Бразилия, по площади значительно превосходящая все государства Америки Южной и обгоняющая по этому показателю даже Соединенные Штаты Америки Северной, сегодня один из важнейших, а возможно, даже самый важный стратегический резерв нашего мира. Эта страна богата землями, которые никогда не знали ни бороны, ни плуга и скрывают в недрах руды, минералы и другие сокровища, большая часть которых еще не разработана или даже не открыта. Эта страна способна вместить столько народа, что ближе к истине в оценках может оказаться самый смелый мечтатель, а не занудный статистик: сейчас в стране проживает пятьдесят миллионов человек, и эксперты спорят, хватит ли тут места пятистам, семистам или девятистам миллионам – при нормальной плотности населения; даже сам разброс цифр намекает, какое место может занять Бразилия через столетие или даже пару десятков лет в нашем космосе. Смело можно подписаться под метким высказыванием Джеймса Брайса: «В целом мире не найдется другой такой большой принадлежащей европейской расе страны, чьи недра так же изобиловали бы богатствами для усовершенствования человеческого бытия и созидания любого рода».

В этой стране, по форме похожей на огромную арфу и – любопытное совпадение – силуэтом точно повторяющей очертания самой Южной Америки, есть всё и сразу: горы, побережья, равнины, леса, речные долины, и почти всюду здесь плодородная земля. Климат имеет все оттенки от тропического до субтропического и европейского; воздух тут сырой, а там – сухой, тут пахнет океаном, а там – горами; регионы, где выпадает мало осадков, чередуются с регионами, где осадков в избытке, что создает благоприятные условия для самой разнообразной растительности. Бразилия вмещает – или питает – крупнейшие реки мира: Амазонку и Ла-Плату; ее горы местами напоминают Альпы, а главные вершины, включая Итатиаю, достигают трех тысяч метров и покрыты снегами. Ее водопады, Игуасу и Сети-Кедас, по мощи превосходят куда более знаменитую Ниагару и входят в число крупнейших гидроэнергетических резервов планеты; ее города, такие как Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу, хотя и пребывают еще в процессе фантастического роста, но и сейчас способны по роскоши и красоте конкурировать с европейскими. Разнообразие ландшафтов поражает взгляд, а богатство флоры и фауны вот уже не первое столетие удивляет исследователей: перечень одних только птиц может составить несколько томов, и каждая экспедиция обнаруживает сотни новых видов. Что же сокрыто под землей, какие минералы и руды там залегают, покажет только будущее. Пока можно с уверенностью сказать, что тут в неприкосновенности ждут своего часа крупнейшие в мире запасы железа, которых хватит, чтобы обеспечить весь земной шар на многие столетия вперед, и что в геологическом профиле бразильской империи представлены почти все разновидности руды, камня и растений. Хотя в последние годы немало сделано для разведки и систематизации природных ресурсов, истинная оценка и понимание потенциала страны еще находится в зачаточном состоянии, и перспективы, несомненно, рисуются грандиозные. Поэтому можно вновь и вновь повторять: для нашей истощенной, измученной земли это гигантское государство во всей своей неисчерпаемости и необъятности – одна из величайших надежд, и, возможно, самая оправданная.

Первое впечатление от страны – это ошеломительное буйство природы. Здесь всё пламенеет: солнце, свет, краски. Небо синеет неистово, зелень – сочная и насыщенная, земля – плотная и красная, а перья птиц и крылья бабочек пестрят такими яркими, жгучими, пронзительными оттенками, которых не найдешь в палитре ни у какого художника. Во всем природа достигает апогея: молнии с грохотом разламывают небо, дожди льют рекой, растительность за считаные месяцы превращается в непроходимые зеленые джунгли. Земля, которая веками не обрабатывалась и до сих пор не используется на полную мощность, откликается на любое прикосновение с почти невероятной отдачей. Подумать только, сколько трудов, мучений, ухищрений и хлопот нужно европейскому земледельцу, чтобы возделать сад или поле и вырастить цветы или плоды; в Бразилии же человек имеет дело с природой, которую, напротив, приходится укрощать, чтобы та не разбушевалась сверх меры. Здесь любую поросль нужно не удобрять, а усмирять, иначе она своим буйством задушит человеческие насаждения. Здесь сами по себе, не требуя ухода, рвутся ввысь деревья и кустарники, которые кормят большую часть населения: банан, манго, маниок, ананас. Каждое новое растение, каждая привезенная с другого конца света культура мгновенно приживается в этой девственной почве и начинает плодоносить с невиданной силой.

Эта безудержность и решительность, эта, если можно так выразиться, щедрость, с которой здешняя земля отзывается на любой затеваемый людьми эксперимент, парадоксальным образом не раз ставила под угрозу бразильскую экономику; один кризис перепроизводства следовал за другим – по той лишь причине, что всё здесь получается слишком быстро и легко. Снова и снова – в последний раз уже в XX веке, когда мешки с кофе топили в море, – Бразилия, начав что-то производить, вынуждена сама себя обуздывать, чтобы не производить слишком много. Поэтому ее экономическая история полна неожиданных поворотов и, возможно, даже драматичнее истории политической. Обычно хозяйственный профиль страны четко очерчен с самого начала: каждое государство словно играет на одном определенном инструменте и ритм на протяжении веков существенно не меняется. Одна страна разбивает сады, другая рубит лес и добывает руду, третья занимается животноводством. Масштабы производства могут колебаться, переживая ситуативные подъемы и спады, но общее направление остается прежним. Бразилия же – страна постоянных перемен и крутых виражей. В сущности, каждое столетие порождало уникальный экономический расклад, и каждый акт этой драмы имел название: золото, сахар, кофе, каучук, древесина. Каждые сто, а то и пятьдесят лет Бразилия преподносила миру сюрпризы, раскрывая всё новые и новые аспекты своего богатства.

В самом начале, в XVI веке, была древесина – то самое pau-brasil[81], которое определило экономическую специализацию страны и навеки дало ей имя. Когда корабли впервые причалили к этим берегам, европейцев ждало большое разочарование. Здесь нечего было взять, нечем было поживиться; Бразилия не могла предложить им ничего, кроме природы, которую человек еще не взял в узду. «Nem oiro, nem prata»[82] – этой краткой формулировки из первого отчета о найденной земле хватило, чтобы свести ее коммерческую ценность к нулю. У туземцев, которые с любопытством глазели на удивительных белых существ в одеждах, отбирать было нечего, потому что сами они не имели ничего, кроме кожи да волос. В отличие от Перу или Мексики, в Бразилии не было развитой национальной культуры: здесь не ткали из нитей полотна, не добывали из земных недр руду и не ковали из нее украшения и оружие. Голые каннибалы Terra de Santa Cruz не достигли даже самой примитивной ступени цивилизации: не умели ни обрабатывать землю, ни разводить скот, ни строить жилища. Они собирали и съедали всё, что находили на деревьях и в воде, а как только еда в одной местности кончалась, шли дальше. У кого ничего нет, с того и взять нечего; разочарованные моряки возвращались на родину с пустыми руками, поскольку даже люди здесь не представляли ценности как товар: когда их ловили и обращали в рабство, они выдерживали под плетьми пару недель, а потом падали замертво.

Единственное, что европейцы привезли на родину из первой экспедиции, были разнообразные диковинки: проворные обезьянки и великолепные разноцветные попугаи, которых знатные дамы охотно покупали и держали в клетках. Именно эти экзотические пернатые дали стране ее другое название – Terra dos Papagaios. Лишь в ходе второй экспедиции был обнаружен готовый продукт, ради которого стоило тащиться в такую даль, – красное дерево. Это дерево назвали «бразил» (от brasa – жар, тлеющий уголек), потому что его срез имел красноватый отлив; само по себе оно представляло для покупателей мало интереса, но использовалось в качестве красителя и, поскольку других красителей еще не знали, было весьма востребовано, как и любой другой экзотический товар.

Самостоятельно наладить регулярный экспорт pau-brasil португальское правительство не может: у него слишком много дел. Вся его военно-морская мощь брошена на разграбление сокровищниц индийских правителей, и монополия на древесину представляется на этом фоне делом слишком мелким и в то же время хлопотным. Однако подобная торговля способна приносить прибыль. За квинтал цветной древесины, который в Лиссабоне с учетом всех накладных расходов и рисков стоит полдуката, на рынках Франции или Голландии можно выручить два с половиной – три дуката. Но корона нуждается в быстрых деньгах для воплощения более солидных и амбициозных замыслов, поэтому предпочитает за наличный расчет отдать монополию на древесину одному из богатейших cristãos novos – Фернанду ди Норонье, который вместе с такими же беглыми братьями по вере организует торговлю в Пернамбуку. Однако и под его руководством обороты остаются небольшими: они не могут стимулировать массовую колонизацию и создание крупных факторий. Одного только красителя мало, чтобы запустить процесс заселения этой далекой земли. Если Бразилия хочет стать на мировом рынке крупным игроком, необходимо найти другую, более доходную статью сбыта и переключиться с pau-brasil на что-то ходовое и насущное.

Но такого товара в Бразилии – а точнее, на той узкой полоске побережья, которую колонисты успели освоить, – пока нет. Чтобы эта земля стала плодоносной для европейской экономики, сначала Европа должна ее оплодотворить. Всё, что взойдет и расцветет на здешней благодатной почве, будь то сельскохозяйственные культуры или любая другая продукция, нужно сначала привезти и посадить, и для этого необходим удобритель особого рода – человек. С самых первых дней именно человек – колонист, поселенец – выступает для Бразилии как живительное, плодотворное начало, как самая необходимая из всех необходимостей. Прежде чем Бразилия что-то даст европейцам, они сами должны это ввезти и внедрить. Зато всё в нее вложенное – как силы, так и семена – новая земля потом вернет Старому Свету с тысячекратной прибавкой. В то время как к восточным странам, изобилующим сокровищами, которые можно отнимать, забирать и присваивать, Португалия относится как к объекту завоевания, эта еще совершенно не организованная земля с самого начала ставит перед метрополией другую задачу – заселения и инвестирования.

