Все дороги начинаются здесь, на Avenida Rio Branco. Эта улица – гордость города, точнее, когда-то ею была. Лет сорок назад в порыве честолюбия Рио возжелал сравняться с европейскими мегаполисами, а для этого обзавестись собственным бульваром – помпезной улицей в самом сердце города. Поскольку Рио, как и все южные города, мечтал стать Парижем, за образец был взят бульвар Осман, прямую линию которого знаменитый префект широким решительным жестом прочертил поперек клубка старинных улочек. Проект этой великолепной авениды выглядел весьма амбициозно, так как был списан с европейских бульваров и предполагал, что ширина улицы составит тридцать три метра. Бразильцы старшего поколения – коренные cariocas, привыкшие к узким, тенистым колониальным проулкам – качали головами и говорили, что градостроители размахнулись слишком уж широко. Но проект всё же был осуществлен. В начале авениды возвели претенциозный оперный театр в парижском стиле, национальную библиотеку, музей, а также самый роскошный отель своего времени, чтобы сразу обозначить новую улицу как центр духовной и культурной жизни; здания, достигавшие шести этажей в высоту, надменно возвышались над низенькими крышами старых palacios и palacetes. Широкие тротуары украсили наряднейшей черно-белой мозаикой, проезжую часть заасфальтировали, и крупные торговые дома и клубы поспешили построить здесь представительства, оформив фасады по последнему слову архитектурной моды. Улица получилась великолепная, и бразильцы теперь с гордостью могли сказать, что она достойна встать в один ряд со знаменитыми бульварами Европы.

Однако на американском континенте, где всё развивается гораздо стремительнее, мыслить и мерить европейскими мерками чревато: ни к чему хорошему подобная самоуничижительная скромность не приводит. Время и пространство за океаном обладают совершенно другой динамикой. Здесь всё расцветает гораздо быстрее – и быстрее изживает себя. В силу поистине тропического разрастания города и фантастического развития транспорта, авенида Риу-Бранку давно уже стала слишком узкой и тесной: она постоянно запружена вереницами автомобилей, которые еле тащатся, заполнена грохотом, забита людьми, и русло ее со всех сторон теснят дощатые заграждения нескончаемых строек. Пышные здания 1910 года уже утратили былую пышность и спесивость, некогда роскошный отель подлежит сносу, а на его месте планируется воткнуть высотку в тридцать два этажа; шестиэтажные дома либо надстраивают, либо полностью реконструируют, и то, что тридцать лет назад казалось мощным и даже монструозным, сегодня выглядит мелким, архаичным и устаревшим. Опера ютится в тени напирающих многоэтажек и не может толком продемонстрировать свой парижский фасон; художественный музей и библиотека уже не доминируют над остальной застройкой; и, как это было с бульварами Парижа, с берлинской Фридрихштрассе и лондонской Риджент-стрит, дорогие магазинчики начинают уползать от всего этого шума и гама в тихие переулки. Это уже не самая фешенебельная улица города, а проезжая и прохожая трасса, лишенная какого бы то ни было флера и художественного своеобразия; то свойство, которое должно было стать ее визитной карточкой, – помпезность, – безвозвратно утрачено; сегодня она лишь пытается угнаться за временем и никак его не настигнет.

Чтобы соответствовать постоянно нарастающему темпу жизни, городу нужен не один-единственный бульвар, а множество новых, куда более широких улиц; и Рио, не успевая отдышаться, решительно прорубает их могучей рукой. Планы у города поистине грандиозные: он постоянно исторгает из себя все новые и новые проспекты, подминая под них целые кварталы, как локомотив – листок бумаги. Сносятся холмы, идут под нож жилые массивы, в скалах бурятся тоннели, горы обвивают широкие бетонные серпантины. Дальновидное правительство вовремя сообразило, что бессмысленно экономить место и громоздить здания ввысь, если в то же самое время город, как выкипающая вода в кастрюле, расплескивается всё дальше и дальше в стороны. Старинные улицы, такие как Руа Кариока, Катете и Ларанжейрас, ведущие в Тижуку, Ишидору и Мейер, больше тормозят движение, чем способствуют ему, и из новых жилых районов до центра города на машине приходится ехать полчаса, а то и больше. Словом, пространство нужно отвоевывать любой ценой, и сговорчивее, услужливее всего здесь оказывается море. Если отрезать от залива, который простирается на много миль, двести или даже пятьсот метров за счет насыпи, бескрайнему морю от этого убытка не будет, зато городу – сплошная выгода. Так появились огромные набережные, которые теперь обрамляют горизонт; благодаря затейливой окантовке морского пейзажа, украшенного деревьями и расшитого садами, Рио обрел взамен старой романтики новую живописность. Набережные напоминают белые поля книги, окаймляющие печатный текст. Каждая страница этой книги, раскрытой самим господом богом, повествует о новых и новых красотах, и листать ее можно до бесконечности. Благодаря причудливой форме побережья (море вдается в город пятью или шестью бухтами) за каждым поворотом открывается совершенно уникальная панорама. Больше всего Рио походит на расписной веер, на каждой пластине которого – свой рисунок; только полностью раскрыв его, можно увидеть картину целиком.

