном и внуком появиться во Франкфурте с многочисленной нарядной свитой в блестящих мундирах, в сопровождении отряда отборных войск.

Торжества избрания императора и его коронации прошли с необыкновенным великолепием и со строгим соблюдением всех феодальных традиций. В последний раз перед съехавшимися со всей Германии зрителями развернулась пышная процессия, знаменующая собою мощь и величие Священной Римской империи.

Коронация сопровождалась целым рядом празднеств, балов и обедов. «Обеды великолепнее всех были у нашего посланника», – с гордостью отмечает граф Комаровский, находившийся в свите графа Румянцева, которому императрицей повелено было присутствовать при священном обряде коронования в качестве ее полномочного министра. Самолюбие принцев было вполне удовлетворено. И король прусский, этот «Агамемнон королей», как его теперь называли, и новый главнокомандующий коалиционными войсками, герцог Брауншвейгский, оказывали им всяческое внимание и относились к ним с отменной любезностью. После коронационных торжеств все главнейшие участники проследовали в Майнц, где еще в течение недели продолжались празднества. Тут же был установлен текст пресловутого манифеста, с которым герцог Брауншвейгский обратился к французам и который, ввиду резкости выражений и совершенно недопустимых угроз, вызвал бурю негодования в Париже и немало способствовал подъему воинственного и антимонархического настроения среди населения Франции. Этот манифест, по словам одного из современников, «дал сто батальонов для защиты отечества». Мнение принцев, поддержанных в данном случае Ферзевом, одержало верх: король через посредство Малле дю Пана предлагал совершенно иную, гораздо более умеренную редакцию. Нужно сказать, что и Екатерина не одобрила этого манифеста. Прочитав его, она сказала Эстерхази знаменательные слова: «Горе стране, которая надеется, что она будет спасена иностранными войсками».

Празднества в Майнце закончились парадом, в котором приняли участие и эмигрантские отряды. Король прусский произнес речь, обещая спасти Людовика XVI; эмигранты кричали: «Да здравствует король, да здравствуют союзники, долой якобинцев!» Вслед за тем у принцев в Бингене состоялся парадный обед в честь прусского короля. А после обеда принцы признались ому, что касса их окончательно истощена и что без его помощи их положение станет совершенно безвыходным. Фридрих Вильгельм смягчился и обещал 800 000 франков, но его министры настояли на том, чтобы эта сумма была выдана не иначе как под гарантию принца Нассау-Зигена. Эта гарантия стоила принцу значительной части его состояния. Этим и ограничились практические результаты поездки принцев на коронацию. По счастью, испанский двор в это же время одолжил принцам миллион франков.

Тем временем герцог Брауншвейгский ближе присмотрелся к эмигрантским войскам и убедился, что, несмотря на их бесспорную храбрость и воодушевление, от этих отрядов, где на одного солдата приходилось по два слуги, едва ли можно ожидать существенной помощи. Положение осложнялось еще тем, что женщинам разрешено было следовать за армией принцев. Коляски с женами, дочерями и любовницами участников похода, повозки с их имуществом обременяли без того уже слишком грузный обоз и тормозили движение войска.

Фридрих Вильгельм II Прусский. Художник А.Д. Требуш

Как мы упоминали, воинские силы эмигрантов были разделены на три отряда. Первый, численностью от 10 до 12 тысяч человек, под начальством маршалов де Брольи и де Кастри, должен был служить резервом предназначенной для вторжения во Францию главной армии, во главе которой стояли главнокомандующий герцог Брауншвейгский и король прусский. Оба брата французского короля должны были находиться при этом отряде. Второй отряд, под начальством герцога Конде, численностью около 5000 человек из состава его армии, должен был охранять среднее и верхнее течение Рейна, согласуя свои действия с действиями австрийской армии принца Эстерхази. Наконец, третий отряд, в составе 4000–5000 человек под начальством герцога Бурбонского, входил в состав армии курфюрста Саксонского, расположенной в Австрийских Нидерландах.