В порядке эксперимента по посеву и взращиванию в Бразилии чужеземной культуры португальцы привозят из Кабо-Верде сахарный тростник. И этот самый первый опыт с ходу оказывается удачным – бразильская природа всегда с лихвой перевыполняет любую поставленную перед ней задачу. Сахарный тростник – идеальный выбор для пока еще не организованной страны, поскольку разведение этой культуры требует минимальных навыков ручного труда и не нужно никакой специальной подготовки. Стоит посадить тростник в землю, и всходы не заставят себя ждать: стебли толщиной в два больших пальца тут же начнут стремиться ввысь – и так по шесть, а то и по десять раз за год. Когда тростник вырастает, из него самым простым и незамысловатым способом выжимают ценный сок. Для этого стебли помещают между двумя деревянными валиками; двое рабов – бык стоит слишком дорого – приводят в движение некое подобие колесного механизма. Благодаря его неустанному вращению валики сжимаются снова и снова, пока не выдавят из стебля последнюю унцию сиропа. Затем этот липкий белый сок варят и формуют в куски и сахарные головы; отходы производства также находят применение в хозяйстве: отжатые стебли используются как мезга, а листья сжигают и золой удобряют посевы. Впоследствии первоначальный примитивный способ производства многократно совершенствуется; со временем эти небольшие предприятия, engenhos, начинают размещать вдоль ручьев и рек, чтобы вместо человеческой силы использовать силу воды. Но во всех разновидностях производство сахара остается очень простым и при этом чрезвычайно прибыльным делом. Белый сахар, который изготавливают черные рабы, прессуя коричневые стебли с зелеными листьями, с поразительной быстротой превращается в тяжелое желтое золото. Европа, которая во время крестовых походов впервые соприкоснулась с утонченной и рафинированной восточной культурой, теперь испытывает неутолимую потребность, с одной стороны, в острых, душистых пряностях, а с другой – в сладостях и деликатесах. Разбогатев благодаря процветающей торговле, жители Старого Света уже не хотят довольствоваться по-спартански скудной, однообразной пищей и жаждут более изысканных, более тонких гастрономических удовольствий. Тусклой приторности, которую дает мед, им уже недостаточно. Впервые попробовав новый сильный подсластитель, сахар, они с детской настойчивостью требуют всё больше и больше этого лукуллова лакомства. И поскольку пройдет еще три столетия, прежде чем Европа в эпоху континентальных блокад научится получать сахар из родной свеклы, вожделенную сласть везут из экзотических стран, и купцы, уверенные в растущем спросе, готовы заплатить за эту роскошь любую цену. В мгновение ока Бразилия становится важным игроком на мировом рынке. Поскольку примитивное производство почти не требует вложений, земля не стоит ни гроша, всё, что на ней растет, тоже достается даром, а рабы в engenhos – самые дешевые из всех тягловых животных, прибыль стремительно увеличивается и сахарный тростник приносит Бразилии – а точнее, Португалии – колоссальный доход. Производство день ото дня ширится и растет; на протяжении трех столетий ничто не может пошатнуть главенство Бразилии в этой области и ее торговую монополию; объемы экспорта достигают таких масштабов, что в некоторые годы страна экспортирует сахар на три миллиона британских фунтов, то есть на сумму, превышающую весь совокупный экспорт Англии того времени. Только к концу XVIII века прибыль начинает снижаться, так как из-за перепроизводства цена сладкого «белого золота» падает. Как и в случае со всеми прочими колониальными товарами – перцем, чаем, каучуком, – то, что изначально стоило дорого в силу эксклюзивности, в результате избыточного производства становится обыденностью и ширпотребом. Появление свекловичного сахара наносит сложившейся системе последний, сокрушительный удар; но в экономической истории Бразилии «фаза» сахара уже блестяще выполнила свою задачу, и, когда отрасль приходит в упадок, это уже никак не может повредить перестроившейся под другие товары экономике. Благодаря одному хилому стебельку, который первые колонисты привезли из Старого Света, Бразилия три столетия жила припеваючи и достаточно окрепла, чтобы дальше развиваться без этой опоры.

Вскоре к первому экспортному продукту добавляется второй, в некотором роде похожий на предыдущий, поскольку он также служит новому пороку европейцев, в этом случае – курению. Это табак. Еще Колумб заметил, что туземцы что-то курят, а другие мореплаватели привезли эту диковинную привычку на родину. Поначалу европейцам кажется, что жевать, курить и нюхать какую-то бурую траву – обычай варварский. Матросов, которые чавкают, гоняя во рту толстые комья, и сплевывают сквозь зубы грязный коричневый сок, высмеивают и презирают. Тех немногих любителей, которые пускают дым из глиняных трубок, держат за дураков, а в порядочном обществе, особенно при дворе, курение строго-настрого запрещено. Выходит так, что европейцы приобщаются к табаку не ради удовольствия и не в погоне за модой, а из-за страха. В ужасные времена, когда массовые эпидемии охватывают и выкашивают один европейский город за другим, люди, еще ничего не знающие о бациллах, надеются, что постоянное курение защитит их от заражения, так как один яд нейтрализует другой. А когда эпидемии и вместе с ними страх остаются в прошлом, происходит то же самое, что произошло с коньяком, который раньше пили лишь в небольших дозах как лекарство: люди уже привыкли к табаку и он превращается в такую же насущную необходимость, как еда и питье. С каждым годом Европа потребляет всё больше табака, и Бразилия становится крупнейшим поставщиком, удовлетворяющим гигантский спрос: табак здесь дикорастущий, и его листья считаются лучшими по качеству. Табак, как и его собрат, сахар, не требует кропотливого ухода и долгого выращивания. Срывай себе листья с куста, который прекрасно растет сам собой, высушивай, скручивай – и то, что досталось почти даром, при погрузке на корабль превращается в ценный товар.

Сахар, табак и в меньшей степени шоколад – третий объект вожделения новомодного европейского сибаритства – вот три столпа, на которых держится экономика Бразилии вплоть до XVIII века. Когда Европа осваивает прядение хлопка, к ним добавляется еще один, четвертый собрат – algodão. Хлопчатник – исконно американское растение, он издавна рос в лесах Амазонки и в других провинциях, однако бразильские аборигены, в отличие от ацтеков и перуанцев с их более развитой культурой, не умели получать из него пряжу. Во время войны они насаживали хлопковые комочки на стрелы, чтобы поджигать поселения противника, а в Мараньяне – забавно – хлопок использовался в качестве платежного средства. В Европе поначалу еще меньше понимают, что с ним делать; хотя Колумб привозит в Испанию несколько пушистых белых комочков, никому и в голову не может прийти, как много они будут значить для текстильного производства в будущем. В Бразилии же иезуиты, вероятно ознакомившись с отчетами из Мексики, уже в 1549 году узнают, как использовать хлопок, и учат туземцев, живущих в их aldeias, его прясть. Однако оптовая торговля хлопком набирает обороты лишь после изобретения прядильных машин (1770–1773), с которых начинается так называемая промышленная революция. С конца XVIII века Англия, в чьей текстильной отрасли, имеющей мировое значение, заняты более миллиона человек, требует для своего производства всё больше сырья и предлагает всё более высокие цены. Как следствие, хлопок, который ранее рос как придется в бразильских лесах, начинает засеваться систематически. Уже в начале XIX века algodão составляет почти половину всего бразильского экспорта и спасает внешнеторговый баланс страны: резкое падение цен на сахар компенсируется растущим вывозом хлопка – очередной пример своевременного и крайне удачного перепрофилирования, которое типично для экономической истории Бразилии.

Все эти товары – сахар, табак, какао и хлопок – поставляются только в виде сырья, не подвергаясь никакой переработке на родине; пройдет еще немало времени, прежде чем Бразилия достигнет такой степени свободы и зрелости, что сможет организовать и оборудовать собственные перерабатывающие предприятия. Пока что ее роль сводится к посадке, сбору урожая и отгрузке так называемых колониальных товаров – то есть к примитивным процессам, для выполнения которых достаточно только рук. Правда, рук нужно много, и желательно, чтобы они обходились дешево. Поэтому люди становятся самым необходимым сырьевым ресурсом, который эта богатая всеми другими ресурсами страна вынуждена ввозить, причем объемы ввоза постоянно растут; в этом заключается, возможно, главный парадокс ее экономической истории: в любой период Бразилии не хватает главной движущей силы, которую приходится импортировать. В стародавние времена это рабочие руки, в XIX веке – уголь, в XX-м – бензин. Логично, что в первые годы колонисты надеются получить эту движущую силу максимально дешево. Сначала они пытаются поработить местных жителей; но, поскольку те из-за хрупкого сложения оказываются не приспособлены к тяжкому труду, а иезуиты постоянно напоминают о королевских указах по защите коренного населения, с 1549 года начинается массовый ввоз «черной слоновой кости» – рабов из Африки. Tumbeiros[83] – так называют эти ужасные корабли, куда битком набивают закованных в цепи людей, половина из которых за время плавания погибает,– каждый месяц, а потом и каждую неделю доставляют новые и новые партии живого сырья. За три столетия в Бразилии оседает не менее трех миллионов рабов из тех десяти, которых насильно переселяют на новый континент из разоренной и опустошенной Африки; точные цифры (по некоторым оценкам, они могут достигать четырех с половиной миллионов) восстановить уже нельзя, поскольку в 1890 году Руй Барбоза[84] из лучших, как ему кажется, побуждений, желая вырвать эту позорную страницу из истории молодой республики, отдает приказ сжечь все архивные документы, касающиеся ввоза рабов.

Долгое время работорговля в Бразилии считается, может, и не особо уважаемым, зато весьма прибыльным бизнесом; финансируемая из Лондона и Лиссабона, она гарантирует перевозчикам и продавцам стабильную прибыль благодаря постоянно растущему спросу. На первый взгляд кажется, что раб-африканец, за которого на рабовладельческом рынке в Баие просят в среднем от пятидесяти до трехсот мильрейсов, стоит дорого по сравнению с местными рабами, цена за которых колеблется от четырех до семидесяти мильрейсов.

Однако цена крепких сенегальских или гвинейских рабов должна покрывать расходы на транспортировку, компенсировать убытки, понесенные за время плавания, когда пришедший в негодность товар сбрасывается в море, учитывать огромные барыши охотников за рабами, торговцев и капитанов, а также пошлину в три тысячи пятьсот реалов (от трех до трех с половиной мильрейсов), которую христианнейший король Португалии не гнушается взимать за каждого раба на alfandega, таможне, наживаясь на этом сомнительном бизнесе. Несмотря на высокую цену, для плантатора приобретение рабов – такая же насущная хозяйственная необходимость, как покупка мотыги и плуга. Сильный негр, особенно если время от времени его как следует пороть, может работать по двенадцать часов кряду и при этом не получать никакой платы. Кроме того, покупка раба – не разовое капиталовложение, а долгосрочная инвестиция, так как в недолгие часы досуга раб сам приумножает состояние хозяина, плодя детей, которые становятся новыми рабами по умолчанию, то есть уже достаются даром; пара негров, приобретенная в XVI веке, за два или три столетия превращается в целый невольничий клан, который достается в наследство потомкам плантатора. Рабы – это движущая сила, которая необходима для процветания больших фазенд; а поскольку сама земля в этой огромной стране почти ничего не стоит, богатство плантатора определяется числом рабов, подобно тому, как в феодальной России богатство помещиков измерялось по числу «душ», которыми те владели. До второй половины XIX века именно рабы, количество которых постоянно прирастает, остаются основой экономики Бразилии. На их плечах лежит всё бремя колониального производства, а португальцы лишь выполняют функцию чиновников, надзирателей и предпринимателей, чья задача – контролировать и регулировать эту рабочую машину, приводимую в движение миллионами черных рук.

Это резкое разделение на черное и белое, на господ и рабов в основе своей рискованно, и без компенсирующего эффекта внутренней колонизации оно неизбежно оказывало бы на нацию разлагающий эффект. Тем более что огромной стране и так недостает статического равновесия: с самого начала, почти два столетия, вся ее деятельная сила, весь приток людей и свежей крови устремлены на север. В ту эпоху тропическая зона Бразилии, ныне переживающая упадок, представляется миру настоящей сокровищницей; именно там концентрируется ее экономическая мощь до тех пор, пока Европа не удовлетворит первую жгучую потребность в колониальных товарах. Баия, Ресифи, Олинда, Пернамбуку из обычных перевалочных пунктов вырастают в настоящие города и отстраивают соборы и дворцы в то время, когда во внутренней части страны только появляются скромные хижины и деревянные церкви. Здесь постоянно бросают якорь и берут грузы европейские суда, сюда непрерывно завозится черное сырье – рабы, здесь упаковывается и отправляется за океан девять десятых всех колониальных товаров, здесь возникают первые учреждения, а вокруг этих тропических городов, в силу удобства транспортировки, располагаются богатейшие engenhos и плантации. Если европеец в 1600, в 1650, да даже, по сути, в 1700 году произносит слово «Бразилия», он имеет в виду не что иное, как север страны, а именно – полоску побережья с самыми известными портовыми городами, откуда везут сахар, какао, табак и где процветают торговля и бизнес. Никто из европейцев, даже сам король Португалии, в то время не догадывается, что в глубине страны – скрытое от любопытных глаз мореплавателей и купцов высокими горными хребтами – происходит, возможно, менее коммерчески выгодное, но несопоставимо более здоровое развитие. Освоение страны ее коренными жителями – величайшее достижение иезуитов, претворявших свой план в жизнь с планомерной, упрямой тщательностью. Заглядывая на столетия вперед, гораздо дальше, чем королевские сборщики податей и жадные торговцы, которых интересует только быстрая прибыль, они ясно понимали, что в долгосрочной перспективе экономический фундамент нации не может зиждиться на переменчивой конъюнктуре монополистической торговли и на труде привозных илотов; страна, которая хочет развиваться, должна научиться сама обрабатывать землю и прочувствовать ее как собственную. Всё величие этого предприятия можно понять, если взглянуть на него с двух ракурсов: как оно начиналось – буквально из ничего – и чем кончилось, благо результат известен всему миру. Только извечная, проверенная тысячелетиями, самая древняя форма земледелия и скотоводства могла стать основой здоровой национальной экономики; время, когда кочевые племена удалось приучить к этой насущной работе, и знаменует духовно-нравственное начало бразильской нации.

