Многие тысячи лет бескрайняя бразильская земля с ее шумливыми темно-зелеными лесами, горами, реками и ритмичной музыкой прибоя оставалась неизученной и безымянной. Вечером 22 апреля 1500 года на горизонте засияли белые паруса; показались пышнотелые, тяжелые каравеллы с португальским красным крестом на полотнищах, и на следующий день первые шлюпки причалили к неизведанному берегу.

Это была португальская флотилия под командованием Педру Алвариша Кабрала, которая в марте 1500 года вышла из устья Тежу[14], чтобы повторить незабвенное плавание Васко да Гамы – этот feito nunca feito[15] вокруг мыса Доброй Надежды в Индию, воспетый Камоэнсом в «Лузиадах». Принято считать, что корабли, шедшие маршрутом Васко да Гамы, сбились с пути из-за неблагоприятных ветров, которые унесли их от африканского побережья к неизвестному острову – сперва новую землю нарекли Ilha de Santa Cruz[16], не догадываясь о ее истинных размерах. Так честь открытия Бразилии – если не брать в расчет путешествия Альфонсо Пинсона[17], который вплотную подошел к устью Амазонки, и сомнительных экспедиций Веспуччи – выпала на долю Португалии и Педру Алвариша Кабрала лишь благодаря удивительному промыслу волн и ветров. Однако историки давно уже не склонны в эту «случайность» верить, поскольку в экипаже Кабрала был лоцман Васко да Гамы, который точно знал кратчайший маршрут, а легенда о неблагоприятных ветрах опровергается ясным свидетельством находившегося на борту Перу Ваша де Каминья, согласно которому от Кабо-Верде они шли sem haver tempo forte ou contrario[18]. Вряд ли шторм мог отнести армаду так далеко на запад, что вместо мыса Доброй Надежды она оказалась аж в Бразилии, а значит, Кабрал взял курс на запад с определенным умыслом и – скорее всего – по тайному приказу короля; а тут уже недалеко до предположения, что португальская корона могла еще задолго до официального открытия Бразилии обладать секретными сведениями о существовании и географическом положении этих земель. Как дело обстояло на самом деле, до сих пор остается тайной, а поскольку все архивы были безвозвратно утрачены при Лиссабонском землетрясении, мир, вероятно, никогда не узнает имя истинного первооткрывателя. Не исключено, что сразу после открытия Америки Колумбом португальский корабль отправился исследовать новый континент и вернулся с новыми известиями; или же – и это предположение имеет под собой некоторые основания – португальская корона знала о землях на далеком западе еще до беседы с Колумбом. Но какими бы сведениями Португалия ни располагала, она тщательно скрывала их от завистливых соседей; в эпоху Великих географических открытий любая информация о морских экспедициях считалась военной или коммерческой государственной тайной, разглашение которой иностранным державам каралось смертной казнью. Карты, портуланы, маршруты кораблей и отчеты лоцманов хранились, наряду с золотом и драгоценностями, в лиссабонском казначействе – Tesouraria; а уж в этом конкретном случае преждевременное разглашение было тем более нежелательно, поскольку, согласно папской булле Inter caetera, все территории, расположенные далее ста миль к западу от Кабо-Верде, принадлежали испанцам. Заяви португальцы об открытии новых земель за пределами этой зоны, они лишь приумножили бы владения Испании, а не собственные. Таким образом, Португалии невыгодно было раньше времени сообщать о таком открытии (если оно действительно произошло). Сначала нужно было подготовить юридическую почву, чтобы новая земля отошла не испанской, а португальской короне; эта цель была достигнута посредством Тордесильясского договора, который был заключен вскоре после открытия Америки, 7 июня 1494 года, и расширил португальскую зону с первоначальных ста лиг до трехсот семидесяти лиг к западу от Кабо-Верде – ровно настолько, чтобы португальцы могли заявить свои права на якобы еще не открытое побережье Бразилии. Если это совпадение, то в свете необъяснимого отклонения Педру Алвариша Кабрала от первоначального курса оно представляется крайне удивительным.

Выдвинутая некоторыми историками гипотеза, что Бразилия была к этому времени уже известна и что король дал Кабралу тайное распоряжение пойти на запад, чтобы «чудесным образом» – milagrosamente, как сказано в письме королю Испании,– открыть новую землю, представляется еще более убедительной, если обратить внимание на выражения, в которых хронист флота Перу Ваш де Каминья сообщает королю об обнаружении Бразилии. Он не проявляет ни малейшего удивления или восторга по поводу неожиданной находки, а лишь отчитывается о том, что как будто само собой разумеется; точно так же и второй, неизвестный хронист пишет только, что che ebbe grandissimo piacere[19]. Ни слова о торжестве, никаких свойственных Колумбу и его последователям предположений, что, возможно, достигнута Азия, – лишь холодное сообщение, которое скорее подтверждает уже известный факт, нежели объявляет о новом. Таким образом, слава Кабрала как первооткрывателя Бразилии, которая и так оспаривается из-за высадки Пинсона севернее устья Амазонки, возможно окончательно померкнет, когда будут обнаружены иные документальные свидетельства; но, пока подобных документов у нас нет, приходится считать 22 апреля 1500 года датой вступления нового народа в мировую историю.