Как второй, так и третий отряд оставались совершенно в стороне от военных действий. Отряду герцога Конде приказано было переправиться на правый берег Рейна, где он и оставался в продолжение большей части кампании. Отряд герцога Бурбонского ограничился отступлением к Льежу, оттуда к Брюсселю и дальше вглубь страны. Только так называемая армия принцев приняла действительное участие в походе. 19 августа союзники перешли французскую границу, и лишь 10 дней спустя, 29 августа 1792 года, эмигранты, с принцами во главе, с тяжелым чувством, как свидетельствует один из участников этого похода, Шатобриан, в арьергарде неприятельской армии вступили на родную землю. Тут их ожидало полное разочарование. Они думали, что их встретят как избавителей, и уверяли в этом союзников. В действительности, население относилось к ним далеко не дружелюбно, а в некоторых случаях даже явно враждебно. Немало озлобления вызвала попытка Калонна тут же установить сбор податей с населения занятых местностей; сбор этот, на который рассчитывали, чтобы получить необходимые для содержания армии средства, к тому же почти ничего не дал. Особенно же возмущало печатание и распространение фальшивых бумажных денег, при помощи которых эмигранты надеялись подорвать денежную систему, установленную Национальным собранием. Несмотря, однако, на то что надежды эмигрантов на восторженный прием со стороны населения далеко не оправдались, они все же были уверены в скорой победе. Ожидалось, что не позже 24 сентября герцог Брауншвейгский будет под Парижем. С французским главнокомандующим генералом Дюмурье пытались завязать тайные сношения с целью обеспечить спасение королевской семьи в случае отступления французской армии к Парижу; была даже сделана попытка убедить его взять на себя роль восстановителя французского престола[47]. «Я не вижу предела тем наградам, которые Дюмурье мог бы в таком случае выговорить как для себя, так и для своих сообщников», – писал маркиз де Бретель.

Принцы считали, что теперь наступил момент, для того чтобы провозгласить графа Прованского регентом. Король прусский и герцог Брауншвейгский относились к этой мысли сочувственно, австрийцы не протестовали, от Людовика XVI, с которым удалось снестись, было получено согласие. Но тут вновь ярко обнаружилась та рознь, которая так часто препятствовала успехам эмигрантской политики: протест был заявлен не кем иным, как уполномоченным французского короля, маркизом де Бретелем, опасавшимся, по-видимому, что возвышение герцога Прованского приведет к умалению его влияния. Он сумел восстановить против этого проекта австрийцев, и проект этот пришлось оставить. Одновременно маркиз де Бретель воспользовался этим случаем, чтобы свести счеты со своим давнишним соперником Калонном; он потребовал его удаления, и принцы не захотели защищать своего первого министра. Калонн, окончательно выдохшийся и всем надоевший своим непомерным самомнением, должен был покинуть главную квартиру принцев в тот момент, когда, казалось, все его мечты были так близки к осуществлению; он уехал в Англию.

Тем временем военные действия шли своим чередом. Верден сдался союзникам; началась осада Тионвиля. К участию в осаде были привлечены и эмигрантские отряды. Однако это предприятие не удалось довести до конца. 20 сентября, ровно через месяц после вступления коалиционных войск во Францию, пресловутая канонада при Вальми положила конец походу. Ничто не предвещало подобного исхода, и неожиданное решение герцога Брауншвейгского отступить после столь незначительного столкновения с неприятелем – всего 200 убитых на стороне союзников и около 300 на стороне французов – казалось настолько непонятным, что современники стали доискиваться особых, скрытых причин, объясняющих этот странный поступок.