Иезуиты начинают с нуля. Прибыв в страну, Нобрега и Аншиета находят только землю, которую никто не обрабатывает, и коренных жителей, которые понятия не имеют, как это делать; какие бы то ни было связующие, объединяющие начала отсутствуют напрочь. В Бразилии ничего нет, всё нужно привезти из-за моря: каждое сельскохозяйственное животное, каждую корову, каждого теленка, каждую свинью, каждый молоток, каждую пилу, каждый гвоздь, каждую лопату, каждые грабли, да еще в придачу растения и семена. Только после этого можно приступать к обучению и показывать не вышедшим из детства голым существам, как пахать землю и собирать урожай, как строить загоны для скота и ухаживать за животными. Прежде чем обратить этих людей в христианство, иезуиты перво-наперво должны обратить их к земле; прежде чем привить им основы веры, сначала надо привить им волю к труду. То, что издали представлялось иезуитам грандиозным духовным подвижничеством, превращается в кропотливую, утомительную работу, которая требует массу терпения и под силу только людям с железной дисциплиной, всю жизнь посвятившим одной идее: окультурить человека через культивацию земли. Что бы иезуиты ни привозили с собой – книги, лекарства, инструменты, растения, животных, – ничто не оказывало на этот дикий край такого же мощного тонизирующего эффекта, как упорство и энтузиазм горстки миссионеров. Стремительно, как и всё в Бразилии, растут и развиваются молодые поселения, aldeias, и в письмах иезуитов сквозит гордость, когда они рассказывают, как на глазах укрепляется эта связь – связь между землей и людьми – и как из смешения белых и туземцев рождается новая, весьма деятельная человеческая порода. Уже тогда отцы-проповедники считают свою работу успешной: Сан-Паулу, сначала город, а затем и провинция, заселяется, а aldeias распространяются всё дальше и дальше вглубь континента. Но дальнейшее освоение страны не будет развиваться по тихому, мирному и размеренному сценарию, который предначертали иезуиты, – оно пойдет совершенно иначе. История, когда хочет воплотить в жизнь некую идею, любит отклоняться от намеченного человеком плана и идти своим путем – так случается и на этот раз. Иезуиты вывели новую породу оседлых бразильцев и дали им в руки ремесло – обрабатывать землю. Но уже следующее поколение mamelucos, мулатов, в нетерпении рвется за границы, установленные благочестивыми отцами. В их крови живы и кочевая страсть их смуглых предков, и буйная неукротимость первых колонистов. Зачем самим возделывать землю, если можно заставить трудиться других людей – подневольных? Пройдет немного времени, и именно полубразильцы станут худшими врагами коренных бразильцев; сыновья туземцев, чьих отцов иезуиты спасли от рабства, превратятся в самых жестоких работорговцев; и именно в Сан-Паулу, который иезуиты в мечтах видели центром нравственной чистоты и духовного единства, возникнет новый род конкистадоров – paulistas, которые будут злейшими врагами иезуитов и их колонизационных устремлений. Сбиваясь в вооруженные отряды, эти bandeirantes (удивительно напоминающие африканских охотников за рабами) отправляются в entradas по стране; они разоряют деревни и уводят людей в рабство как из джунглей, так и со вспаханных делянок и таким образом воплощают в жизнь – только гораздо быстрее, свирепее и беспощаднее – замысел иезуитов, рассчитывавших планомерно продвигаться во всех направлениях. Некоторые участники этих опустошительных набегов остаются на перекрестках дорог, и в тылу войск возникают поселения и даже целые города, куда паулисты и возвращаются с захваченными рабами, счет которых идет на тысячи. Плодородный юг начинает заселяться людьми и скотом, и в противоположность более вялым и медлительным жителям побережья формируется новый тип vaqueiros, скотоводов, и gaucho: это люди материка, люди, имеющие подлинную родину. Так началась первая крупная внутренняя миграция, оказавшая на всю страну уравновешивающее и объединяющее воздействие: отчасти усилиями иезуитов, отчасти жадностью паулистов. Добро и зло, сойдясь в мнимой борьбе, на самом деле слаженно делают общее дело. В XVII веке земледелие, скотоводство и хлебопашество во внутренних районах страны образуют здоровый противовес быстро расцветающему, но так же быстро вянущему северному региону, благоденствие которого напрямую зависит от колебаний мирового рынка. Всё более осознанным становится желание Бразилии превратиться из поставщика колониальных товаров в страну, которая в состоянии прокормить себя сама, из придатка метрополии – в развивающийся по собственным законам организм.

На пороге восемнадцатого столетия Бразилия уже представляет собой экономически прибыльную колонию, которая становится всё важнее для португальской короны по мере того, как та теряет индийско-африканское царство и азиатские владения одно за другим переходят к голландцам и англичанам. Для Лиссабона прошли золотые времена, когда, по уверениям летописцев, не хватало дня, чтобы подсчитать и записать все таможенные сборы от торговли с Индией. Однако и в XVII веке Бразилия уже перестала быть пассивной статьей португальского бюджета, и давно забыты трудности начального этапа, когда губернатор вымаливал у Лиссабона каждый крузаду, а Нобрега – хоть немного поношенных рубах для своих крестников. Бразильцы – хорошие поставщики, они нагружают португальские корабли ценными товарами, за счет собственной прибыли содержат португальских чиновников, а сборщики пошлин пополняют казну португальского короля значительными суммами. Вместе с тем бразильцы – хорошие покупатели и заказчики: у ряда «сахарных королей» денег и кредита больше, чем у их монарха, и ни одна другая португальская колония не покупает у метрополии столько вин, тканей и книг. Потихоньку Бразилия становится большой и процветающей колонией, при этом она по-прежнему стоит Португалии меньше всего крови, приносит меньше всего неприятностей и требует меньше всего инвестиций. Ни в Баие, ни в Рио-де-Жанейро, ни в Пернамбуку не нужны крупные гарнизоны для поддержания порядка. Население непрерывно растет и, за исключением некоторых небольших волнений, не поднимает хоть сколько-нибудь серьезных восстаний. Здесь не нужно возводить дорогостоящие крепости, как в Индии и Африке, и вливать в экономику государственные средства – эта земля давно уже защищает и обеспечивает себя сама.

Трудно представить колонию более удобную, чем Бразилия: она тихо и неуклонно растет и скромно – если можно так выразиться, без лишнего шума – развивается, и всё это происходит почти незаметно для остального мира. В этой стране, которая тихо и непрерывно разрастается внутрь, а наружу только шлет сахар да табак в больших коричневых тюках, нет ничего, что могло бы разбередить воображение или хотя бы любопытство Европы. Завоевание Мексики, золотые сокровища инков, серебряные рудники Потоси, жемчуга Индийского океана, стычки американских фермеров с краснокожими, схватки с флибустьерами в Карибском море – всё это вдохновляет поэтов и летописцев на романтические повести и разжигает в молодых сердцах неуемную тягу к приключениям. Бразилия же десятилетиями, даже столетиями остается в тени и не привлекает к себе мирового внимания. Однако в конечном итоге именно эта многолетняя закрытость и обособленность стали залогом ее счастья. Спокойному, естественному развитию страны как нельзя лучше способствует то, что ее главные драгоценности – золото и алмазы – до начала XVIII века лежали под землей никем не разведанные. Если бы они были найдены в XVI или XVII веках, великие державы тут же ввязались бы в ожесточенную борьбу за дорогостоящую добычу. Из Перу, Венесуэлы и Чили в страну хлынули бы нескончаемые потоки конкистадоров, и Бразилия превратилась бы в поле боя, на котором схлестнулись бы самые ужасные человеческие страсти – ее бы разорили, растащили, разорвали на куски. Но к 1700 году, когда в Бразилии внезапно обнаруживаются самые крупные по тем временам залежи золота, время авантюристов и конкистадоров, время Вильганьонов, Уолтеров Рэли, Кортесов и Писарро давно миновало – безвозвратно ушла та лихая и доблестная эпоха, когда несколько дерзких авантюристов с четырьмя-пятью кораблями и парой сотен солдат разрушали и захватывали целые страны. К 1700 году Бразилия уже обрела целостность и силу: у нее есть города, крепости, порты и, главное, она уже представляет собой национальную общность, которая с неохотой платит заморскому отечеству налоги и подати и внутри которой есть невидимая армия, готовая биться до последнего человека, если придется отражать иностранное вторжение. Бразилии нужно лишь одно: больше времени и больше людей. В конечном итоге именно самые спокойные и терпеливые всегда одерживают верх.

Обнаружение золота в провинции Минас-Жерайс – не просто внутреннее дело Бразилии и Португалии. Это событие мирового масштаба, оказавшее огромное влияние на всю экономическую конъюнктуру того времени. Как утверждает Вернер Зомбарт, капиталистическое и индустриальное развитие Европы к концу XVIII века застопорилось бы, если бы не мощная стимуляция в виде притока бразильского золота, который хлынул в кровеносные сосуды европейской экономики, заставив ее сердце биться быстрее. Золото, которое Бразилия – эта богом забытая страна – внезапно выбрасывает на рынок, стоит почти немыслимых по тем временам денег. По достоверным оценкам Роберто Симонсена, за полстолетия в одной долине Минас-Жерайс было добыто больше золота, чем во всей Америке вместе взятой вплоть до 1852 года, когда были открыты калифорнийские золотые месторождения. Сокровища Перу и Мексики, в XVI веке повергшие мир в безумие и в один миг удвоившие и утроившие стоимость всех вещей в золотом эквиваленте (что великолепно описал Монтескьё в знаменитом труде «Les Richesses de l’Espagne»[85]), составляют лишь пятую, а может, и десятую часть того, что дает Португалии далекая колония, на которую мир прежде не обращал особого внимания. Именно за счет этого золота – а точнее, за счет quinto, той самой пятой доли, которая по закону отходит королю, – вновь отстраивается разрушенный Лиссабон, в том числе гигантский дворец Мафра; именно за счет этого желтого топлива переживает стремительный взлет английская промышленность; именно за счет этой неожиданной подпитки резко активизируются торговые и деловые связи Европы. На пятьдесят лет Бразилия становится казной Старого Света и самой прибыльной, самой вожделенной колонией, какую только может иметь европейское государство. Иногда даже кажется, что мечты конкистадоров сбылись и найдено легендарное Эльдорадо.

Эпизод с золотом – а это не что иное, как лишь небольшой эпизод в истории Бразилии, – настолько драматичен в своем взлете, развитии и упадке, что лучше всего его представить в виде театральной пьесы, разбив на акты и сцены.