Новый край сразу производит на высадившихся моряков превосходное впечатление: плодородные земли, мягкие ветра, свежая питьевая вода, изобилие фруктов и дружелюбное, незлобивое население. Все, кто высаживается в Бразилии в последующие годы, вторят восторженным словам Америго Веспуччи, который, прибыв туда через год после Кабрала, восклицает: «Если земной рай и существует, то он точно где-то здесь!» Местные жители, выходящие навстречу чужестранцам во всей невинности наготы и демонстрирующие непокрытые тела com tanta innocencia como o rostro[20], принимают чужестранцев доброжелательно. Мужчины толпятся вокруг с миролюбивым любопытством, а женщины прекрасным телосложением и быстротой и неразборчивостью в расточении ласк (о чем с благодарностью упоминают и все более поздние хронисты) заставляют моряков забыть лишения, пережитые за долгие недели плавания. До тщательного изучения и продвижения вглубь страны дело не доходит: выполнив тайный приказ, Кабрал торопится продолжить официальный маршрут в Индию. 2 мая, проведя в Бразилии всего десять дней, он отплывает обратно в Африку, отдав Гашпару де Лемушу приказ двигаться вдоль побережья к северу и затем отправляться в Лиссабон – с известием о найденной земле и кое-какими местными плодами, растениями и животными.

Сообщение, что флот Кабрала достиг новой земли – будь то во исполнение тайного приказа или действительно по случайности,– принято при королевском дворе благосклонно, но большого воодушевления не вызывает. Чтобы застолбить право собственности, об открытии официальным письмом извещают короля Испании, однако уточнение, что новая земля sem ouro nem prata, nem nenhuma cousa de metal[21], умаляет значимость находки. За предшествующие несколько десятков лет маленькая Португалия открыла так много новых земель и подмяла под себя столь огромную часть мира, что, в сущности, исчерпала способность что-то еще восприять. Новый морской путь в Индию гарантирует ей монополию на пряности и уже одним этим сулит неизмеримые богатства; в Лиссабоне знают, что в Каликуте и Малакке дерзких завоевателей ждут сокровища, о которых веками слагали легенды: драгоценные камни, дорогие ткани, фарфор и специи. Нетерпеливое желание поскорее прибрать к рукам весь этот мир изысканной культуры и восточной роскоши пробуждает в португальцах такую смелость и героизм, которые почти не имеют себе равных в мировой истории. Даже «Лузиады», будучи героическим эпосом, едва ли передают всю грандиозность этой авантюры, сродни новому походу Александра Македонского, когда горстка людей на дюжине утлых суденышек решила покорить сразу три континента и неизведанный океан в придачу. Бедная маленькая Португалия, всего около двухсот лет тому назад освободившаяся от арабского владычества, не имеет наличных средств: каждый раз, снаряжая флотилию, король вынужден просить денег у торговцев и менял под залог будущей добычи. Не хватает и солдат, поскольку приходится воевать одновременно с арабами, индийцами, малайцами, африканцами, дикарями и в каждом уголке трех континентов строить колонии и крепости. И всё же каким-то чудесным образом Португалия изыскивает на всё это силы и средства. Рыцари, крестьяне и, как однажды с раздражением посетовал Колумб, даже «портняжки» бросают дома, жен, детей, ремесла и стекаются со всей страны к портам, и их совершенно не смущает, что, по знаменитому изречению Барруша, «океан – самое большое португальское кладбище». Слово «Индия» имеет магическую силу. Король знает: один корабль, вернувшийся из этой Голконды, с лихвой окупит десять потерянных, а человек, переживший бури, кораблекрушения, битвы и болезни, навек обеспечит себя и потомков. Дверь в сокровищницу тогдашнего мира взломана, и никому не охота сидеть в pequena casa[22] отечества; единый порыв, в котором сливаются португальцы, создает такой экстаз силы и мужества, что на целое столетие невозможное становится возможным, а невероятное – правдой.

В этой буре страстей открытие Бразилии, имеющее для мировой истории огромное значение, проходит почти незамеченным, и ничто не характеризует пренебрежительное отношение к этому факту красноречивее, чем то, что Камоэнс, создавая свой героический эпос, ни в одной из многих тысяч строк не упоминает ни ее обнаружение, ни существование. Экспедиция Васко да Гамы привозит дорогие ткани, украшения, драгоценные камни и специи, а главное – известие о том, что во дворцах заморинов и раджей лежит в тысячу раз больше подобной добычи. Как скудно по сравнению с этим подношение Гашпара де Лемуша – стайка разноцветных попугаев, образцы древесины, немного фруктов да удручающая весть, что с голого народа и взять-то нечего. Он не привозит ни пылинки золота, ни единого драгоценного камушка, ни специй – ничего из тех сокровищ, одна горсть которых стоит дороже целых лесов красной древесины, сокровищ, которые легко заполучить, несколько раз взмахнув мечом или выстрелив из пушки, тогда как деревья надо сначала срубить, распилить, погрузить на корабль и лишь потом продать. Если на этой Ilha или Terra de Santa Cruz и есть какие-то богатства, их нужно добывать многолетним тяжким трудом. А король Португалии жаждет быстрых, осязаемых прибылей, чтобы погасить долги. Поэтому первым делом – Индия, Африка, Молуккские острова, Восток! Так Бразилия становится Корделией при своем короле Лире, самой пренебреженной из трех сестер: Азии, Африки и Америки, – но зато единственной, кто сохранит верность отцу в тяжкую годину.