Проезжая по этим набережным на автомобиле или прогуливаясь пешком – если, конечно, готов шагать часами, – проходишь, по сути, через шесть, семь или восемь абсолютно разных городов. Влево от авениды Риу-Бранку ответвляются улицы, ведущие в порт и в торговую часть города. Здесь пристают огромные океанские лайнеры и отчаливают паромы на острова, здесь пестрит цветами и фруктами красочный рынок; здесь простирается летное поле, на котором прикорнули серебристые ласточки, здесь теснятся доки, арсеналы и казармы военно-морского флота; здесь горделиво высится грандиозный массив новопостроенных министерских зданий: все в современном стиле, каждое – в двенадцать, четырнадцать или шестнадцать этажей. Замысел самый смелый: собрать почти весь управленческий аппарат огромной страны в единый комплекс, который всё еще продолжает достраиваться. Но несмотря на то, что и порт, и деловой центр, и административный квартал здесь на пару тонов ярче, чем в других местах, физиогномика современности одинакова во всех странах мира. Здесь не прочувствовать истинную, индивидуальную красоту Рио – ту, которая заключена не в утилитарной пользе и не в исторической ценности, а в несравненном искусстве гармонично разрешать любые противоречия.

Драгоценная, по ночам унизанная тысячами сияющих жемчужин нитка набережной по-настоящему начинается только после того, как покидаешь авениду; Praça Paris, из которой она вытекает, подобна изысканной застежке этого ожерелья. Название Praça Paris не случайно. Несомненно, французские градостроители, разрабатывая план города, думали о Place de la Concorde и о том, как по ночам ее озаряют круглые электрические фонари. Но эта Praça Paris еще и с видом на бухту, на острова и горы вдалеке; роскошь городского пейзажа сливается с природным изобилием в один незабвенный образ. Между голубым морем и белыми домами тянется широкая полоса зелени, и безмятежное небо распахнуто над кронами парка, по которому мчатся, словно взбесившиеся звери, синие, красные, зеленые, желтые автомобили и автобусы. Однако здесь, в отличие от большинства других улиц, они бегом и воем не отвлекают от созерцания. Взгляду есть на что упасть, есть где отдохнуть: вот оживленная вереница palácios и отелей, вот приволье бухты с белой каемкой Нитероя, с кораблями и паромами, а в вышине над крышами – благородная, белоснежная старая церковь Nossa Senhora da Glória, которая вырисовывается на фоне могучих гор, вздымающихся вдали наподобие гигантского задника.

Поначалу кажется, что первым и единственным взглядом ты охватил всё – всю эту бескрайнюю панораму,– но как мало ты на самом деле увидел и сколько всего еще ждет тебя впереди! После Praça Paris улица сужается и прижимается к морю, превращаясь в Avenida Beiramar, а потом переходит в Praia do Flamengo. Раньше здесь располагались изысканные старинные особняки, со второго или третьего этажа которых можно было сквозь кроны деревьев увидеть море. Но кусок земли, где открывается такой вид и дует такой освежающий бриз, оказался слишком дорогостоящим. Сейчас здесь круто вздымается бетонный строй высоток в одиннадцать-двенадцать этажей, и гигантские пальмы, которые нависали над крышами старых домов, новым едва достают до пояса. Вид на бухту постепенно сужается, потому что на пути горделиво возвышается Пан-ди-Асукар, или Сахарная Голова,– могучий утес, по ночам увенчанный огнями: он охраняет вход в бухту, и каждое судно должно смиренно ему показаться, прежде чем попасть в порт. И снова поворот, и снова изгиб – и ты оказываешься в другой бухте, в Ботафогу. Широкая vista[107] исчезает, и возникает ощущение, будто ты на озере, окруженном горами, причем горы уже не те, которые ты только что наблюдал. Такова одна из ландшафтных тайн Рио – вершины, если смотреть на них с разных сторон, благодаря неровной форме имеют разные силуэты: скала, которая из Ботафогу кажется отвесной, из Фламенгу выглядит покатой; один склон горы порос зеленым лесом, другой представляет собой голый камень, а третий доверху застроен домами; да и сама бухта за счет зигзагообразной формы постоянно меняет очертания. В этом многоликом городе одно и то же море, одни и те же горы, благодаря необозримому разнообразию видов, всегда выглядят по-новому и не перестают изумлять. Вместо того, чтобы из раза в раз узнавать знакомое, здесь постоянно совершаешь новые и новые открытия.