Первый акт разыгрывается незадолго до 1700 года в горной долине Минас-Жерайс, которая тогда еще не была провинцией, а представляла собой безлюдную пустошь без городов и дорог. Однажды из Таубате – небольшого поселка паулистов – на лошадях и мулах выезжают несколько человек и направляются к холмам, среди которых петляет извилистая речушка Вельяс; как и тысячи их предшественников, эти люди движутся в никуда, не имея ни определенного пути, ни ясной цели. Они просто хотят что-то найти и привезти домой – может, рабов, может, скот, а может, драгоценный металл. И вдруг – неожиданная удача: один человек из отряда, неясно, по тайной наводке или по чистой случайности, обнаруживает в песке первые крупицы намывного золота и в бутылке привозит их в Рио-де-Жанейро. Как всегда, хватает одного взгляда на этот загадочный, многообещающего цвета металл, чтобы началось бурное переселение народов. Из Баии, Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу в Минас-Жерайс устремляются люди – на лошадях, ослах, мулах, пешком и даже на лодках вверх по реке Сан-Франсиску. Матросы бегут (сюда режиссер непременно должен вставить массовую сцену) с кораблей, солдаты – из гарнизонов, торговцы – из лавок, священники – с кафедр; в горные дебри гонят черные орды рабов. Поначалу эта вроде бы удачная находка грозит обернуться для страны небывалой катастрофой. Сахарные заводы и табачные плантации пустеют, так как их хозяева уходят и уводят с собой рабов, чтобы за неделю, за день добыть столько, сколько обычно зарабатывают за год кропотливого, усердного труда. Корабли некому разгружать, повозками некому править. Всё тормозится и стопорится, и правительство вынуждено издавать особые распоряжения, чтобы остановить утечку рабочей силы вглубь страны. Но если прибрежным городам приходится тяжко из-за стремительного оттока людей, золотой регион страдает из-за их стремительного наплыва: ему грозит страшная судьба Мидаса – голодать над золотыми тарелками. Золотого песка, золотых крупиц здесь в избытке, но нет ни хлеба, ни маиса, ни сыра, ни молока, ни мяса, чтобы прокормить десятки, а может, и сотни тысяч людей в этой горной глуши, лишенной припасов, скота и урожая. К счастью, перспектива продать товар в пять или десять раз дороже, да еще и выручить за него чистое золото побуждает купцов удесятерить усилия. В далекое захолустье по реке и суше везут всё больше и больше продуктов и разномастной утвари: мотыг, лопат, сит. Целину прорезают новые дороги; прежде девственная, мечтательная синяя гладь реки Сан-Франсиску, в которой едва ли раз в месяц отражался парус, превращается в оживленную магистраль. Вверх и вниз по ней плывут лодки, на веслах которых сидят рабы; дальше товары перегружают на запряженные быками телеги, а обратно в небольших кожаных мешочках – в виде песка или уже в виде монет – течет заветное золото. Эту тихую, почти сонную землю вдруг охватывает лихорадочная деятельность. Но золотая, как и всякая другая, лихорадка – тоже недуг. Она возбуждает нервы, разогревает кровь; глаза застит жадность, мысли путаются. Вскоре начинаются ожесточенные стычки: первые золотоискатели, paulistas, противятся пришельцам, emboabas. То, что один старательно намыл, другой может присвоить одним ударом кинжала, и трагическое тут самым причудливым образом переплетается со смешным. Вчерашние нищие разгуливают в нелепых дорогих нарядах, дезертиры и грузчики проигрывают в кости всё свое состояние, и (вот он, зрелищный финал первого акта) при повсеместном оголтелом перекапывании земли рядом с Диамантиной нежданно-негаданно обнаруживается сокровище, которое еще дороже золота, – алмазы.

Акт второй: появляется новое действующее лицо – португальский губернатор, защитник интересов короны. Он прибывает для того, чтобы установить контроль над свежевозникшей провинцией, а главное – отстоять право короля на пятую долю найденных богатств. Следом за ним маршируют пехотинцы и скачут драгуны, чья задача – обеспечивать порядок. Строится монетный двор, куда всё найденное золото велено сдавать для плавки: таким образом ведется точный учет. Но мятежной толпе это не по нраву; начинается бунт, который губернатор подавляет железной рукой. Постепенно отчаянная авантюра превращается в отлаженное производство, строго контролируемое королевской властью. В небольшом золотом регионе один за другим вырастают крупные города: Вила-Рика, Вила-Реал и Вила-Альбукерке, где в хижинах и наспех выстроенных из глины домах ютятся сотни тысяч людей – больше, чем в Нью-Йорке или любом другом американском городе того времени; об этих городах сейчас почти никто не знает, да и тогда мир имел о них лишь самое смутное представление. Португалия полна решимости защищать свои богатства и ни на шаг не подпускать чужеземцев к золотой жиле. Целый регион словно закован в железную броню: на перекрестках стоят заграждения, дороги день и ночь патрулируют солдаты, ни один странник не может просочиться внутрь, ни один золотоискатель не может уйти, не подвергнувшись тщательному обыску: а вдруг он везет золотой песок, который, вопреки закону, утаил от литейного завода и казначейства? Любое нарушение карается драконовским наказанием. Рассказывать об этом крае, о Бразилии и ее богатствах, запрещено; письма перехватываются, а книгу, которую о «богатствах Бразилии» пишет итальянский иезуит Антонил[86], не пропускает цензура. Едва осознав, какую ценность представляет для них Бразилия, португальцы задействуют все мыслимые и немыслимые средства контроля, лишь бы оградить ее от пагубной зависти и жадности других народов. Только королевский двор и служащие казначейства в курсе, где именно добывают золото, а где – алмазы и какова доля короны; по сей день никто в точности не может подсчитать, какую прибыль получила Португалия в том столетии. Ясно только, что гигантскую: не только пресловутая пятая доля капает в давно обмельчавшую казну, но и каждый алмаз больше двадцати двух карат положено безвозмездно сдавать в казначейство; сюда же следует добавить доход от товаров, которые поставляются во внезапно разбогатевшую колонию, и возросшую выручку с пошлины на рабов, которых теперь ввозят в два раза больше, чтобы золотодобыча шла еще резвее. Только сейчас португальцы понимают, что, растеряв все индийские и африканские владения, они сохранили самую ценную из «заморских провинций» – страну, не воспетую в «Лузиадах» и изначально заселенную изгоями и отбросами.

Третий акт золотой трагикомедии разыгрывается примерно через семьдесят лет – и акт этот трагический. Первая сцена – Вила-Рика и Вила-Реал, изменившиеся и всё же неизменные. Неизменен пейзаж: кое-где темно-зеленые, кое-где лысые горы да река, неохотно протискивающаяся через тесные долины. Но сам город изменился: на холмах выросли высокие, светлые, статные соборы, богато украшенные росписью и скульптурами, а дворец губернатора окружили респектабельные особняки; теперь здесь живет приличная, состоятельная публика, а не те развеселые кутилы, которые в былые времена швырялись деньгами направо и налево. Что-то ушло – то, что наполняло жизнью улицы, таверны и магазины, то, от чего у людей горели глаза и движения становились резче и энергичнее, то, от чего накалялась и искрила здешняя атмосфера. И это «что-то» – золото. Всё так же течет и плещется река, выбрасывая на берег перетертые в песок породы, но, как ни просеивай его, как ни промывай, песок остается песком. Уже не найти в нем, как в прежние годы, блестящих тяжелых крупиц; прошли времена, когда, чтобы разбогатеть, достаточно было поставить пятьдесят или сто рабов перетряхивать песок в деревянных мисках – снова и снова, снова и снова, пока на дне не останется пара унций драгоценных гранул. Золото реки Вельяс было намывным, поверхностным, и оно иссякло. Чтобы добыть его из горных недр, нужна кропотливая техническая работа, до которой ни эпоха, ни страна еще не доросли. И свершается великая перемена: Вила-Рика превращается в Вила-Побри – бедный город. Вчерашние золотоискатели, обнищавшие и озлобленные, уходят, забирая с собой мулов, ослов, негров и весь жалкий скарб; глинобитные хижины рабов, тысячами раскиданные по холмам, смывают дожди или разрушает время. Драгуны уезжают, поскольку в охране больше нет надобности; Casa de Fundação[87] нечего плавить, губернатору нечем управлять; даже тюрьма стоит пустая, потому что здесь почти нечего отнимать и красть. Фаза золота подходит к концу.

И вот наконец четвертый акт: две параллельные сцены, одна в Португалии, другая в Бразилии. Первая сцена разыгрывается в Лиссабоне, в королевском дворце. Все советники короля в сборе. Зачитываются отчеты казначейства: положение ужасающее. Из Бразилии поступает всё меньше золота, долги растут. Основанные Помбалом промышленные компании на грани разорения, потому что их не на что содержать; восстановление Лиссабона, так резво начатое, стопорится. Где взять деньги, если Бразилия больше не поставляет золото? Чем можно его заменить? От изгнания иезуитов и конфискации их имущества проку мало; после угасшей мечты о «Лузиадах» выдыхается и вторая – о неиссякающем Эльдорадо. Золото, как всегда, коварно: посулило счастье, но обещания не сдержало. Португалия должна смирить гордыню и вновь стать тем, чем была изначально, – маленькой тихой страной, которая хороша именно уютной красотой.

В то же время в Минас-Жерайсе разворачивается противоположная сцена: золотоискатели с мулами, ослами, рабами и всем движимым имуществом спускаются из суровых горных районов и видят перед собой плодородные луга. На этих лугах они и селятся; возникают деревни и города, по реке Сан-Франсиску курсируют суда, оживляется торговля, и на необжитой, невозделанной земле вырастает новая, экономически весьма активная провинция. То, что для Португалии беда, для Бразилии удача; вместо иссякшего золота страна получает гораздо более ценный ресурс – новый участок почвы, на котором закипает бурная и плодотворная работа.

С демографической точки зрения золотая лихорадка в Минас-Жерайсе провоцирует первую из тех массовых внутренних миграций, которые оказали значительное влияние на духовное и экономическое развитие Бразилии. Не будь этих постоянных перемещений, было бы непонятно, как страна с такой немыслимой территорией сохраняет национальную общность: язык почти не делится на диалекты; от Параны до Амазонки, от океана до почти недосягаемого Гояса бытуют одни и те же нравы; даже сам человеческий тип, несмотря на все климатические и профессиональные различия, остается единым. Как и во всех больших странах, здесь поселенец иначе относится к земле, чем привыкший к тесноте европейский крестьянин – заложник своего дома и своей пашни. В Бразилии, где всегда было полно ничейной земли – бери где хочешь и сколько хочешь, – люди предприимчивы и легко переходят с места на место. Само собой получилось так, что поселенцы, которые меньше, чем европейские крестьяне, связаны традиционным укладом, легко меняли место жительства и с радостью хватались за любую представлявшуюся им возможность. Поэтому значимые повороты бразильской экономики от одного ключевого продукта к другому – так называемые производственные фазы – находят отражение в миграционных волнах и перераспределении населения; в сущности, можно даже именовать эти фазы не по продуктам производства, а по городам и регионам, которые они породили. В эры древесины, сахара и хлопка люди обживали север – Баию, Ресифи, Олинду, Пернамбуку и Сеару. Минас-Жерайс был заселен благодаря золоту. Рио-де-Жанейро своим размахом обязан приезду короля и его двора, фантастический взлет Сан-Паулу связан с кофейной индустрией, стремительный расцвет Манауса и Белена спровоцирован быстро выдохшейся каучуковой отраслью; и мы пока толком не знаем, каким городам принесет процветание следующий этап, когда на первый план вышли промышленное развитие и добыча руды.