Так что всё это вполне отвечает суровой логике жизненной необходимости: опьяненная фантастическими успехами, Португалия поначалу не уделяет Бразилии должного внимания; об этой земле не судачат в народе, она не будоражит воображение. Немецкие и итальянские географы на картах рисуют береговую линию наугад, подписывают как Brassil[23] или Terra dos Papagaios[24], однако до поры Terra de Santa Cruz – этот пустой зеленый край – ничем не может привлечь ни мореплавателей, ни авантюристов. Король Мануэл не имеет ни времени, ни желания толком заняться новой землей и ее защитой, но не готов ни пяди ее уступить: Бразилия прикрывает морской путь в Индию и, что важнее, одурманенная чередой триумфов и жаждой завоеваний Португалия алчет держать в маленьком кулачке весь мир. За признание того, что эта территория по Тордесильясскому договору принадлежит португальцам, борьбу с испанцами они ведут упорно, настойчиво и искусно; дело едва не доходит до вооруженного конфликта – из-за земли, которая толком не нужна ни одной из противоборствующих сторон, так как обе охотятся лишь за драгоценными камнями и золотом. Но обе вовремя осознают всю бессмысленность этой затеи – выступить с оружием друг против друга в ситуации, когда каждый человек и каждая пуля необходимы, чтобы разорять нежданно-негаданно упавшие им с неба новые территории. В 1506 году достигнуто соглашение, подтверждающее право Португалии на Бразилию, которой она доселе владела лишь платонически.

Теперь Испании, этого могущественного соседа, можно не опасаться. Но теперь на этот пока еще не заселенный и не упорядоченный кусок прекрасной, привольной земли всё чаще начинают обращать взор французы, которые при разделе мира между Испанией и Португалией оказались не у дел. Сюда прибывают корабли из Дьепа и Гавра, чтобы загрузить трюмы красным деревом, а у Португалии в гаванях пока нет ни судов, ни солдат, чтобы отражать нападения пиратов. Ее право на колонию лишь бумажное, и одним стремительным ударом, снарядив пятерку или даже тройку боевых кораблей, Франция, стоит ей только захотеть, может захватить всю эту землю. Побережье длинное, и единственный способ защитить его – это заселить. Если король хочет превратить Бразилию в португальскую территорию и сохранить ее для себя, нужно отправить туда португальцев. Эта земля, с ее необозримыми просторами и неограниченными возможностями, нуждается в руках и ждет эти руки, и каждый, кто сюда приезжает, машет оставшимся – зовет за собой. С самого начала, на протяжении всей истории Бразилии, повторяется один и тот же клич: людей, еще людей! Словно глас самой природы, которая хочет расти и развиваться, но, чтобы раскрыться в истинном предназначении, во всей грандиозности, ей нужен помощник – человек.

Как же найти колонистов в этой маленькой, уже наполовину истощенной стране? Когда началась эпоха завоеваний, в Португалии было всего около трехсот тысяч взрослых мужчин; из них примерно десятая часть – лучшие, самые сильные и смелые – шли во флот, и девять десятых этой десятины уже пали жертвами бурь, сражений и болезней. Деревни опустели, поля заброшены, и находить новых солдат и матросов становится всё труднее; даже искатели приключений в Бразилию не рвутся. Самые активные и отважные слои населения – фидальгу, дворяне и солдаты – ехать не хотят: они знают, что на Terra de Santa Cruz не сыскать ни золота, ни драгоценных камней, ни слоновой кости, ни даже славы. Ученые, интеллектуалы – что им там делать, в этом захолустье, где они будут отрезаны от всякой культуры? Торговцы, купцы – чем им торговать в стране голых каннибалов, что везти домой, преодолевая трудности и невзгоды, тогда как один только грузовой корабль с Молуккских островов тысячекратно окупает все риски? Даже самые бедные португальские крестьяне предпочитают возделывать свой участок земли, а не тащиться на неведомую чужбину к людоедам. Ни один человек, который может похвастаться высоким титулом и постом, богатством и образованностью, не выказывает ни малейшего желания сесть на корабль и отправиться к этим пустым берегам; поэтому в первые годы в Бразилии оседает лишь кучка моряков, авантюристов и дезертиров, которые застряли там по случайности или по лености и способствуют скорейшему заселению новых земель одним-единственным способом – плодят бесконечных полукровок, так называемых mamelucos (одному из них приписывают аж трехсот потомков). Но всё равно – это лишь пара сотен европейцев на страну, которая уже тогда имела площадь, сопоставимую с площадью всей Европы.