Карл Вильгельм Фердинанд Брауншвейгский. Художники И.Г. Шредер и И.К. Шварц

Герцог Карл-Вильгельм-Фердинанд Брауншвейгский, родной племянник Фридриха Великого, один из героев Семилетней войны, был масоном и, насколько известно, был посвящен в одну из высших степеней шотландского масонства. Масонские ложи в Париже запретили ему продолжать наступление, и он принужден был им повиноваться – вот одно из объяснений, которое тогда же было пущено в ход. Говорили также о каком-то грандиозном подкупе, причем ставили это дело в связь с таинственным исчезновением французских коронных бриллиантов[48]. Однако, если ближе присмотреться ко всей совокупности условий, в которых совершался этот поход, то можно найти достаточно причин, объясняющих столь неудачный конец и помимо всяких закулисных влияний. Несогласие между австрийцами и пруссаками, нежелание и тех и других слишком углубляться во Францию из боязни упустить что-либо в Польше, куда в это время уже были введены русские войска, недовольство главнокомандующего, герцога Брауншвейгского, постоянным вмешательством прусского короля в его распоряжения – вот одна из причин. К этому присоединилась еще ужасная погода, проливные, не прекращавшиеся в течение нескольких недель дожди, испортившие все дороги и крайне затруднявшие продвижение армии. От сырости, от плохого питания в войсках появилась дизентерия. Все это делает до некоторой степени понятным решение герцога Брауншвейгского временно, ввиду наступающей глухой осени, прекратить военные действия и отвести войска на зимние квартиры.

В Петербурге весть о плачевном исходе экспедиции союзников произвела самое удручающее впечатление. Екатерина была возмущена: «Какое безобразие, и как осрамился этот герцог Брауншвейгский[49]. Эта вшивая Шампань станет плодородной от всего навоза, который они там оставили. Боже мой, Боже мой! Как оба двоюродных брата[50] плохо повели свои дела и дела других».

«Отсюда и с сегодняшнего дня начинается новая эпоха мировой истории», – провозгласил молодой Гете вечером на бивуаке после сражения при Вальми. Новая эпоха начиналась и для эмигрантов: эпоха окончательного рассеяния, эпоха беженского существования со всеми его горестями и невзгодами. В ночь на 1 октября был дан приказ к отступлению; это отступление скоро перешло в беспорядочное бегство. Дожди, осенние, холодные, пронизывающие дожди все не прекращались; люди и лошади вязли в мокрой, липкой грязи. Размокшие дороги были запружены повозками с больными и ранеными, с женщинами и детьми. Дизентерия усиливалась; мертвых и умирающих приходилось бросать в пути. Ничего не было предусмотрено на случай отступления; продовольствия не было; солдаты по дороге грабили и жгли селения. Положение эмигрантов было отчаянным; на них все срывали свою злобу: пруссаки отбирали у них последние пожитки, местные крестьяне безжалостно избивали отставших, республиканская кавалерия, по пятам преследовавшая отступавших, никому не давала пощады. А ко всем лишениям и страданиям присоединялось еще горькое сознание, что дело проиграно, сознание жестокого внезапного крушения всех надежд, казавшихся столь близкими к осуществлению. Это отступление из Шампани навсегда осталось для эмигрантов одним из самых ужасных, самых кошмарных воспоминаний. Бедствия их не прекратились с переходом германской границы. Французские республиканские армии со всех сторон переходили в наступление.

Австрийские Нидерланды, прирейнские области, Савойя, все прилегающие к Франции местности, где расположились эмигранты, подверглись нашествию французских войск и были постепенно ими заняты. Отовсюду эмигрантам приходится спешно бежать, и беспорядочный поток их все усиливается.

Сражение при Вальми. Художник О. Верне

Даже граф Н.П. Румянцев принужден скрыться из Кобленца, спасаясь от нападения разъяренной толпы. Граф Прованский и граф д'Артуа также спасаются бегством. В Трире кредиторы налагают арест на их имущество. В Маастрихте графа д'Артуа по требованию кредиторов заключают в долговую тюрьму, и только через несколько дней, благодаря усилиям его сторонников, удается его оттуда освободить. Наконец, оба брата после различных злоключений находят временное убежище в городке Гамм, в Вестфалии. Содержать свою армию, у них, конечно, средств больше нет. В конце ноября они с болью в сердце отдают приказ ее распустить. «Роспуск был произведен с такой поспешностью и в таком беспорядке, которые никогда не изгладятся из моей памяти», – пишет один из участников этих событий. Отряд, находившийся под командой герцога Бурбонского, также был распущен.