Этот процесс равномерного перераспределения, который продолжается и по сей день – бразильцы благодаря смуглой наследственности крайне непоседливы – и который постоянно стимулировался за счет непрерывного притока сначала африканских, а затем и европейских иммигрантов, поспособствовал тому, чтобы естественная колонизация ни на миг не останавливалась. Именно благодаря ему удалось избежать слишком жесткого социального расслоения и вместо усиления локальных тенденций сделать ставку на общенациональные. Иногда, конечно, можно услышать, что этот человек-де из Баии, а вон тот – из Порту-Алегри, однако стоит задать пару вопросов, и выясняется, что либо отец, либо мать происходят из совершенно другого региона. За счет постоянной трансфузии и трансплантации чудо бразильского единства дожило до наших дней, когда возможности коммуникации расширились, появились такие связующие силы, как радио и газеты, и людям проще стало ощущать себя единой нацией. В то время как испанская Южная Америка, которая ни по площади, ни по численности населения не уступает бывшей португальской колонии, сразу дробится на губернаторства, из-за чего различия Аргентины, Чили, Перу и Венесуэлы в плане диалектов, обычаев и внешности проступают гораздо резче, централизованное управление Бразилией с самого начала нацелено на создание национального и экономического единства, чье семя заронено в душу народа так своевременно и органично, что никакие хозяйственные кризисы не смогли его подорвать.

Если в начале XIX века попытаться подвести баланс между дебетом и кредитом – колонией и метрополией, Бразилией и Португалией, – то можно увидеть радикальную перемену. С 1500-х по 1600-е годы Бразилия выступает принимающей стороной, а Португалия – дающей: ей приходится отправлять за океан чиновников и корабли, товары и солдат, купцов и колонистов, а численность ее белого населения в десять раз превышает население молодой колонии. Около 1700 года, то есть к началу XVIII века, чаши весов почти уравновешиваются и даже, пожалуй, начинают склоняться в пользу Бразилии. К 1800 году соотношение меняется разительно. Португалия, сидящая на своей девяноста одной тысяче квадратных километров, кажется крохой по сравнению со страной, которая занимает таких же квадратных километров восемь с половиной миллионов. Одних только черных рабов у нее больше, чем у Португалии подданных; по хозяйственной мощи южноамериканская империя уже несопоставима с обедневшей, всё глубже погружающейся в экономический кризис европейской родиной. Благодаря золоту, много его или мало, благодаря алмазам, сахару, хлопку, табаку, скоту, руде и не в последнюю очередь прирастающей год от года рабочей силе, Бразилия давно уже не нуждается ни в какой внешней помощи. Теперь отпрыск кормит мать, а не мать – отпрыска. После Лиссабонского землетрясения Бразилия безвозмездно жертвует не менее трех миллионов крузадо на восстановление города, а в Португалии теперь слывет богачом лишь тот, у кого есть имущество в Бразилии и кто ведет торговлю через ее порты и города. Бразилия – это целый огромный мир по сравнению с pequena casa Lusitana.

Но по мере того, как Бразилия крепнет, мужает и набирается сил, материнская страна всё больше беспокоится о том, как бы повзрослевшее дитя не сбежало из-под ее опеки. Она постоянно пытается засадить в ходунки это самостоятельно торгующее, самостоятельно мыслящее, самостоятельно действующее существо, словно оно еще не вышло из малолетства и без королевских помочей не справится. Всеми силами Португалия старается не давать Бразилии никакой экономической свободы. В то время как Северная Америка давно уже сама решает свою судьбу, Бразилии всё еще не дозволяется производить ничего, кроме сырья. Ей не разрешают изготавливать ткани, требуя ввозить их обходным путем – через метрополию; не разрешают строить корабли, чтобы весь доход шел в карман португальским судовладельцам. Людям умственного труда, инженерам и промышленникам там не находится ни места, ни дела. Там нельзя издавать книги, нельзя печатать газеты, а с изгнанием иезуитов бразильцы лишаются последнего источника хоть какого-то образования. Никакого самостоятельного экономического развития, никакого свободного взаимодействия с мировыми рынками! Бразилия должна оставаться страной рабов, страной барщины, зависимой колонией, и чем более несамостоятельной, бездуховной и безнациональной она будет, тем лучше. Любое поползновение в сторону независимости жестоко пресекается. И португальские войска, размещенные в Бразилии, давно уже не занимаются защитой колонии от внешних врагов, с этим страна и сама способна справиться; их единственная задача – оборонять денежную житницу короля от ее же граждан.

В истории можно заметить закономерность: то, чего долгие годы не удается добиться ни разумом, ни равнодушием, насилием насаждается в одну минуту. Парадоксально, но эту далекую американскую страну освобождает тиран Европы – Наполеон. Стремительным маршем перебросив войска под Лиссабон и вынудив короля Португалии в спешке покинуть резиденцию, он добивается того, что монарх впервые видит страну, которая выстроила его дворцы и была вернейшей соратницей его государству и короне многие десятки и сотни лет. Наконец-то вместо таможенников и жандармов в колонии появляется представитель династии Браганса – король Жуан VI со всем двором, знатью и духовенством.

В XIX веке Бразилию уже не будут знать как колонию: королю Жуану не остается другого выбора, кроме как торжественно объявить совершеннолетним это дитя, которое принимает его, жалкого, разбитого беглеца, в объятия и подставляет плечо в трудную минуту. Под названием «Соединенное Королевство» Бразилия уравнивается в правах с Португалией, и в течение двенадцати лет столица этого двуединого государства находится не на реке Тежу, а в бухте Гуанабара. В мгновение ока исчезают барьеры, отделявшие Бразилию от международной торговли, заканчивается эпоха дозволений, запретов и суровых указов. С 1808 года здесь разрешено причаливать иностранным судам и вести товарообмен, не платя дани в заморскую казну. Бразилия наконец-то может работать и производить, говорить, писать и думать – наряду с экономическим развитием наконец-то начинается развитие культурное, которое долгие годы подавлялось силой. Впервые после кратковременного периода голландской оккупации сюда приглашают ученых, художников, инженеров высокого класса, чтобы поднимать культурный уровень страны. Появляются совершенно новые для бразильцев учреждения: библиотеки, музеи, университеты, академии искусств, технические школы; стране предоставляется полная свобода являть и утверждать самобытное «я» в мировом культурном пространстве.

Но тот, кто познал свободу и почувствовал ее вкус, уже не остановится, пока не добьется свободы полной и безграничной. Даже слабые узы, связывающие новое королевство со старым по ту сторону океана, стесняют Бразилию и гнетут. Только когда в 1822 году она сама себя провозглашает королевством, наступает ее истинная независимость.

Или точнее – могла бы наступить. Потому что отстоять самостоятельность в политическом плане Бразилии удается, а вот в экономическом – нет. Напротив, до середины XIX века она еще сильнее зависит от Англии и других индустриальных стран, чем прежде – от Португалии. Поскольку развитие Бразилии тормозила запретительная политика Лиссабона, страна проспала промышленную революцию, которая с конца XVIII века коренным образом изменила наш мир. Раньше Бразилия как поставщик колониальных товаров выигрывала любую конкуренцию за счет дешевой рабочей силы – рабов – и в экономическом отношении была самой успешной среди всех американских колоний. Когда была подписана Декларация независимости, Бразилия опережала по объемам экспорта Северную Америку, а в некоторые годы даже догоняла по этому параметру Англию. Но в новом столетии в мировую экономику врывается новая сила – машина. Теперь одна паровая машина в Ливерпуле или Манчестере, управляемая дюжиной рабочих, может произвести больше, чем сотня, а потом и тысяча рабов за то же самое время; отныне ручное производство может противостоять фабричному примерно в той же мере, в какой голые аборигены со стрелами – пулеметам и пушкам. Это само по себе пагубное отставание от темпа эпохи усугубляется еще одной напастью. В весьма солидном, почти полном каталоге полезных ископаемых, которые содержат бразильские недра, отсутствует именно то сырье, которое становится главной движущей силой XIX века, – уголь.

В этот решающий момент, когда весь транспорт и всё производство переходят на новый вид топлива, Бразилия, обладая поистине необозримыми территориями, не имеет ни одной угольной шахты. Каждый килограмм угля приходится не одну неделю везти по морю и втридорога оплачивать сахаром, который стремительно падает в цене. Таким образом, любая транспортировка становится убыточной, а гористый ландшафт еще сильнее стопорит строительство железных дорог – на десятки лет, которые нельзя наверстать, – и даже когда они наконец построены, их всё равно не хватает. В то время как в европейских и североамериканских странах перевозки и товарооборот ускоряются в десятки, в сотни, в тысячи раз, бразильская земля отказывается давать уголь, горы смыкаются, реки увиливают, словно сопротивляясь новому веку. Это не проходит бесследно: каждые пять лет Бразилия всё безнадежнее отстает от технологического прогресса – особенно на севере, где из-за несовершенства транспортной сети наступает кризис, который в конце концов становится невозможно остановить. Тогда как Соединенные Штаты уже опоясаны рельсами в три-четыре ряда – и с востока на запад, и с юга на север, – в такой же громадной по площади стране девять десятых территории находится во многих милях от хоть какого-нибудь полустанка, а в то время как по рекам Миссисипи, Гудзону и реке Святого Лаврентия беспрерывно снуют пароходы, на Амазонке и на Сан-Франсиску редко когда увидишь дымок из трубы. Так и получается, что, пока в Европе и Северной Америке угольные шахты и металлургические заводы, промышленные и торговые центры, города и порты работают всё слаженнее и стремительнее и мощности массового производства год от года растут, Бразилия еще долгое время, до середины XIX века, остается совершенно беспомощна и продолжает использовать устаревшие методы восемнадцатого, семнадцатого и шестнадцатого столетий, поставляя всё те же сырьевые ресурсы и не имея никакой защиты от прихотей мирового рынка.

Начинается падение и распад торгового баланса; Бразилия сдает главенствующие позиции в первых рядах американской экономики и уходит во второй или даже в третий эшелон. Ее экономический портрет к началу XIX века не лишен некоторой извращенности. Страна, которая обладает, возможно, самыми большими в мире запасами железа, вынуждена импортировать каждый станок и каждый инструмент из-за границы. Хотя на ее почве в неограниченных количествах растет хлопок, ей приходится ввозить готовый текстиль и набивные ткани из Англии. Несмотря на необъятные, девственные лесные массивы, ей приходится покупать бумагу за рубежом – и так с каждым предметом, который невозможно произвести топорными дедовскими способами. Как всегда в Бразилии, спасением могли бы стать щедрые инвестиции, за счет которых удалось бы реорганизовать хозяйственную деятельность. Но после того, как иссякло золото, страна столкнулась с острой нехваткой капитала, и первые железные дороги, первые фабрики и немногочисленные крупные предприятия создаются исключительно английскими, французскими или бельгийскими компаниями; новопровозглашенная империя вновь оказывается в положении колонии, только теперь она принадлежит группе неизвестных лиц, которые отдают ее на растерзание всему миру. В эпоху, когда возросшие скорости и пульсирующие в пространстве живительные энергии становятся решающими факторами развития национальной экономики, Бразилия, работающая в прежнем медлительном темпе по старым методам, оказывается под угрозой полного истощения. Ее экономика вновь переживает глубокий спад.