Таким образом, возникает острая необходимость организовать (не без применения силы) приток иммигрантов. Португалия пускает в ход уже испытанный Испанией метод депортации: всем алькальдам[25] страны теперь велено не предавать преступников суду, если те изъявят готовность отправиться на новый континент. Зачем переполнять тюрьмы и годами содержать правонарушителей за казенный счет? Лучше навсегда отослать всех этих degredado[26] за море, в новую землю, чтобы они хоть где-то принесли пользу. Как всегда, более жесткое и не вполне чистое удобрение делает землю наиболее пригодной для будущего урожая.

Испании и Португалии, начальник крепости или тюрьмы.

Единственные колонисты, которые приезжают добровольно – без кандалов, клейма и судебного приговора,– это cristãos novos, новокрещеные евреи. Но даже они отправляются в Бразилию не совсем по собственному желанию, а скорее из предосторожности и страха. В Португалии они более или менее искренне принимают крещение, чтобы избежать костра, но в тени Торквемады не чувствуют себя в безопасности, поэтому, пока не поздно, предпочитают переехать за океан, где жестокая рука инквизиции их не достанет. Сплоченные диаспоры, включающие как крещеных, так и некрещеных евреев, оседают в прибрежных городках; первые настоящие гражданские переселенцы, cristãos novos, становятся родоначальниками самых старинных семейств Баии и Пернамбуку и организаторами местной торговли. Обладая прекрасным знанием мирового рынка, они начинают заниматься вырубкой и продажей pau vermelho – красного дерева: тогда это была единственная бразильская продукция, шедшая на экспорт, и концессию на торговлю древесиной на длительный срок получил от короля Фернанду ди Норонья[27], один из еврейских переселенцев. Теперь сюда регулярно наведываются не только португальские, но и иностранные корабли, чтобы закупиться экзотическим товаром, и постепенно от Пернамбуку до Сантуса вырастают небольшие портовые поселения – зачатки будущих городов. Тем временем морские экспедиции поменьше и покрупнее исследуют береговую линию до самой реки Ла-Плата. Но за узкой полоской, которая в тогдашнем мире считается Бразилией, по-прежнему лежит огромная страна – неведомая и нехоженая.

Первые три десятилетия колонизация продвигается медленно. Меж тем промедление опасно. Всё больше иностранных кораблей заходят – с точки зрения Португалии, незаконно – в новые порты за древесиной. В 1530 году король принимает решение наконец навести порядок и отправляет небольшую флотилию под командованием Мартина Афонсу де Соузы, которая тут же захватывает с поличным три французских судна и докладывает королю о том, о чем давно твердят все: Бразилию нужно заселять, иначе корона потеряет ее. Но, как обычно, в те героические времена, казна пуста; гарнизоны в Индии, крепости в Африке, поддержание военного престижа – португальский империализм существует на пределе сил и средств. Поэтому приходится затевать новый эксперимент – de povoar a terra[28], – который, впрочем, уже опробован на Азорских островах и на Кабо-Верде: подпитывать колонизацию частной инициативой. Почти необитаемый край разделяется на двенадцать capitania, каждая из которых жалуется человеку с правом передавать эту землю по наследству; новоявленный капитан обязуется – что совпадает с его интересами – осваивать надел, а вернее, целое царство. Каждая такая вотчина, по сути, и есть целое царство, по площади сопоставимое с Францией или Испанией. Дворянин, у которого в Португалии нет ни клочка земли, офицер, проявивший себя в боях в Индии и жаждущий вознаграждения, летописец вроде Жуана де Барруша, которому король многим обязан, – каждый из них росчерком пера получает по одной двенадцатой части Бразилии. Эта неслыханная щедрость расточается в надежде, что теперь капитаны сами будут привлекать в Бразилию людей и вплотную займутся ее экономическим развитием, тем самым служа отечеству.

Первая попытка привнести в хаос и сумбур колонизации хоть какую-то систему сделана щедрой рукой. Преимущества для donatario неоценимы: кроме права чеканки монет, им предоставляются почти все права суверенных властителей при минимальных обязанностях; если бы им действительно удалось привлечь народ, их дети и внуки сравнялись бы с монархами Европы. Но одариваемые в большинстве своем люди пожилые. Они уже израсходовали почти всю жизненную энергию на королевской службе, пожалованную землю рассматривают как наследство для детей и внуков, но не прилагают усилий, чтобы деятельным трудом извлечь из нее выгоду лично для себя. В следующие десятилетия только два капитанства – Сан-Висенте и Пернамбуку (так называемая Нова-Лузитания) – достигают процветания благодаря эффективному выращиванию сахарного тростника. Остальные же – из-за безразличия владельцев, нехватки колонистов, враждебности коренного населения и различных бедствий на воде и на суше – погружаются в анархию. Побережье грозит вот-вот развалиться на части; раздробленные, лишенные единого управления, общих законов, вооруженных сил, укреплений и солдат, капитанства становятся легкой добычей для любого врага, включая дерзких пиратов-одиночек. 12 мая 1548 года Луиш де Гойш в отчаянии пишет королю: «Если Ваше Величество в ближайшее время не придет на помощь капитанствам, мы лишимся жизни и владений, а Ваше Величество – всей этой земли». Без единой организующей силы Бразилии конец. Только сильная рука – назначенный королем governador geral, который приведет за собой войско, – сможет навести здесь порядок и, пока не поздно, сплавить распадающиеся куски в единое целое.