«В одно прекрасное утро трубач протрубил сбор, – рассказывает в своих воспоминаниях один из офицеров этой армии, граф де Нейи, бывший в то время восторженным 20-летним юношей, – и исполняющий должность нашего командира, барон Вернекур, прочел нам приказ, в котором наши принцы объявляли о грустной необходимости расстаться с нами и нас распустить. Они благодарили нас в самых трогательных выражениях за нашу преданность и наше усердие, выражая надежду, что когда-нибудь Провидение даст им возможность нас отблагодарить. Мы заливались слезами, и я смею утверждать, что в эту минуту всякий из нас думал только о наших обожаемых принцах, вовсе не заботясь о том, что с нами самими дальше будет. Каждому из нас выдали по 15 франков серебром и не помню сколько ассигнациями. Нам оставили наших лошадей и наше оружие. То, что происходило, напоминало Вавилонское столпотворение: мы все говорили зараз, не слушая друг друга и строя бессмысленные планы, и среди всего этого каждый в отдельности принимал свое решение».

Все понемногу разбрелись в разные стороны. Многие через Голландию переправились в Англию, многие поселились в Германии, – Гамбург в особенности стал центром французской эмиграции; кое-кто направился в Россию; некоторые поступили на службу в германские или австрийские войска, отказались от своей национальности и стали сражаться в рядах чужих армий против своего отечества. Другие, наоборот, вернулись во Францию, частью тайком под вымышленными именами, частью открыто, исходатайствовав разрешение служить в республиканских войсках. Наконец, значительная часть присоединилась к армии герцога Конде, последнему остатку эмигрантских войск, которая хотя и с большими трудностями, но все же пока она продолжала существовать. В это время армия герцога Конде была расположена в Биллингене, небольшом горном местечке, в Шварцвальде. Герцог Конде в течение всего похода содержал ее из своих собственных средств, тратя на это свои последние деньги. Но теперь средства были на исходе, и он счел долгом предупредить своих соратников, что если обращения его и принцев к дружественным державам не увенчаются успехом, он принужден будет прекратить уплату содержания.

Между тем политическая обстановка складывалась для эмигрантов крайне неблагоприятно: они служили козлом отпущения за все неудачи: это они вовлекли союзников в эту злосчастную кампанию; это они уверяли, что поход на Париж не представит никаких затруднений. Даже те из государственных деятелей, которые раньше склонны были их поддерживать, теперь от них отвернулись. «Они являются причиной наших ошибок, наших несчастий, наших затруднений; в них заключается главное препятствие; нужно во что бы то ни стало их удалить и от них отгородиться, – пишет испытанный друг роялистов, советник Марии-Антуанетты, бывший австрийский посол во Франции, Мерси д'Аржанто, – нужно отказаться от безумной мысли поработить целый народ и силою подчинить 24 миллиона людей; нужно, наконец, оставить контрреволюцию и эмигрантов, а пока также и проект восстановления монархии во Франции». В таком же смысле высказывался и австрийский вице-канцлер граф Кобенцль. «Ввиду того что цели войны не имеют больше никакого отношения к предположениям эмигрантов, остается только от них избавиться», – пишет он. С наиболее откровенным цинизмом обсуждает вопрос об эмигрантах барон Тугут, новое восходящее светило австрийской дипломатии, в официальном письме на имя министра иностранных дел. «Принимая во внимание, как мало пользы они принесли и как мало можно ожидать от них в будущем, – заявляет он, – можно считать, что в этом отношении всякий дальнейший расход на их содержание, будь он даже самым незначительным, очевидно был бы нецелесообразным… Они дошли до такого обнищания, что они даже не в состоянии будут исполнить приказ о роспуске. Они станут укрываться в лесах, будут грабить на больших дорогах, и если попытаться их изгнать сплою оружия, то, ввиду отказа соседних государств допустить их к себе, придется в конце концов всех их истребить… Так как, по-видимому, однако, желательно избежать столь неприятных крайностей, – продолжает человеколюбивый барон, – я могу лишь представить на благоусмотрение вашего превосходительства, не окажется ли возможным войти в соглашение с прусским двором, чтобы в настоящий момент, с соблюдением самой точной и самой строгой экономии, еще раз удовлетворить наиболее настоятельные нужды эмигрантов, составляющих бывшую королевскую армию, пока не будет установлен какой-либо план, для того чтобы очистить от них владения Его Величества».