Еще пара улиц – и нежданно-негаданно оказываешься в другой бухте, Praia Vermelha, которая так укромно расположилась в узком проеме между скалами, в стороне от всех жилых районов, что мне понадобилось несколько недель, чтобы ее найти. И вдруг всё снова меняется. Исчезает город, пропадает вид на бухту. Ни роскошных домов, ни машин, ни суеты – только волны, скалы, пляж и тишина. Поневоле возникает чувство, что и дорога, и город тут заканчиваются.

Но на самом деле это лишь очередное начало – одно из множества начал, с которых этот город возникает снова и снова. Всего лишь одна улица и один тоннель через, казалось бы, непроходимые скалы – и ты внезапно оказываешься на пляже Копакабана. Это супер-Ницца, супер-Майами – наверное, самый красивый пляж мира. Звучит невероятно, но за эти пять минут пути от Рио до Рио ты приходишь к совершенно другому морю, где и воздух, и температура разительно отличаются – словно провел в дороге много часов. И по совести говоря, то, что ты видел с пляжа Фламенгу и с авениды Бейрамар – действительно другое море, так как это были воды замкнутой бухты: тоже, конечно, море, но связанное, скованное, обессиленное; оно уже не в силах бушевать и, несмотря на всю свою ширь и даль, не способно толком изобразить ни прилива, ни отлива. А здесь, в Копакабане, в лицо тебе брызжет и хлещет ветром сам Атлантический океан, и ты ясно понимаешь и чувствуешь: на много тысяч миль вперед, до самой Европы и Африки, нет ничего, кроме этих бескрайних вод. Свирепо пенясь, бирюзовый прибой – Посейдонова колесница, запряженная белогривыми конями, – налетает на огромный, вольготный, сияющий пляж. В ушах отдается громовой рев, и валы бьются с такой силой, а дыхание Атлантического гиганта так могуче, что воздух дымится йодом и солью. Он настолько крепок и насыщен озоном, что многие люди, избалованные здешней мягкой, паркой атмосферой, просто не могут жить на этом вечно грохочущем, вечно плещущем побережье. Зато как тут свежо! Всего лишь пять минут езды – и воздух холоднее на четыре-пять градусов. Вот она, одна из сотен тайн этого города, в которые по-настоящему может проникнуть лишь тот, кто прожил здесь достаточно длительное время: от улицы к улице температура ощутимо меняется; в одном и том же квартале на дальней улице может быть жарче, а на ближней – прохладнее, на правой – ветренее, а на левой – тише. Объяснение простое: улицы расположены под разными углами к морскому бризу или, как вариант, от этого бриза их заслоняет выступ горы. Например, так называемый пляж Леме – начало Копакабаны – не очень популярный, фешенебельный и дорогой, хотя разделяет их всего километр и на вид они ничем не отличаются друг от друга. В то же самое время Avenida Atlântica – главная часть Копакабаны – поистине роскошное место. Там и знаменитый отель, и множество кафе с цыганской музыкой (куда же без них), и казино, и широкая набережная; там в ходу собственные (и поэтому не совсем бразильские) обычаи. Только на Копакабане, как на европейских и североамериканских курортах, можно увидеть девушек в брюках и мужчин в одних майках (в других местах появляться в таком виде строго запрещено – могут даже не пустить в автобус). Люди дышат свежим воздухом, сидя на верандах ресторанов и кафе. Кругом ни магазинов, ни грузовиков – этот пляж предназначен только для роскоши, развлечений, спорта, прогулок, ярких красок, телесных и визуальных наслаждений. Своего рода люксовая кабинка при гигантской ванне, которую представляет собой этот огромный пляж, в некоторые дни собирающий до сотни тысяч посетителей – без какой-либо давки. Иногда возникает ощущение, что этот пляж вообще не относится к Рио – скорее напоминает Ниццу, только гораздо грандиознее; он как будто искусственно приделан к этому городу-труженику на радость приезжим и толстосумам, и пройдет немало времени, прежде чем он прирастет к городу по-настоящему, став его органичной частью. Каких-нибудь двадцать лет назад на этом месте стояла лишь горстка скромных домишек, отважившихся забраться в песчаные дюны. Но с тех пор как люди научились получать удовольствие от воздуха, солнца и воды и благодаря автомобилям открыли для себя совершенно иные скорости, здесь с устрашающей быстротой начали расти целые кварталы. В нынешнем Рио на Копакабану ездят так же запросто, как в Вене – в Пратер, а в Париже – в Венсенский лес: а раньше это было целым делом, почти путешествием. Копакабана – если не сердце, то, во всяком случае, легкое, которым Рио дышит. Но при всей красоте этого пляжа есть что-то символичное в том, что, отдыхая здесь, ты сидишь (или стоишь) спиной к Бразилии. Эта авенида – хоть и через весь океан – смотрит в сторону Европы. Она отстроена в современном европейском стиле, подобно тому, как тридцать лет назад строилась авенида Риу-Бранку, и – характерный момент – иностранцы и путешественники селятся на авениде Атлантике гораздо охотнее истинных cariocas, которые ощущают себя здесь скорее в гостях, нежели дома.