Это одна из важнейших вех в истории Бразилии: король Жуан III откликается на призыв о помощи и 1 февраля 1549 года отправляет за океан губернатора – Томе де Соузу, уже зарекомендовавшего себя в Африке и Индии. В Баие или в другом подходящем месте ему велено основать столицу, чтобы наконец взять страну под централизованное управление.

Помимо штата чиновников, Томе де Соуза приводит за собой шестьсот солдат и четыреста degredado, которые впоследствии должны будут заселить город и его окрестности. Подвозятся необходимые для строительства материалы, и все дружно принимаются за работу: за четыре месяца возводится крепостная стена для защиты будущей столицы, а там, где раньше стояли лишь убогие мазанки, вырастают дома и церкви. Во временном здании palácio do governo размещается колониальная и городская администрация, а появление давно необходимой судебной власти знаменует строительство cárcere[29] – первый знак того, что отныне здесь будет главенствовать закон. Люди должны почувствовать, что они больше не отверженные и всеми забытые изгнанники, которые лишились дома и живут вне сферы прав и обязанностей, – португальское правосудие теперь распространяется и на них. С основанием столицы и назначением губернатора до тех пор аморфный организм Бразилии обретает сердце и мозг.

Шестьсот солдат и матросов и четыреста degredado приводит за собой Томе де Соуза – целую тысячу мужчин в доспехах и грубых рабочих рубахах; но для будущего Бразилии куда важнее этой тысячи, готовой отдать в распоряжение новой родине свои руки и силы, становятся шесть человек в простых темных рясах. Эти шесть человек, которых король посылает вместе с Томе де Соузой для духовного руководства и наставничества, приносят самое ценное, что необходимо для существования любого народа и любого государства,– идею, а именно – созидательный образ Бразилии. Шестеро иезуитов обладают свежей, еще не растраченной энергией, так как сам их орден молод и полон священного рвения доказать свое особое предназначение. Еще жив глава ордена Игнасиу[30] де Лойола, и его аскетическая воля, железная сила мысли и фанатичная целеустремленность служат наглядным, осязаемым примером самодисциплины; как это бывает со всеми религиозными движениями, душевный жар и моральная чистота на начальном этапе существования ордена, до того, как начнутся настоящие успехи, находятся на самом высоком уровне. В 1550 году иезуиты еще не обладают такой духовной, светской, политической и экономической властью, какую приобретут в последующие века,– а любая власть подрывает нравственную чистоту как человека, так и партии. Неимущие во всех смыслах – как отдельные личности, так и орден в целом,– воплощают лишь определенную волю, то есть вполне себе горнее, не замутненное земными корыстями начало. И появляются они как нельзя кстати, потому что для их амбициозного замысла – восстановить религиозное единство мира посредством духовного воительства – обнаружение новых частей света открывает гигантские перспективы. С тех пор как в 1519 году неуемный немец в вормсском рейхстаге разжег религиозную войну, Европа уже на треть, а то и на половину, отпала от церкви, и католицизм, некогда игравший роль ecclesia universalis[31], оказался вытеснен на оборонительные позиции. И тут такая удача – обратить нечаянно обретенные новые земли в старую, истинную веру и таким образом открыть второй, более широкий фронт в тылу первого! Поскольку иезуиты ничего не требуют – ни жалованья, ни привилегий, – король Жуан одобряет их намерение проповедовать католическую веру за океаном и позволяет шестерым «солдатам Христа» присоединиться к экспедиции. На деле же этим шестерым колонизацию суждено не сопроводить, а возглавить.

Монахи-иезуиты открывают новую страницу в истории Бразилии. Все, кто приезжал раньше, делали это либо по приказу, либо под давлением, либо в попытке бегства; любой, кто прежде сходил с корабля на этот берег, рассчитывал извлечь ту или иную выгоду: получить древесину, фрукты, птиц, руду или людей; ни у кого и в мыслях не было дать этой земле что-то взамен. Иезуиты становятся первыми, кто ничего не хочет для себя и радеет только о благе страны. Они привозят с собой растения и животных, чтобы обогащать здешнюю землю, привозят лекарства, чтобы оказывать медицинскую помощь, привозят книги и инструменты, чтобы обучать темный люд, привозят свою веру и привитую учителем крепкую нравственную закваску; самое же главное – они привозят новую идею, самую грандиозную в истории колонизации. До них, среди варварских народов, и в одно время с ними, под испанским владычеством, колонизация означает либо уничтожение коренных народов, либо низведение их до животного состояния; в нравственных представлениях конкистадоров шестнадцатого столетия открытие – это всегда захват, подчинение, угнетение, ущемление и порабощение. Иезуиты же – os únicos homens disciplinados do seu tempo[32], по выражению Эуклидиса да Кунья, – думают не только о разграблении, но и о созидании, о грядущих поколениях, и с первого дня на новом месте начинают лелеять будущее равенство всех со всеми. Как раз потому, что коренное население находится на низшей ступени развития, его нельзя принижать сильнее, до состояния животных и рабов, – напротив, необходимо возвысить его до уровня человека и через христианство привести к западной цивилизации. Смешением и воспитанием иезуиты рассчитывают выпестовать новую нацию. Именно благодаря этой созидательной концепции Бразилия в конце концов превращается из конгломерата разрозненных элементов в целостный организм и из непримиримых противоречий рождается новое единство.