Таково было отношение к эмигрантам их бывших союзников. В довершение всего австрийский император потребовал, чтобы и герцог Конде расформировал свой отряд. Но герцог, еще не потерявший надежды найти какой-нибудь выход из создавшегося положения, отказался исполнить это требование. Когда же австрийский генерал пригрозил, что он при таких обстоятельствах будет принужден разоружить весь отряд, Конде с большим достоинством ответил, что разоружить французских дворян не так-то легко и что в таком случае генералу придется перестрелять их всех до одного. Австрийцы не решились настаивать.

В этот критический момент, когда все, казалось, отвернулись от эмигрантов, их выручила из беды императрица Екатерина. На обращение герцога Конде, в котором, описывая отчаянное положение своих воинов, он просил предоставить им убежище в ее владениях, императрица ответила весьма милостивым письмом. Письмо это было доставлено герцогу Конде молодым французским эмигрантом, с отличием служившим в русских войсках, герцогом Арманом Эммануилом Ришелье[51]. «В один из декабрьских вечеров 1792 года у ворот постоялого двора, служившего штаб-квартирою герцога Конде, остановилась повозка, и из нее вышел молодой человек с приятным лицом, одетый в шубу и изъяснявшийся с сопровождавшими его лицами на непонятном языке.

Портрет 5-го герцога Ришелье. Художник Т. Лоуренс

Он вошел во двор, а вслед за ним втащили два тяжелых бочонка, – говорили, что они полны золотом». Так описывает один из современников прибытие Ришелье.

Екатерина предлагала герцогу Конде поселиться со всем его войском на берегах Азовского моря, где для этой цели был бы отведен участок в 630 000 десятин. Эмигранты в количестве около 6000 человек должны были составить две военных колонии, из которых каждая образует пехотный полк. Все поселенцы получают земельный надел соответственно своему чину; наименьший надел, для рядовых, составляет 30 десятин, каждому рядовому предоставляется по 2 лошади, по 2 коровы и по 6 овец, офицерам, соответственно, больше, а, кроме того, деньгами по 1 рублю на десятину на первоначальное обзаведение. В течение первых двух лет все будут получать жалованье полностью, какое полагается в русских пехотных полках, а также пищевое довольствие и фураж; по прошествии двух лет довольствие и фураж отменяются, а жалованье выдается в половинном размере, за исключением походов, когда жалованье выдается полностью. Все французские дворяне будут пользоваться правами и преимуществами российского дворянства. Отдельные особо выдающиеся лица могут, по рекомендации герцога Конде, быть приняты на русскую государственную службу. Для воспитания детей эмигрантов предоставляется «на вечные времена» 200 бесплатных вакансий в Черноморском кадетском корпусе. Эмигранты будут пользоваться свободой вероисповедания: для удовлетворения их духовных нужд будут построены 2 церкви и несколько часовен и будет назначен католический епископ, подчиненный архиепископу Могилевскому. Таков в общих чертах проект водворения в Южной России французских эмигрантов, составленный по поручению Екатерины тем же Ришелье и удостоившийся одобрения императрицы. Что касается самого Конде, то ему был обещан прием, «соответствующий его рангу и рождению». «Отлагая принятие всяких мер в этом отношении до времени приезда герцога Конде в Россию, Ее Императорское Величество, – говорится в переданной герцогу записке, – с удовольствием заранее заявляет, что герцог и его семья будут приняты в России на таких основаниях, которые поставят их выше не только всех подданных императрицы, но также всех иностранцев, находящихся на русской службе, какого бы происхождения они ни были и какими бы отличиями ни пользовались». Помимо письма, Ришелье, по поручению императрицы, вручил герцогу Конде 60 000 червонцев на содержание отряда до отправления в путь, а также на путевые расходы до Волыни, где эмигранты должны были быть снабжены полным обмундированием и воинским снаряжением.