Но такова уж особенность развития Бразилии – каждую кризисную ситуацию эта страна безграничных возможностей преодолевает за счет оперативного перепрофилирования: когда главная статья ее экспорта выдыхается, она находит новую, еще более доходную. В XVII веке это был сахар, в XVIII-м – золото и алмазы, а в XIX-м Бразилия являет миру очередное чудо неожиданного расцвета благодаря кофе. После фаз белого золота (сахара) и золота как такового наступает фаза коричневого золота (кофе), на смену которой ненадолго приходит фаза золота жидкого – каучука; всё это превращается в немыслимое триумфальное шествие. Весь XIX век и часть XX-го Бразилия удерживает абсолютную монополию на кофе: вновь вступают в игру те же старые, привычные факторы, которые создают оптимальные условия для производства конкретного продукта, – плодородие земли, легкость выращивания, примитивность производственного процесса. Кофейное дерево не могут посадить машины, и машины не могут собрать с него урожай. Вот здесь-то раб способен сделать больше, чем железный маховик. И вновь, как в случае с сахаром, какао и табаком, речь идет о продукте высокого качества, который будоражит пресыщенные вкусовые рецепторы; в сущности, он выступает как необходимое дополнение к двум предыдущим, так как в качестве приятного завершения трапезы сигара, сахар и кофе образуют идеальное трио.

Как всегда, Бразилию спасают ее солнце и соки, спасает сила ее земли. То, что и на старой родине считалось деликатесом, на новой почве становится еще вкуснее; нигде кофе не растет в таком изобилии и не источает такого аромата, как в этой субтропической зоне. Еще в предшествующие столетия люди знали о кофе и его стимулирующем эффекте. Но когда в 1730 году кофе впервые высаживают в районе Амазонки, а в 1762-м – в Рио-де-Жанейро, он еще считается предметом роскоши, поэтому его сбыт не может иметь для экономики решающего значения; в статистических сводках начала XIX века он значительно уступает и по количеству, и по ценностному выражению хлопку, коже, какао, сахару и табаку. Так же, как в случае со старшими братьями – табаком и сахаром, – кофе сажают всё активнее по мере того, как привычка к этому чудесному стимулятору проникает в более широкие слои европейского и североамериканского общества. Во второй половине XIX века производство и сбыт кофе растут лихорадочными темпами, и Бразилия становится глобальным поставщиком этого продукта. Чтобы удовлетворять увеличивающийся спрос, ей приходится спешно наращивать объемы производства; в провинцию Сан-Паулу устремляются сотни тысяч, а затем и миллионы рабочих, строятся крупные порты и склады в Сантусе, где в некоторые дни бросают якорь по тридцать грузовых судов, принимающих на борт тюки с кофе. Экспорт кофе на десятки лет становится основной опорой бразильской экономики, и прибыли, которые она с этого имеет, выражаются в гигантских цифрах. За восемьдесят лет, с 1821 по 1900 год, страна экспортирует кофе более чем на 270 835 000 английских фунтов, а на сегодняшний день общая сумма уже перевалила за два миллиарда; эта выручка покрывает большую часть внутренних инвестиций и импорта. Однако монополия усиливает пагубную зависимость Бразилии от биржевых курсов и привязывает ее валюту к стоимости кофе; любое падение цен на этот продукт неминуемо влечет за собой падение мильрейса.

И в конце концов это падение цен становится неостановимым. Плантаторы, желая получить легкую прибыль, постоянно расширяют фазенды, а поскольку никакое экономическое планирование не противостоит безудержному перепроизводству, один кризис следует за другим. Правительство вынуждено то и дело вмешиваться, чтобы предотвратить катастрофу: то выкупает часть урожая, то обкладывает новые посадки таким высоким налогом, что он равносилен полному запрету, то попросту приказывает сбросить купленный кофе в море – лишь бы остановить падение цен. Но в долгосрочной перспективе это проблему не решает. Ненадолго поднявшись, цены обрушиваются вновь и увлекают за собой мильрейс. Стоимость тюка кофе, которая в 1925 году равняется пяти английским фунтам, в 1936-м опускается до полутора, а мильрейс за тот же период времени проседает еще сильнее. Однако в контексте финансовой стабильности и внутреннего равновесия это, скорее, следует считать удачей: царствование кофе подходит к концу, и благоденствие или упадок целой страны больше не будут определяться случайным колебанием курса коричневых зерен на международных торговых биржах. Как и всегда, в этом случае экономический кризис идет Бразилии на пользу, поскольку способствует более равномерному распределению производства и вовремя показывает, как опасно ставить национальное процветание на одну-единственную карту.

В какой-то момент возникает ощущение, что против экономического короля Бразилии, кофе, готов выступить другой мощный претендент на трон, жаждущий забрать всю власть себе,– каучук. Надо сказать, каучук имеет некоторое моральное право на такие амбиции, поскольку он, в отличие от кофе, не иммигрант бог знает какой волны, а коренной житель Бразилии. Леса Амазонки – родина каучукового дерева, гевеи бразильской (Hevea brasiliensis). Испокон веков там растут триста миллионов таких деревьев, но ни их особая форма, ни ценное молочко не привлекают внимания европейцев. В 1736 году ла Кондамин[88], путешествуя по Амазонке, первым упоминает, что местные жители иногда пропитывают сочащейся из ствола смолой паруса и бочки, чтобы защитить их от воды. Но это липкое вещество непригодно для промышленного применения, поскольку не выдерживает ни высоких, ни низких температур; в начале XIX века оно поставляется в Америку лишь в небольших количествах и в виде самых примитивных изделий. Коренной перелом наступает в 1839 году, когда Чарльз Гудьир обнаруживает, что, добавив в эту мягкую массу серу, можно получить субстанцию, куда менее чувствительную к теплу и холоду. В мгновение ока резина становится одним из big five – важнейших ресурсов современного мира, не менее значимым, чем уголь, нефть, древесина и металл. Ее используют для изготовления шлангов, галош и тысяч других вещей, а с появлением велосипеда и затем автомобиля потребление резины вырастает до гигантских масштабов.

Что касается исходного сырья для этого нового продукта, до конца XIX века Бразилия удерживает на него исключительную монополию. Во всей Вселенной только в амазонских лесах – вот уж чудо так чудо!– можно найти Hevea brasiliensis, благодаря чему Бразилия диктует цены. Желая сохранить эту прибыльную монополию, правительство запрещает вывозить даже саженцы – вероятно, памятуя о том, как в свое время сами бразильцы привезли несколько десятков кофейных кустиков из расположенной по соседству французской Гвианы и таким образом положили на лопатки опаснейшего конкурента. И вот в джунглях Амазонки, где раньше обитали только москиты да прочая живность, начинается настоящий бум, удивительно напоминающий золотую лихорадку в Минас-Жерайсе. В фазу «жидкого золота» вновь начинается масштабная внутренняя миграция в ранее не заселенные районы. Компании вербуют в окрестностях Сеары семьдесят тысяч человек, которые вынуждены покинуть насиженные места из-за внезапной засухи, и отправляют их из Белена вверх по реке на кораблях и лодках. Впрочем, честнее будет сказать, что этих людей просто покупают, потому что в лесных дебрях, где нет ни закона, ни контроля, как когда-то в золотых долинах Минас-Жерайса, формируется чудовищная система эксплуатации рабочих: не будучи невольниками, эти seringueiros фактически оказываются в рабстве из-за кабальных условий «трудового договора» и из-за того, что предприниматели, не удовлетворенные получаемыми от каучука прибылями, продают этим несчастным, заточенным в «зеленой тюрьме» джунглей, необходимые им товары и продовольствие, задирая цены в четыре-пять раз. Тот, кто хочет в деталях прочувствовать ужас тех дней, может прочитать прекрасный роман Феррейры ди Каштру, который описывает этот позорный эпизод бразильской истории с замечательной реалистичностью. Работа seringueiro ужасна: прозябая в убогой хижине, в дремучем лесу, вдалеке от всякой морали и человечности, он должен с помощью ножа и мотыги пробиваться через заросли к каучуковым деревьям, отмечать их, сцеживать смолу и выпаривать каучуковое молочко; много раз в день seringueiro ходит туда-обратно по изнурительной жаре, а потом, после того, как он проработает так несколько месяцев, его, обессиленного и трясущегося от лихорадки, бессовестно обсчитает наниматель и, потребовав возместить расходы на перевозку и обобрав при покупке продуктов, еще и оставит должником. А попытка сбежать от «трудового договора» – так красиво называется эта форма рабства – приведет лишь к тому, что его, как раба былых времен, настигнет вооруженная охрана и заставит работать дальше в цепях.

Однако благодаря этой беззастенчивой эксплуатации рабочих, благодаря торговой монополии и растущему год от года мировому спросу прибыли увеличиваются фантастическими темпами. Словно бы история Вила-Рики и Вила-Реала – золотых городов XVIII века, возведенных в глухом захолустье с поспешной пышностью и бессмысленной расточительностью, – повторяется в XIX-м. Белен процветает, а в тысяче миль от побережья вырастает Манаус – совершенно новый город, стремящийся превзойти Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу и Баию богатством и великолепием. Посреди джунглей возникают асфальтированные проспекты, банки и дворцы с электрическим освещением, роскошные особняки и универмаги, крупнейший и самый помпезный театр Бразилии, который обходится не менее чем в десять миллионов долларов. Всё купается в деньгах. Двести долларов тратятся как шиллинг, а самые изысканные предметы роскоши прибывают из Парижа и Лондона на больших пароходах, которые всё чаще и чаще курсируют по Амазонке. Все спекулируют, все торгуют каучуком, и, в то время как деревья истекают соками, а в «зеленой тюрьме» джунглей сотнями и тысячами гибнут seringueiros, целое поколение в районе Амазонки наживает на жидком золоте баснословные состояния, как их предки – на золотых приисках Минас-Жерайса. Государство с этой прибыльной торговли имеет свою выгоду, и каучук по стоимости экспорта бешеными скачками приближается к кофе; широкое распространение автотранспорта открывает бескрайние перспективы. Еще десять лет – и Манаус станет не только самым богатым городом страны, но и одним из богатейших в мире.

Однако этот сверкающий пузырь лопается так же быстро, как надулся. Его коварно прокалывает один-единственный человек. Молодой англичанин, посредством взятки ловко обошедший государственный запрет на вывоз Hevea brasiliensis, тайком переправляет в Англию не менее семидесяти тысяч семян этого дерева, где их сначала высаживают в ботанических садах Кью, а потом перевозят на Цейлон, в Сингапур, на Суматру и Яву. Это подрывает бразильскую монополию, а конкуренции страна не выдерживает. На методично обустроенных плантациях Малайских островов, где каучуковые деревья стоят километровыми шеренгами, словно строй гренадеров, собирать смолу получается куда быстрее и легче, чем в глухом лесу, где к каждому дереву сначала нужно прорубить дорогу. Как всегда, устаревшее, самопальное бразильское производство уступает более эффективной, более современной организации.

Спад происходит с лавинообразной стремительностью. В 1900 году Бразилия производит 26 750 тонн каучука, тогда как Азия – всего лишь какие-то жалкие четыре тонны. В 1910 году Бразилия всё еще впереди: 42 000 тонн против 8 200 тонн у азиатов. Но уже в 1914 году Азия вырывается вперед: 71 000 тонн против 37 000 тонн у Бразилии, и с этого времени падение только ускоряется. В 1938 году Бразилия производит всего 16 400 тонн, тогда как одни только Малайские острова – 365 000, голландская колония – 300 000, Индокитай – 58 000 и Цейлон – 52 000 тонн. И даже эти несчастные 16 000 тонн продаются гораздо дешевле, чем раньше. Театр в Манаусе больше не принимает на своей сцене труппы ведущих европейских театров, как в былые времена; богатства тают, мечта о жидком золоте исчерпана. Очередная экономическая фаза подходит к концу, выполнив тайную миссию – вдохнуть жизнь и энергию в спящую провинцию и теснее связать ее торговыми и транспортными узами со всей остальной страной.

