Чтобы по-настоящему понять город, человека или произведение искусства, нужно узнать его прошлое, историю жизни и развития. Чтобы, исходя из прошлого, постичь настоящее, в каждом новом городе я первым делом обращаюсь к основам, на которых он построен. Естественно, в Рио я перво-наперво отправился на поиски Морро-ду-Каштелу – холма, на котором четыреста лет назад окопались французы, а португальцы после победоносного штурма заложили первый камень нового города. Но все поиски тщетны. Холма больше нет – от него не осталось ни камушка, ни кочки. Его давно уже сровняли с землей, и на том месте, где он когда-то высился, шумят широкие улицы. Удивительный парадокс: старый Рио исчез, а новый вырос на совершенно ином фундаменте, чем город шестнадцатого-семнадцатого столетий. Там, где сейчас проложены асфальтированные дороги, изначально было болото, пересеченное небольшими речушками; жить там было невозможно и даже вредно, и первые поселенцы предпочли обустроиться на холмах. Лишь постепенно удалось отвоевать низину у болота и моря: землю между холмами осушили, речки засыпали или убрали в трубы, а берег расширили за счет насыпи. И тогда холмы, мешавшие движению, были попросту уничтожены. Таким образом, за триста лет город полностью перестроили, и почти всё историческое пало жертвой этих поспешных преобразований.

Впрочем, невелика потеря – весь XVI, XVII и большую часть XVIII века столицей Бразилии была Баия, а Рио оставался слишком беден и убог для архитектурных изысков и роскошных дворцов. Когда в начале девятнадцатого столетия здесь обосновался португальский двор, эти гости поневоле толком не могли найти достойного жилья. Так что всё историческое здесь в лучшем случае уходит корнями в колониальную эпоху, и дом, которому сто пятьдесят лет, в Рио, в отличие от Баии, уже считается достойным всяческого почтения. Наиболее полное представление о колониальной эпохе, ее стиле и образе жизни можно получить, прогулявшись по тем немногим улочкам вокруг Альфандеги, которые сохранились в первозданном виде. Улочки эти, типично португальские, прелестны безыскусной простотой. Строения в один-два этажа когда-то, наверное, были ярко размалеваны, но сейчас их единственное украшение – изящно выкованные металлические решетки балконов; в былые времена эти дома считались вполне респектабельными, а сейчас скатились до мелкой розничной торговли. На первом этаже находятся магазины, стоят нараспашку armazéns[106], загроможденные товаром, который хорошо виден с улицы, а пахнет и вовсе за версту: над этими узкими улочками возле порта – последними реликтами колониальной эпохи, – неизбывно висит жирный, теплый дух рыбы, фруктов и овощей. Не нужно великолепных описаний Луиша Эдмундоша, издавшего книгу о Рио времен вице-королей, чтобы представить, какими грязными и вонючими были эти узкие проулки в эпоху, когда вместе с людьми здесь жили животные и о самых примитивных правилах гигиены никто слыхом не слыхивал. Даже немногочисленные общественные здания того времени – дворцы и казармы – построены на скорую руку, дешево, без особого замысла и претензий, и в лучшем случае являют собой убогие слепки с португальских образцов. Любой сентиментальный плач по «старому Рио» – удел горстки стариков, которые, сами того не осознавая, тоскуют по своей юности. В действительности же Рио, избавившись от пережитков прошлого, не изменился к худшему, а может, даже стал лучше. Из всего наследия колониальной эпохи имеет смысл сохранить лишь несколько церквей, в первую очередь чудесные Глория и Сан-Франсиску, а также акведук с его элегантной геометрией, да еще, может, одну-две из этих пестрых улочек – просто на память. Главным же памятником старинной архитектуры по сей день остаются собор и монастырь Сан-Бенту.