Некоторые писатели, старающиеся умалить значение помощи, оказанной Екатериной французским эмигрантам, указывают на то, что, предлагая им убежище в России, императрица руководствовалась отнюдь не исключительно побуждениями бескорыстного человеколюбия. Эти указания, несомненно, справедливы. Вторая половина XVIII века была у нас эпохой увлечения колонизационными планами: правительство стремилось заселять иностранными колонистами южные пустынные окраины. Вспомним сербские колонии при Елизавете Петровне, вспомним переселение меннонитов и других немецких колонистов уже при Екатерине II. Очевидно, и в данном случае ей рисовалось нечто подобное; она находила желательным направить в новоприобретенный Новороссийский край группу культурных поселенцев, спаянных подчинением признанному ими вождю[52]. Но в отношении самих эмигрантов все это отнюдь не меняет существа сделанного им предложения. Нельзя не признать, что проект поселения их в России был разработан на весьма широких и щедрых началах и открывал перед ними возможность вполне обеспеченного существования, притом в такой момент, когда они имели полное основание опасаться за свою дальнейшую судьбу.

Ни герцогу Конде, который, впрочем, сам возбудил этот вопрос, ни его воинам мысль переселиться куда-то в совершенно неведомые края не казалась, однако, особенно заманчивой; они не хотели еще отказаться от надежды тем или иным путем сохраниться в виде отдельной боевой единицы и в качестве таковой принять участие в войне за восстановление французской монархии. Предложение российской императрицы они рассматривали как последний якорь спасения, дающий им уверенность, что и в случае крушения всех других надежд они все же на что-то могут рассчитывать. Присланные же императрицей 60 000 червонцев давали возможность продержаться до окончательного выяснения вопроса о их дальнейшей судьбе.

Екатерина, со своей стороны, понимая точку зрения герцога Конде, разрешила ему использовать все эти деньги на содержание отряда, в случае если бы мысль о переселении в Россию не осуществилась. Герцог, чувствуя благодаря этому более твердую почву под ногами, возобновил свои ходатайства перед австрийским императором, чтобы его войско было принято на иждивение австрийского правительства. В конце концов, эти ходатайства увенчались успехом: Франц II отменил приказ о расформировании армии герцога Конде и дал свое согласие на то, чтобы она вошла в виде отдельного самостоятельного отряда в состав австрийских войск. Герцог Конде был в восторге. «Итак, дьявол не всегда сторожит у двери бедняка», – писал он одному из своих сторонников. По странной случайности, Конде был подчинен австрийскому генералу Вурмзеру, который когда-то во время Семилетней войны служил во французских войсках в чине подполковника под начальством самого же Конде.

Дагоберт Зигмунд граф фон Вурмзер. Гравюра XVIII в.

Нужно сказать, что, если бы не помощь русской императрицы, Конде, конечно, был бы не в состоянии продержаться до окончания переговоров с австрийцами, и войско его по необходимости распалось бы. Таким образом, и в данном случае вмешательство Екатерины сыграло весьма крупную роль в судьбах французской эмиграции.

Пережитые несчастья не сблизили между собою главарей эмиграции, не прекратили взаимных счетов. Граф д'Артуа из маленького провинциального вестфальского городка Гамм, где он принужден был поселиться, не без зависти наблюдал за деятельностью герцога Конде, по-прежнему окруженного своим войском. Узнав, что ему удалось добиться согласия императора принять содержание его отряда на счет Австрии, граф д'Артуа написал своему другу, графу де Бодрелю, письмо, некоторые выражения которого проливают яркий свет на истинный характер отношений между обоими принцами. «Я действительно очень рад, – пишет д'Артуа, – что корпус г. герцога Конде будет оплачен, сохранен и употреблен в дело. Но скажи Жюлю от меня, что я слишком хорошо знаю герцога Конде, чтобы его не опасаться, и что он должен присмотреть за тем, чтобы его не сделали независимым от нас». Жюль – это герцог Полиньяк, представитель принцев в Вене. С ним в это время там уже совершенно перестали считаться и даже больше не принимали его при дворе. К тому же он находился в крайне затруднительном положении и еле сводил концы с концами. Подобное требование графа д'Артуа показывает только, как мало он отдавал себе отчета в происшедшем изменении всей политической обстановки. Говорить о какой-либо зависимости Конде от него было теперь уже просто смешно: Конде был в данный момент единственным из главарей эмиграции, в руках которого была реальная сила – войско, которое его признавало, ему повиновалось и за ним шло; а у графа д'Артуа не было ничего, кроме остатков прежнего обаяния, которые он к тому же успел в значительной мере растратить.