Само собой, иезуиты понимают, что задачу такого масштаба с ходу не решить. Они не восторженные и рассеянные мечтатели, а их учитель Игнасиу де Лойола – не Франциск Ассизский, верящий в нежную братскую любовь человека к человеку. Иезуиты – реалисты, они закалены ежедневными упражнениями, умеют собирать волю в кулак, чтобы противостоять бесчисленным человеческим слабостям, и осознают, сколь опасна и кропотлива будет их миссия. Но именно то, что их устремления с самого начала направлены вдаль, в перспективу веков и даже вечности, разительно отличает их от бюрократов и военных, которые жаждут быстрых и осязаемых выгод для себя и страны. Иезуиты прекрасно знают, что для завершения процесса abrasileiramento1 должно смениться не одно поколение и что каждый, кто ставит на кон этого начинания жизнь, здоровье и силы, никогда не увидит даже самых мимолетных результатов своих стараний. То, за что они берутся, – тяжкий труд сеятеля, хлопотная и, на первый взгляд, безнадежная инвестиция; но оттого, что перед ними абсолютно не паханное поле, азарт не затухает, а разгорается только сильнее; своевременное появление иезуитов – большая удача для Бразилии, но и сама Бразилия – большая удача для ордена, так как это идеальная мастерская для шлифовки их идей. Поскольку эту почву никто не возделывал до них и никто не возделывает бок о бок с ними, иезуиты могут с размахом провести неслыханный в истории мира эксперимент: столкнуть материю и дух, содержание и форму, пустую, совершенно дезорганизованную землю и никем еще не испытанную методику организации – всё ради того, чтобы сотворить нечто новое и живое.

В этом счастливом совпадении колоссальной задачи и еще более колоссальной энергии, которая готова взяться за ее решение, особенной удачей становится появление настоящего вождя. Мануэл да Нобрега, которому настоятель поручает отправиться в Бразилию настолько внезапно, что у него даже не хватает времени наведаться в Рим и лично получить инструкции от главы ордена Игнасиу де Лойолы, находится в полном расцвете сил. Ему тридцать два года и, прежде чем вступить в орден, он учился в Коимбрском университете; однако исторической фигурой его делает не богословская ученость, а несусветная энергия и нравственная сила. Нобрега, стесненный дефектом речи, не становится великим проповедником, как Виейра, и не обладает писательским талантом Аншиеты. В духе Лойолы он прежде всего воин. Во время боев за Рио-де-Жанейро он выступает движущей силой армии и стратегическим советником губернатора, в управленческом отношении проявляет себя как гениальный организатор, а проницательность, сквозящая в его письмах, сочетается с героической доблестью, которая не останавливается ни перед каким самопожертвованием. Если сложить только те путешествия, которые он совершил с севера на юг и обратно через всю страну, разъезжая с инспекциями, получатся сотни, а может, и тысячи ночей, проведенных в тревоге и опасности. На протяжении многих лет он губернатор при губернаторе, учитель среди и во главе учителей, градостроитель и миротворец, и нет такого важного события в истории Бразилии того времени, с которым не было бы связано его имя. Освобождение порта Рио-де-Жанейро, основание Сан-Паулу и Сантуса, усмирение враждебных племен и создание collégios[33], организация образования, спасение коренных жителей от рабства – всё это главным образом его заслуга. У истоков стоит именно он, а его ученики и последователи, Аншиета и Виейра, хотя и становятся впоследствии более известными, лишь развивают идеи Нобреги. Эти деятели строили уже не на пустом месте, а на фундаменте. В истории Бразилии, в этой obra sem exemplo na História[34], первая страница написана рукой Нобреги, и в наши дни каждый росчерк этой энергичной и твердой руки остается неизгладимым.

Сразу по прибытии иезуиты оценивают обстановку. Прежде чем учить других, они стремятся научиться сами, и один из братьев без промедления берется за дело, чтобы как можно быстрее овладеть языком коренных жителей. С первого взгляда становится ясно, что аборигены застряли в самом примитивном кочевом состоянии. Они ходят в чем мать родила, не знают труда, не имеют ни украшений, ни простейшего инструмента. Для пропитания им хватает того, что дают деревья и реки, и, как только одна территория истощается, они идут дальше. По сути своей добродушная и незлобивая раса, они ведут войну друг с другом лишь для того, чтобы брать пленных, которых затем с большой торжественностью съедают. Однако даже этот людоедский обычай зиждется не на какой-то особой жестокости их природы – наоборот, эти варвары дают пленнику своих дочерей в жены, холят его и лелеют, прежде чем убить. Пытаясь отучить их от каннибализма, священники встречают скорее недоуменное изумление, чем воинственный отпор: эти дикие люди живут вне каких-либо культурных и нравственных представлений, и поедать пленников для них – такое же невинное праздничное развлечение, как пить, плясать и спать с женщинами.