Таким образом, к концу XIX века вновь исполняется внутренний закон бразильской эволюции: легко соблазняясь мгновенной выгодой от одного товара, страна нуждается в крахе, чтобы перестроить производство, и все эти циклические кризисы скорее способствуют, чем вредят ее разностороннему развитию. Последнее крупное перепрофилирование, которое Бразилии довелось пережить, совершается не по произволу мирового рынка, а по собственной воле страны – в соответствии с законом 1888 года, который окончательно упраздняет рабство.

На первых порах это становится для экономики шоком – настолько сильным, что Бразилия даже свергает императора. Многие негры, опьяненные новообретенной свободой, покидают свое захолустье и устремляются в города. Предприятия, которые приносили прибыль только за счет бесплатной рабочей силы, закрываются, владельцы плантаций теряют вместе с рабами значительную часть капитала, а поскольку они и без того уже с трудом выдерживали конкуренцию с современными автоматизированными методами производства, сельское хозяйство и кофейные плантации оказываются на грани разорения. И вновь раздается старый, хорошо знакомый клич: «Рабочие руки! Сюда! В Бразилию! Люди! Сюда! Любой ценой!». Правительство, которое ранее придерживалось в этом вопросе политики laissez-faire[89], то есть занимало пассивную, безразличную позицию, принимается систематически стимулировать иммиграцию, привлекая переселенцев из Европы и Азии. До эпохи кофе Бразилия знала лишь одну волну крестьян-иммигрантов. Еще в 1817 году король Жуан с помощью европейских вербовщиков привлек в страну две тысячи швейцарских колонистов, основавших город Нова-Фрибургу; следом за ними в 1825 году в Риу-Гранди-ду-Сул прибыла группа немцев, и по мере того, как немецкая диаспора разрасталась, достигнув в конце концов численности сто двадцать тысяч человек, в южных регионах Бразилии, таких как Санта-Катарина и Парана, стали возникать закрытые немецкие поселения; однако все эти переезды происходили так или иначе по собственной инициативе иммигрантов или через посредничество вербовщиков. Только теперь, с развитием новой крупной и доходной отрасли и с отменой рабства, государство – в первую очередь провинция Сан-Паулу – начинает поощрять иммиграцию активнее, чем прежде, финансируя из собственных средств путешествие неимущих через океан и предоставляя земельные наделы всем, кто готов заняться сельским хозяйством. В самые проблемные годы эти субсидии доходят до десяти тысяч наличными в год; однако теперь, когда путь в Бразилию проторен и двери распахнуты, народ и сам массово устремляется внутрь. Через год после отмены рабства, в 1890-м, иммиграция возрастает с 66 000 до 107 000 человек, а в 1891-м достигает рекордных 216 760 человек; в дальнейшем уровень хоть и колеблется, но неизменно остается высоким, и только в последние годы из-за ограничительной политики вновь сокращается примерно до двадцати тысяч человек в год.

За последние пятьдесят лет в страну приехало четыре-пять миллионов белых, что обеспечило Бразилии огромный приток свежих сил и вместе с тем принесло колоссальную культурную и этническую пользу. Бразильская раса, которая за триста лет импорта африканцев стала темнее и всё больше напоминала негритянскую, снова резко светлеет, и европейский элемент, в отличие от неразвитых, неграмотных рабов, повышает общий цивилизационный уровень нации. Итальянец, немец, славянин, японец приносят из родных стран, с одной стороны, неистощенную способность и волю к труду, а с другой – запрос на более высокий уровень жизни. Они умеют читать и писать, обладают техническими познаниями, работают в более высоком темпе, чем поколение, которое избаловано рабским трудом и изнежено климатом. Инстинктивно иммигранты ищут регионы, которые по климатическим особенностям и различными формам жизни напоминают им родину, и в первую очередь предпочитают южные провинции – Риу-Гранди-ду-Сул, Санта-Катарину, – которые оживают благодаря этой новой фазе «живого золота». Для городов Сан-Паулу, Порту-Алегри, Санта-Катарина и их окрестностей фаза иммиграции становится тем же, чем некогда был сахар для Баии, золото – для Минас-Жерайса, а кофе – для Сантуса: мощным импульсом, который проникает во все сферы жизни и создает новые жилые районы, рабочие места, предприятия и культурные ценности. А поскольку этот новый материал прибывает из самых разных уголков мира – тут и итальянцы, и немцы, и славяне, и японцы, и армяне, – как нельзя кстати приходится старое бразильское искусство смешения и взаимного приспособления. Благодаря особой ассимиляционной силе этой страны новые элементы притираются с удивительной быстротой, и уже следующее поколение на равных воплощает, как нечто само собой разумеющееся, тот самый первоначальный идеал – единой нации, связанной одним языком и мышлением.

Рывок в развитии, вызванный иммиграцией последних пятидесяти лет, – по сути, воздаяние за нравственный подвиг отмены рабства. Приезд четырех-пяти миллионов европейцев на рубеже веков становится для Бразилии большой исторической удачей сразу по двум причинам: во-первых, в страну бурным потоком устремляется множество сильных, здоровых людей, а во-вторых, они появляются в самый подходящий момент. Начнись иммиграция такого масштаба – все эти миллионы итальянцев и немцев, – на столетие раньше, когда португальская культура пропитывала лишь тонкий слой общества, чужеземные языки и обычаи расползлись бы по провинциям и там обособились бы, в результате чего крупные регионы постигла бы итальянизация или германизация. Впрочем, если бы основная волна иммиграции, когда переселение стало массовым, произошла не в ту космополитичную эпоху, а в наше время оголтелого национализма, все эти меньшинства уже вряд ли так легко растворились бы в новом языке и мышлении. Они бы упрямо цеплялись за идеологию прежних отечеств, сопротивляясь идее новой родины. Подобно тому, как золото было обнаружено не слишком рано и не слишком поздно, а в оптимальное время, чтобы способствовать развитию бразильский экономики и вместе с тем не поставить под угрозу целостность страны, и подобно тому, как спасительная фаза кофе началась в период катастрофического спада, массовая иммиграция из Европы произошла именно тогда, когда могла дать наиболее плодотворный эффект. Вместо того чтобы исковеркать бразильскую самобытность, мощный приток иностранцев сделал ее еще сильнее, многограннее и индивидуалистичнее.

В XX веке вновь реализуется тот же самый врожденный закон бразильского развития, согласно которому страна непременно нуждается в кризисе, чтобы произвести экономическую перестройку. На этот раз, на ее счастье, экономику трансформирует уже не внутренний коллапс, а две катастрофы по другую сторону океана – две большие европейские войны. Первая мировая война наглядно показывает Бразилии, как опасно почти весь экспорт строить на одном-единственном сырьевом ресурсе и не развивать другие отрасли промышленности. Экспорт кофе падает; основная артерия страны пережата, целые провинции не знают, куда девать готовую продукцию; одновременно из-за неопределенной ситуации на морях и военных столкновений в Европе перестают ввозиться многие товары ежедневного спроса. Поскольку всё свое экономическое благополучие Бразилия недальновидно и однобоко, не заботясь о внутреннем равновесии, основывает исключительно на продаже миллиардов кофейных зерен, ее торговый баланс оказывается под угрозой; в результате страна вынуждена перепрофилировать экономику и хотя бы частично переключиться на другие отрасли промышленности. Эта тенденция, запущенная конкретными обстоятельствами, оказывается весьма стойкой: в годы, когда в злополучной Европе страх войны и военные приготовления парализуют всякое развитие, Бразилия начинает производить, на станках и вручную, множество изделий, которые ранее приходилось привозить из-за океана, и тем самым создает какую-никакую автаркию. Те, кто возвращался в Бразилию после нескольких лет отсутствия, поражались, как много импортных товаров за это время были заменены отечественными и насколько независимой от всяких заезжих советчиков и управляльщиков страна стала за столь короткий срок в организационном плане. Благодаря этой подготовке Вторая мировая война, в отличие от Первой, не застала бразильскую экономику врасплох. Падение цен на кофе и многие другие колониальные товары и в этот раз было неизбежно; однако повторное оскудение кофейной отрасли не опустошило Сан-Паулу, как некогда исчезновение золота – города Минас-Жерайса, а каучуковая катастрофа – Манаус. Бразилия усвоила мудрость старой английской пословицы, что не стоит держать все яйца в одной корзине, и успела выстроить более прочный фундамент, чем одна-единственная, подверженная любым колебаниям мирового рынка статья сбыта. Равновесие удалось удержать, потому что убытки в одной сфере компенсировались резким ростом промышленности, которая большую часть товаров, ранее импортировавшихся из Германии и других отрезанных от мировой торговли стран, стала производить у себя дома, из отечественного сырья, постоянно увеличивая темпы и объемы. Как Наполеоновские войны помогли этой южноамериканской стране получить независимость, так гитлеровская война помогла поднять ее промышленность; и хочется надеяться, что в экономическом плане, как и в политическом, Бразилия сможет пронести обретенную самостоятельность сквозь века.

Пытаться заглянуть из настоящего в будущее – дело неблагодарное. Бразилия, имея пятьдесят миллионов человек и огромную территорию, воплощает одно из самых грандиозных колонизаторских достижений человечества, но всё еще находится в начале пути. До полного преодоления трудностей, которые препятствуют ее итоговому становлению, пока далеко, и, несмотря на огромный прогресс, трудности эти по-прежнему весьма ощутимы. Чтобы по достоинству оценить проделанную за много веков работу, справедливость требует учитывать и препятствия, которые эту работу осложняли и продолжают осложнять; ничто лучше не оттеняет силу воли как человека, так и народа, чем трудности – физические или нравственные, – которые приходится преодолевать.

Из двух основных препятствий, которые мешают Бразилии в полной мере раскрыть потенциал, одно лежит на поверхности, другое же скрыто от беглого взгляда. Эта потаенная, а потому более коварная угроза, тормозящая эффективное развертывание ее сил, – состояние здоровья населения, которое правительство ни замалчивать, ни недооценивать не пытается. Бразилия – страна в высшей степени мирная, однако у нее есть беспощадные внутренние враги, и они ежегодно уносят жизни и подрывают здоровье такого количества ее жителей, что этот ущерб впору сравнивать с потерями, которые воюющие страны несут во время боевых действий. Бразилия вынуждена постоянно бороться с мириадами крошечных, едва видимых глазу существ: с бациллами, комарами и другими коварными переносчиками болезней.

Главным врагом по сей день остается туберкулез, который ежегодно выкашивает порядка двухсот тысяч человек, то есть целый армейский корпус. Бразильцы, от природы обладающие довольно хрупким здоровьем, особенно уязвимы перед этой peste branca – белой чумой. Вдобавок (в первую очередь это касается северных регионов) существует проблема недоедания или, скорее, неправильного питания – и это в стране, где продовольствия в избытке. Правительство развернуло бурную деятельность, стараясь если не остановить распространение инфекции, то хотя бы устранить фактор, который оному способствует, и в ближайшие годы эта кампания наверняка продолжит набирать обороты. Но если медицина, опирающаяся на современную науку, не создаст лекарство, которого вот уже не одно столетие страждет человечество, этот недуг еще долго будет отравлять бразильцам жизнь, в то время как сифилис – многовековая проблема здешних мест – уже значительно ослабел и скоро будет искоренен благодаря терапии Эрлиха.