Монастырь Сан-Бенту пережил все передряги истории благодаря тому, что весьма предусмотрительно расположился на уединенной вершине; в результате эта постройка, начатая в 1589 году, осталась единственным представительным архитектурным памятником XVI века; при этом не надо забывать: любое сооружение XVI века для Нового Света столь же древнее, как для нас – Парфенон и пирамиды. Монастырь одиноко реет в вышине и, не заслоненный современными высотками, глядит во все стороны – воплощение красоты и спокойствия в этом суматошном, гудящем, пестрящем городе. Это единственное место в Рио, где время словно остановилось, и оголтелая страсть ко всяческим реновациям оказалась тут бессильна. Даже ухабистая дорога, ведущая на гору, не изменилась с тех пор, как триста лет назад по ней взбирались паломники; и с той самой террасы, откуда раньше люди смотрели, как причаливают португальские галеоны и юркие парусные лодки, теперь можно наблюдать гигантские океанские лайнеры, медленно и величественно рассекающие морскую гладь.

Снаружи церковь Сан-Бенту с примыкающим к ней монастырем не поражает ни статью, ни самобытностью. Это крепкое, массивное строение с тяжеловесными круглыми башнями; за счет четырехугольной формы монастырь скорее похож на крепость, и в военное время ему действительно доводилось таковой служить. Проходя сквозь тяжелые резные деревянные двери, ничего особенного не ожидаешь. Но оказавшись внутри, замираешь в восхищении. Только что ты стоял под палящим южным солнцем Рио – и вдруг тебя обволакивает медовое сияние, мягкий, приглушенный свет, напоминающий зарево туманного заката. Ни очертаний, ни форм не разобрать – пространство и силуэты растворяются в светлой дымке. И вдруг ты понимаешь, что сами стены здесь мерцают золотом. Только это не резкий, кричащий и слепящий блеск золоченого металла, а тончайшее – можно даже сказать, тишайшее, – сияние, которым, словно глазурью, облиты колонны и деревянные панели. Благодаря ему все линии, все поверхности мягко и плавно перетекают друг в друга, и в смешении с дневным светом, струящимся из верхних окон, в воздухе возникает свечение, которым широкий, просторный неф подернут, словно прозрачной пеленой.

Постепенно привыкаешь к освещению и начинаешь различать детали. И тут видишь: всё, что в наших соборах сделано из камня, металла или мрамора – резные балюстрады, обшивка стен, декор, – здесь выполнено из местной древесины, покрытой тончайшим слоем золота. Трудно даже сказать, напыление это или краска, но позолота так искусно и филигранно нанесена и так нежно и ненавязчиво повторяет все виньетки и завитки, что пышное барочное убранство, словно по волшебству, кажется невесомым. Не состязаясь с крупнейшими соборами Европы ни в оригинальности, ни в роскошестве, Сан-Бенту уникален другим: благодаря виртуозному, новаторскому преобразованию материи здешние мастера сумели добиться абсолютной гармонии, сотворив этот золотой сумрак, который, увидев, невозможно забыть. Такая же благодатная уравновешенность ощущается и в самом монастыре: в вымощенных плитами просторных коридорах, в тяжелых черных деревянных дверях, в ладно устроенной библиотеке, в тихом дворе; шагая по этим прохладным коридорам, сквозь толстые стены которых не проникает никакой шум и гомон, словно попадаешь в другую эпоху. Ты забываешь, что находишься в южных краях, по ту сторону экватора, под другими звездами, и уже готов поверить, будто попал в какой-нибудь швейцарский или немецкий бенедиктинский монастырь – это пристанище средневековых книжников. И вдруг вид из окна живо напоминает, где ты: под зеленой сенью гор простирается хаотичная застройка современной метрополии, высятся небоскребы и дворцы, гудят запруженные улицы. Вдали расстилается залив, усеянный кораблями и островами, и сверкает тропическое море; здесь, как и всюду в Рио, даже в самых уединенных и обособленных его уголках, ощущается поразительное двуединство города и природы, современного и вневременного.

Этот монастырь да еще один, Санту-Антониу, расположенный на другом холме, – вот и всё, что Рио сохранил из своего прошлого. Это дворянская грамота, подтверждающая старинность и знатность его культуры. Пусть убогие, нищенские пережитки колониальной эпохи и дальше хиреют и уходят в небытие, пусть город продолжает год от года лихорадочно перестраиваться, – но это золотое сияние светит сквозь века.