Этот чудовищно низкий уровень развития поначалу кажется непреодолимым препятствием для работы иезуитов, но на самом деле облегчает им задачу. Дело в том, что у этих нагих существ вообще отсутствуют религиозные или нравственные представления, поэтому их гораздо проще прививать абсолютным дикарям, чем народам, у которых уже есть свой главенствующий культ и волхвы, священники и шаманы яростно противятся миссионерам. Коренное население Бразилии, в отличие от таких племен, «чистый лист»,– papel em branco, как выражается Нобрега; эти люди легко и податливо усваивают новые наставления и открыты любому поучению. Повсеместно аборигены встречают brancos[35], священников, без тени недоверия: «Onde quer que vamos, somos recebidos com grande boa vontade»[36]. Они безропотно соглашаются принять крещение и – почему бы и нет?– с охотой и благодарностью идут в церковь вслед за священниками, «добрыми белыми», которые защищают их от других, «злых белых». Конечно же, иезуиты, будучи просвещенными и трезвыми реалистами, понимают, что вялое, бездумное согласие, с которым каннибалы преклоняют колени и творят крестные знамения, еще очень далеко от истинной христианской веры – даже у знаменитого защитника их миссии в Сан-Паулу, Тибирисы, иногда случались рецидивы каннибализма; они не тратят времени зря на ведение хвастовских подсчетов обращенных душ. Иезуиты знают, что их истинная задача – работать на перспективу. Сначала кочевников надо приучить к оседлому образу жизни; тогда можно будет взяться за их детей и заняться их образованием. Нынешнее поколение людоедов по-настоящему окультурить уже не получится. Однако воспитать в русле европейской культуры их потомков – детей и внуков – вполне реально. Поэтому для иезуитов самое важное – создать школы, в которых они, весьма дальновидно и планомерно, начинают смешивать представителей разных рас, чтобы превратить Бразилию в единое целое, которое только как целое и способно сохраниться. Они сознательно объединяют ребятишек из хижин дикарей с многочисленными мулатами и настойчиво требуют отправить сюда белых детей из Лиссабона – пусть даже это будут обездоленные сироты, подобранные на улицах португальской столицы. Они рады каждому новому элементу, обогащающему эту смесь, даже moços perdidos, ladrões e maus que aqui chamam de patifes[37]. Поскольку коренные жители с большим доверием воспринимают духовные наставления от сородичей с такой же смуглой или чуть более осветленной кожей, чем от белых чужаков, иезуиты хотят взрастить учителей народа, которые будут с этим народом одной крови. В отличие от всех остальных, они мыслят исключительно в интересах грядущих поколений; жесткие, здраво рассуждающие и расчетливые реалисты, они – единственные, у кого есть подлинное видение будущей Бразилии, которая пока что находится в процессе становления; и, хотя гигантская площадь этой страны пока еще не измерена ни одним географом, работа сразу ведется с подобающим размахом. Стратегия иезуитов направлена в будущее, и конечная цель остается неизменной на протяжении столетий: создание новой страны посредством единой религии, языка и мировоззрения. Достижение этой цели – дань благодарности тем, кто стоял у истоков бразильской государственности.

Настоящее сопротивление, с которым сталкиваются иезуиты при осуществлении амбициозного плана колонизации, исходит не от местных, как можно было бы ожидать, не от дикарей, не от людоедов; оно исходит от европейцев – колонистов христианского вероисповедания. До сих пор для всех этих дезертировавших солдат, беглых матросов и прочих degredado Бразилия была экзотическим раем, страной без законов, ограничений и обязательств, где каждый мог творить что захочет. Правосудие и власть им не особо досаждали, и они могли свободно удовлетворять свои самые низменные страсти; то, что на родине каралось кандалами и клеймом, здесь воспринималось как почти невинное развлечение – всё в соответствии с доктриной конкистадоров: «Ultra equinoxialem non peccatur»[38]. Они присваивали землю, где и сколько хотели, хватали без разбору туземцев и кнутом принуждали их к тяжкому труду. Они брали любую женщину, которая попадалась им на пути, и чудовищное количество детей-полукровок вскоре стало наглядным свидетельством их необузданного распутства. Рядом не было никого, кто мог бы призвать их к порядку, и все эти ребята, многие из которых имели на плечах клейма каторжников, жили как паши, не заботясь о законе и религии, а главное – не выполняя никакой настоящей работы. Вместо того чтобы цивилизовать новую землю, первые колонисты сами проваливались в дикость.