Второй враг – это малярия, или болотная лихорадка; в климатических условиях севера она почти неизбежна, к тому же ее усугубило неожиданное проникновение в Бразилию Anopheles gambia[90]: несколько особей попали сюда в 1930 году на самолете из африканского Дакара и быстро прижились, размножившись на здешней благодатной почве – как прежде каждый фрукт, каждое растение, каждый зверь и каждый человек.

Третья болезнь в этом списке – проказа, которую, пока не найдена радикальная методика лечения, можно лишь сдерживать, изолируя больных. Все эти недуги, даже когда не приводят к смертельному исходу, значительно ослабляют производительность страны. Особенно это заметно на севере, где работоспособность и так снижена из-за климата и по сравнению с европейским и американским уровнем очень низка; тогда как статистика отчитывается о сорока или пятидесяти миллионах граждан, по производительной мощности это число людей совершенно несопоставимо с аналогичным количеством североамериканцев, японцев или европейцев, которые живут в более здоровой обстановке и более благоприятных климатических условиях. В Бразилии ужасающее число жителей всё еще не задействовано ни в производстве, ни в потреблении; статистика гласит, что людей без работы и без профессии здесь около двадцати пяти миллионов, и уровень их жизни, особенно в экваториальных зонах, так низок, что питаются они хуже, чем в эпоху рабства. Интегрировать в экономическую и социальную жизнь страны эти огромные массы народа, обитающие в амазонских джунглях и отдаленных провинциях, охватить их медицинским обслуживанием – одна из самых серьезных задач, которая стоит перед правительством во весь рост, и для ее окончательного решения потребуется не один десяток лет.

Таким образом, человек как производительный ресурс в Бразилии используется далеко не в полную силу, и то же самое касается земли со всеми ее наземными и подземными богатствами. Эта сложность (в отличие от болезней, влияние которых бросается в глаза не сразу) лежит на поверхности. Она обусловлена всё еще не разрешенным дисбалансом между гигантскими расстояниями, численностью населения и транспортной доступностью. Не стоит строить иллюзий, любуясь эталонной инфраструктурой и современной культурой Сан-Паулу, где стройными рядами стоят дома, взмывают ввысь небоскребы и мчатся наперегонки автомобили. В двух часах от побережья безупречные асфальтированные дороги превращаются в весьма сомнительные грунтовки, по которым зачастую после тропических ливней проехать несколько дней нельзя вообще или можно только с цепями; там начинается sertão – темная зона, куда цивилизация еще не вполне пришла. Стоит свернуть с основного шоссе вправо или влево – и начинается приключение. Железные дороги не протянуты вглубь страны, имеют три разные ширины колеи и из-за этого плохо связаны между собой. Путешествовать по ним неудобно, и это занимает много времени: добраться до Порту-Алегри или до Баии и Белена намного быстрее на корабле, чем на поезде. К тому же крупные водные артерии, такие как Сан-Франсиску или Риу-Доси, используются мало и редко, поэтому во многие большие, важные части страны (если не придет на подмогу воздушный транспорт) попадают только самостоятельно на перекладных. В целом, прибегая к медицинским терминам, можно сказать, что могучий организм Бразилии продолжает страдать от постоянных нарушений кровообращения: давление распределяется по телу неравномерно, и ключевые регионы страны находятся в состоянии экономической атрофии. Поэтому ценнейшие ресурсы лежат, немые и нетронутые, под землей, не принося никакой пользы промышленности. Ныне точно установлено, где они находятся, но какой смысл их добывать, если нет возможности вывозить. Там, где залегают полезные ископаемые, нет ни поездов, ни кораблей, чтобы отгружать уголь; там, где легко могло бы процветать животноводство, отсутствуют условия для перевозки скота. Причина и ее эффект (или, скорее, отсутствие эффекта) подобны той змее, которая сама себя кусает за хвост. Производство не может развиваться в должном темпе из-за отсутствия дорог; дороги, в свою очередь, не прокладываются как надо, потому что холмистый, малонаселенный регион не способен отбить огромные затраты на их строительство и содержание. Сюда же добавляется еще одна напасть: как в XIX веке бразильская земля не могла дать стране угля, так в XX-м она не дает нефти – топлива для самого современного транспортного средства, автомобиля; бензин, если его не получается заменить спиртом, приходится по капле ввозить из-за границы. Чтобы оперативно решить эту главную топливно-транспортную проблему, нужны гигантские капиталовложения, а взять их Бразилии негде. С наличными деньгами здесь испокон веков напряженно: даже государственные облигации дают около 8 % дохода, а в частном секторе ставки еще выше. Неоднократная девальвация мильрейса, застарелое, уже почти инстинктивное недоверие к инвестициям в Южную Америку – всё это на протяжении десятков лет внушало североамериканским и европейским финансистам большую, возможно даже чрезмерную осторожность; да и само правительство в последние годы проявляет сдержанность в выдаче концессий, не желая, чтобы ключевые предприятия полностью перешли в руки иностранцев. В силу всех этих факторов процесс индустриализации и модернизации шел в Бразилии гораздо медленнее, чем в Европе и Северной Америке; в то время как у нас инвестировали слишком много и слишком поспешно, Бразилия отставала не на один десяток лет. Чтобы эта огромная страна, эта империя, эта вселенная раскрылась в полной мере, от края до края, нужна двойная подпитка: мощный приток капитала и еще более мощный приток людей, который в последние годы из-за мировой войны и ее идеологических последствий изрядно замедлился и сузился. Тогда как Северная Америка страдает от переизбытка свободного капитала, который лежит в банках без дела и процентов, тогда как Европа страдает от переизбытка людей и нехватки пространства, провоцирующих скученность населения и раз за разом приводящих к припадкам политического буйства, Бразилия страдает анемией: на ее бескрайних просторах слишком мало людей. Единственное, что могло бы разом исцелить и Старый Свет, и вместе с ним здешний, Новый, – это масштабная, основательная трансфузия крови и капитала, которую следует производить осторожно и планомерно.

Хотя трудности велики – но так было с первого дня, и ничего тут, в сущности, не изменилось,– возможности, открывающиеся в этом могучем, благодатном краю, превосходят их в тысячу раз. Именно то, что скрытый в Бразилии потенциал еще даже близко не реализован, означает, что здесь заложен огромный резерв не только для самой страны, но и для всего человечества. В борьбе с обстоятельствами, тормозящими ее развитие, на помощь Бразилии приходят настоящие чудодеи – современная наука и техника; мы знаем, на что они способны, но не можем даже предположить, что еще окажется им под силу. Уже сегодня тот, кто возвращается в страну после нескольких лет отсутствия, не устает поражаться невероятным успехам, достигнутым в деле объединения, самоопределения и оздоровления нации. Сифилис, который здесь долгие годы считался наследственным заболеванием и о котором говорили так же спокойно, как о насморке, почти искоренен благодаря изобретению профессора Эрлиха, и нет никаких сомнений, что и за другие болезни медицина и гигиена в обозримом будущем серьезно возьмутся. Рио-де-Жанейро – еще десятилетие назад страшный рассадник желтой лихорадки – сегодня один из самых безопасных с санитарной точки зрения городов мира, и есть все основания надеяться, что точно так же наука спасет от заражений и эпидемий самую нездоровую, северную, часть страны и включит в активную, продуктивную деятельность часть населения, которая не может жить и трудиться в полную силу из-за лихорадки и недоедания. Если пять лет назад дорога от Рио-де-Жанейро до Белу-Оризонти занимала шестнадцать часов, сейчас самолет преодолевает это расстояние за полтора часа; за два дня (а не за двадцать, как раньше) можно добраться до сердца амазонских лесов – Манауса, за полдня – до Аргентины, за два с половиной – до Северной Америки, за два – до Европы, и все эти цифры касаются только нынешнего положения дел; завтра прогресс в области авиации, скорее всего, сократит их вдвое. Проблема освоения огромных пространств – извечный крест и главная сложность бразильской экономики – на теоретическом уровне уже осмыслена и вовсю решается на практике; кто знает, возможно, и транспортный вопрос в скором времени будет снят благодаря новым видам воздушных судов и другим изобретениям, для которых наша фантазия пока еще слишком скромна и боязлива. Кроме того, техника способна дать решительный отпор и другой, казалось бы, непреодолимой проблеме – низкой производительности труда в условиях тропического климата, который сосет из человека силы и лишает его бодрости. То, что сегодня доступно лишь в немногих, самых роскошных зданиях – кондиционирование жилых и рабочих помещений,– через несколько лет станет таким же обыденным и привычным делом, как в наших холодных регионах центральное отопление. Для человека, который видит всё то, что уже сделано, и понимает, что еще предстоит сделать, очевидно: преодоление всех трудностей – лишь вопрос времени. Но не стоит забывать, что время уже перестало быть единообразной мерой и ускорилось под влиянием машин и еще более грандиозного двигателя – человеческого духа. Сегодня, в 1940-м, один год при Жетулиу Варгасе способен дать больше, чем десятилетие при Педру II в 1840-е или целое столетие еще раньше, при короле Жуане. Стоит только увидеть, в каком темпе здесь растут города, совершенствуется инфраструктура и потенциальное превращается в реальное,– и сразу становится ясно, что, в противоположность былому положению дел, здесь час содержит больше минут, чем у нас в Европе. Из какого окна ни выгляни, всюду строятся дома; на каждой улице высятся новые кварталы, тянущиеся до самого горизонта; а пуще прочего здесь растут дух и радость активного созидания. К числу пока еще не раскрытых и не изведанных сил Бразилии в последние годы добавилась новая: национальное самосознание. Эта страна привыкла отставать от Европы в культурном и техническом развитии, в интенсивности и производительности труда. Подобострастно, с запоздалым колониальным самоуничижением, она смотрела на мир за океаном как на более опытный, мудрый и во всех отношениях ее превосходящий. Но сумасбродство Европы, которая, погрязнув в дурацких национализмах и империализмах, уже во второй раз принялась разрушать самое себя, воспитало новое поколение бразильцев, живущих без оглядки на Старый Свет. Прошло время, когда Гобино мог насмехаться: «Le brésilien est un homme qui désire passionnément habiter Paris»[91]. Теперь уже ни один бразилец (и мало кто из иммигрантов) не хочет вернуться в Европу, и этот честолюбивый порыв – идти вперед самостоятельно, в ногу со временем, – внушает бразильцам доселе невиданный оптимизм и отвагу. Бразилия научилась мыслить в масштабах будущего. Когда она строит министерства – например, Министерство труда или Министерство обороны в Рио-де-Жанейро, – они гораздо больше аналогичных учреждений в Париже, Лондоне или Берлине. При проектировании города сразу закладывается численность населения в пять и даже десять раз больше, чем сейчас. Эта новая воля не останавливается ни перед чем, она не боится рисковать и пробовать новое. После долгих лет смирения и сомнения Бразилия научилась мыслить с размахом, сообразуясь с собственными масштабами, и рассчитывать на свои безграничные возможности как на уже почти осязаемую, готовую к воплощению реальность. Она осознала, что пространство представляет собой силу само по себе и подпитывает другие силы, а также что богатство страны – не в золоте и сбережениях, а в земле и работе, которая на ней ведется. Кто сейчас в мире имеет больше неиспользуемой, необитаемой, неосвоенной земли, чем эта страна, которая по размеру равна всему Старому Свету? К тому же пространство – не только материальная субстанция. Пространство – это еще и духовная сила. Оно расширяет поле зрения, обогащает душу, дает человеку, который в нем живет и им окружен, смелость и уверенность двигаться вперед; там, где есть пространство, – есть не только время, но и будущее. И все, кто живет в этой стране, ощущают парение будущего над собой – мощное и окрыляющее.