И снова поворот – здесь пешеходу пора остановиться, за один день такое расстояние не преодолеть, – и вдруг тебя охватывает чувство, будто ты на волшебных крыльях перенесся в Швейцарию: рядом, всего в паре десятках метров от пляжа, раскинулось озеро Лагоа Родригу-ди-Фрейташ, со всех сторон окруженное горами. На его пологом берегу теснятся виллы, отстроенные с пугающей стремительностью, а над озером несут дозор горы, и по ночам их сказочные темные силуэты отражаются в черном металле его вод. Но на отдых нет времени! Бросьте мимолетный взгляд на это горное озеро посреди мегаполиса, в которое безмятежно глядятся идиллические негритянские хижины; нужно объехать еще один длинный пляж – Ипанему, и другой, Леблон, где и дома, и пальмы на набережной еще совсем юны. И вот наконец дорога вырывается на природный простор, и начинается Avenida Niemeyer, которая, подобно Гран-Корниш на Ривьере, прорублена по горам и сквозь горы; прижимаясь к берегу, который становится всё скалистее и круче, она сурово смотрит с высоты на море, здесь уже более бурное и опасное. А справа – успокоительное зрелище – высятся зеленые холмы, поросшие пальмами и бананами: такова переменчивость местного ландшафта. И вот наконец ты достигаешь Жоа: здесь на холме можно и передохнуть, и полюбоваться видом. Перед тобой простирается бухта с островами и скалами, вздымается панорама далеких гор, и за этими пестрыми декорациями исчезает сам город – ты вырвался на волю, добрался до конца! Но надолго ли это? На год? На десятилетие? Следующий пляж, Praia da Tijuca, уже вовсю нарезают на участки; на побережье, где сейчас засыпается в обувь мягкий белый песок, скоро строем встанут очередные дома – и никто не знает, где Рио однажды закончится, где он действительно остановится.

И снова поворот, и снова другой мир. Машина ползет в гору по крутому серпантину, и четверть часа ты плутаешь в джунглях; жилья здесь, в сущности, нет, разве что ютятся в пальмовых зарослях пара лачуг, в которых живут негры. Ты начинаешь забывать, что всего лишь час покатался по городу,– кажется, будто за это время ты проделал многокилометровый путь. Но вдруг на повороте бросаешь взгляд вниз – и снова перед тобой город! Только выглядит он совсем иначе, потому что открывается с другого ракурса,– и ты одновременно узнаешь и не узнаешь его. Какой бы путь ты ни выбрал – подниматься к Китайской беседке и Столу императора[108] или возвращаться через Тижуку, этот старый аристократический район, застроенный особняками, – перспективы постоянно меняются; на один фотоаппарат ушло десять дюжин пленок, и то удалось заснять лишь самые впечатляющие из здешних видов. И вот ты снова в городе, хотя не понимаешь, с какой стороны пришел и в какую идти. Даже прожив в Рио несколько месяцев, ты всё еще толком тут не ориентируешься; и снова шагаешь невесть куда под сенью городской растительности: под пальмами Do Mangue, или мимо Jardim Botânico, или через сквер на Praça da República. За один или два часа ты обошел не город, а целый мир – и теперь стоишь, хотя ноги уже не держат, среди пестрого хаоса людей и магазинов. Одна из этих южных улиц напоминает марсельскую Канебьер, другая, круто поднимающаяся в гору, – Неаполь; тысячи кофеен, где весело гомонят мужчины, – Барселону или Рим, а кинотеатры с афишами и небоскребы – Нью-Йорк. Ты как будто находишься везде одновременно и по этому уникальному слиянию понимаешь: ты в Рио.