Рано поутру все пассажиры уже толпятся в нетерпении у бортов, вооруженные биноклями и фотоаппаратами; даже те, кто не раз наслаждался этим знаменитым зрелищем, не хотят пропустить прибытие в Рио-де-Жанейро. Пока что, как уже много дней кряду, вокруг сверкает синяя, с металлическим отливом гладь моря – умиротворяющее и в то же время утомительное однообразие. И всё же ясно, что суша где-то близко. Землю чуешь раньше, чем видишь: в воздухе вдруг появляется сыроватая сладость, он нежнее ласкает губы и руки, и ноздри потихоньку начинает щекотать неясный аромат, сотканный в глубине огромных лесов из дыхания растений и цветочного нектара – этот непередаваемый, теплый, паркий и пьянящий дух тропиков, который нагоняет сладкий хмель и истому.

И вот вдали проступает контур: смутно рея в дымке, на пустом небе прорисовываются горы, и по мере приближения судна их очертания становятся четче. Это горный хребет, который, распахнув объятия, баюкает залив Гуанабара – один из крупнейших в мире. Все корабли всех стран мира могли бы поместиться в нем одновременно – так широк и могуч его изгиб, испещренный многочисленными бухтами и мысами; внутри этой гигантской разломленной раковины, словно жемчуг, рассыпаны бесчисленные острова, все разные по форме и цвету. Некоторые кажутся лишь однотонными серыми пятнами в аметистовом море; спины у них настолько голые и гладкие, что издали их можно принять за китов. Некоторые – вытянутые и ребристые, как крокодилы; некоторые застроены домами, некоторые укреплены, как форты, некоторые напоминают плавучие сады с пальмами и газонами. Пока ты увлеченно разглядываешь в бинокль всё это дивное разнообразие, горы словно сходят с плоского задника и обретают объем – и оказывается, что они тоже все разные, каждая со своим характером. Одна гора стоит совершенно нагая, другая щеголяет зеленым нарядом из пальм; та – пустая скала, а эта перехвачена сверкающим поясом домов и садов. Кажется, что природа, словно дерзкая ваятельница, попыталась собрать рядом все земные формы; поэтому народная фантазия дала каждому из этих утесов земные имена: Вдова, Горбун, Собака, Палец Бога, Спящий Гигант, Два Брата. Самая приметная из них – Пан-ди-Асукар, Сахарная Голова, которая внезапно воздвигается перед кораблем во всей крутизне, вставая на пути в порт, подобно статуе Свободы в Нью-Йорке; это древний и незыблемый символ города. Наконец, над всеми здешними скалами и монолитами возвышается вождь этого выводка гигантов, Корковаду, который, благословляя Рио-де-Жанейро, держит над городом громадное распятие (ночью сияющее электрической подсветкой), словно священник – монстранцию над коленопреклоненной паствой.

Когда корабль минует лабиринт островов, появляется город. Но появляется он не внезапно. В отличие от, скажем, Неаполя, Алжира или Марселя, здесь панорама городской застройки не открывается взгляду враз, словно поднимающаяся уступами арена; Рио-де-Жанейро больше похож на веер: он раскрывается здание за зданием, фрагмент за фрагментом, проспект за проспектом, – и именно это делает вход в порт таким захватывающим зрелищем, неизменно приводящим публику в восторг. Каждая из этих заселенных бухточек, сумма которых составляет здешнее побережье, отграничена от соседней горами: подобно ребрам веера, они делят город на пласты и в то же время скрепляют их. Вот появляется дуга побережья, открывается чарующий вид: широкая набережная, на которую накатывают морские валы, дома, виллы, сады; уже можно ясно различить роскошный отель и окруженные лесом виллы, взбирающиеся на холмы, – ан нет! Это только пляж Копакабана – один из самых красивых в мире; недавно отстроенный пригород, но еще не сам город. Нужно обойти Пан-ди-Асукар, Сахарную Голову, которая закрывает обзор, и вот тогда увидишь обступивший бухту город: белоснежные строения теснятся на берегу и рассеиваются в беспорядке по зеленым склонам. Вот недавно высаженные приморские сады, вот взлетно-посадочная полоса, отвоеванная у моря; кажется, корабль скоро причалит, и нетерпение пассажиров наконец-то будет удовлетворено. Но нет! Опять ошибка – это только бухта Ботафого и Фламенго, и кораблю нужно идти дальше, открывать следующую часть этого божественного, ярко раскрашенного веера; нужно миновать морской причал и небольшой островок с готическим дворцом, где император Педру за два дня до свержения, ни о чем не подозревая, давал свой последний бал. И только теперь покажутся башни-новостройки – сплошная вертикальная масса, – только теперь покажутся доки, и только теперь корабль сможет бросить якорь. Наконец-то ты в Южной Америке, в Бразилии, в самом красивом городе мира!

Вход в Рио по воде занимает примерно час – и это совершенно уникальный опыт, который по силе производимого впечатления можно сравнить разве что с прибытием в Нью-Йорк. Но Нью-Йорк приветствует путников суровее и энергичнее: нагромождением белоснежных кубов он напоминает норвежский фьорд. Манхэттен – это мужественный, героический салют, круто вознесшаяся людская воля Америки, сгусток энергии, прорвавшийся в одной точке. Рио-де-Жанейро, напротив, не встает на дыбы – город простирает к страннику мягкие женственные руки, принимает его в широко распахнутые нежные объятия, притягивает к себе на грудь и не без некоторого кокетства позволяет собой любоваться. Здесь всё – гармония; город, море, зелень и горы – всё звучит в унисон и перетекает одно в другое, и даже высотные здания, корабли и пестрые светящиеся вывески не выбиваются из общей картины. Этот лад, эта мера повторяется в новых и новых аккордах. Рио-де-Жанейро, если смотреть с холмов и с моря, – два разных города, но оба гармоничны; раздолье и приволье, всё крепче сливающиеся в единстве; природа, ставшая городом, и город, словно бы созданный природой. И природа эта многозначна и неисчерпаема, великолепна и великодушна; она пленяет с первой встречи, и уже во время прибытия понимаешь, что глаз никогда не устанет любоваться, а разум никогда не пресытится этим необыкновенным городом.

Когда прибываешь сюда на самолете, впечатление не такое длительное, но еще более сумбурное. С воздуха впервые видишь истинные очертания города: как он врезается в охраняющие его горы и растворяется в окружающем ландшафте. Самолет парит над горами, постепенно снижаясь, и вдруг взгляду открывается немыслимый простор залива, который, словно огромная синяя раковина, заключает в себе белую жемчужину Рио. Ты видишь острые, будто ножом прорезанные диагонали avenidas[105], рассекающие городскую застройку, видишь сияющий пляж не шире белой кромки, окаймляющей золотистый апельсин, а дальше – рассыпанную по суше светлую гальку вилл и домов. Всё это прорисовано на фоне двойной синевы: сверху – стальная лазурь неба, снизу – отражающая его вода. И вдруг самолет ложится на крыло, и горы словно исчезают – остается только город с белыми домами, который надвигается на тебя, как сплошная каменная стена; уже видны несущиеся по прибрежным улицам вереницы автомобилей, видны купальщики в море, и ты ощущаешь жизнь, бурлящую внизу, и щуришься от ярких красок, сияющих в лицо. И еще, и опять, и снова – самолет опускается всё ниже и ниже и уже почти касается крыши Сан-Бенту. И вот раздается шорох шасси: ты наконец на земле – на самой прекрасной земле мира.