Обуздать эту грубую, привыкшую к праздности и самовластию кодлу – задача не из легких. Больше всего благочестивых братьев шокирует безудержное многоженство – все эти коричневые гаремы. Но, впрочем, стоит ли винить мужчин в том, что они беспорядочны в связях, если у них нет никакой возможности законно жениться? Как создать семью – основу гражданского добронравия – при полном отсутствии белых женщин? В связи с этим Нобрега убеждает короля прислать женщин из Португалии: «Mande Vossa Alteza mulheres órfãs, porque tôdas casarão»[39]. А поскольку ожидать, что португальские фидальгу отправят дочерей в далекое захолустье, чтобы те нашли супругов среди невежественного мужичья, не приходится, Нобрега простирает свое великодушие так далеко, что просит короля везти в Бразилию и падших женщин – проституток с улиц Лиссабона. Тут, мол, каждая найдет себе мужа. Совместными усилиями духовных и государственных властей постепенно удается навести какой-никакой порядок в вопросах морали. Но в одном отношении вся колония оказывает ожесточеннейшее сопротивление – в отношении рабства: с 1500 до почти 1900 года эта проблема стоит в Бразилии острее всех других. Земля нуждается в руках, а рук не хватает. Немногочисленных переселенцев недостаточно для выращивания сахарного тростника и работы на engenhos – примитивных производствах; да и не для того все эти авантюристы и конкистадоры пришли в далекие тропики, чтобы теперь орудовать мотыгой и лопатой. Им охота быть господами, и они прекрасно устраиваются: ловят туземцев, как зайцев, и под угрозой кнута заставляют их работать на износ; раз здешняя земля, как заявляют колонисты, принадлежит им, всё, что живет на ней и под ней, включая этих двуногих зверей с коричневой кожей,– тоже их. Если один загнется на непосильной работе, они отправятся на молодецкую caça al branco[40] и изловят горстку новых, да еще и упьются азартом охоты.

Против этого удобного подхода активно выступают иезуиты, поскольку порабощение и опустошение бразильской земли входит в резкое противоречие с их далеко идущими, тщательно продуманными планами. Нельзя допустить, чтобы колонисты превращали местных жителей в скот, так как основная задача – приучить темный народ к религии и к земле, дать ему будущее. Каждому свободному индейцу, считают иезуиты, нужно прививать оседлый, цивилизованный образ жизни. До сих пор в интересах колонистов было бесконечно стравливать племена между собой, чтобы те поскорее перебили друг друга и можно было по дешевке покупать пленных; иезуиты же, напротив, стремятся враждующие племена примирить и, используя громадное пространство, изолировать путем расселения. Для них индейцы – будущие бразильцы и обращенные христиане – представляют собой, возможно, главную ценность этой земли, ценнее тростникового сахара, красного дерева и табака, ради которых их гнобят и истребляют. Братья-монахи хотят использовать этих не сформированных пока людей как богом данную подпитку для местной почвы подобно тому, как они использовали плоды и растения, привезенные из Европы, – а не смотреть, как те чахнут и дичают. Они прямо требуют у короля свободы для индейцев: согласно их видению, в Бразилии грядущего не станет разделения на белых господ и цветных рабов, а будет только единый свободный народ, живущий на свободной земле.

Даже депеша от короля и личный монарший указ теряют повелительную силу, если изданы за три тысячи миль отсюда, и горстка священников, половина из которых неустанно разъезжает по стране, выполняя миссионерский долг, бессильна против своекорыстной воли целой колонии. Чтобы спасти хотя бы часть коренных жителей, иезуитам приходится идти на компромиссы в вопросах, касающихся рабства. Они разрешают обращать в него пленных, захваченных в ходе «праведных» войн (то есть оборонительных войн против местных племен), и, естественно, это допущение порождает самые расплывчатые и произвольные толкования. Более того, чтобы их не обвинили в том, что они препятствуют стремительному развитию колонии, иезуиты вынуждены дать добро на ввоз африканских негров; даже эти просвещенные, гуманистически настроенные люди не могут в полной мере уйти от мировоззрения своей эпохи, в рамках которого негр-раб – такой же предмет купли-продажи, как шерсть или древесина. В те годы в Лиссабоне – а это европейская столица – уже обитают десять тысяч чернокожих рабов; на каком же основании лишать привычной рабочей силы колониальную страну? Даже сами иезуиты не гнушаются приобретать негров; совершенно невозмутимо Нобрега сообщает, что купил для коллегиума[41] трех рабов и несколько коров. Однако принципа, что бразильские туземцы не дичь для любого залетного авантюриста, иезуиты придерживаются твердо; они защищают каждого из крестников, и именно нравственная непреклонность, с которой они борются за права коричневых бразильцев, их и погубит. Ничто так не осложняло положение иезуитов в Бразилии, как их упорствование в замысле, согласно которому страна должна быть заселена и одушевлена свободными людьми; с болью один из братьев признает: «Мы жили бы гораздо спокойнее, если бы сидели себе в коллегиумах и ограничивались только религиозным служением». Но не зря основатель их ордена – бывший солдат: он воспитывал учеников в духе борьбы за идею. И они утверждали всей своей жизнью эту идею – идею Бразилии.

Тут Нобрега показывает себя великолепным стратегом: задумывая обустройство будущего государства, он сразу нащупал правильную исходную точку, от которой следовало отталкиваться. Вскоре после приезда в Баию он открыл там первую школу и вместе с прибывшими следом братьями совершил множество трудных, изматывающих путешествий, исколесив все побережье от Пернамбуку до Сантуса, где основал Сан-Висенти. Он искал подходящее место для главного коллегиума – интеллектуального и духовного центра, влияние которого со временем должно было проникнуть в каждый уголок страны,– и никак не мог его найти. На первый взгляд трудно понять этот кропотливый, вдумчивый поиск идеальной точки для базы иезуитов. Почему бы не разместить штаб в Баие – в столице, где расположены резиденции губернатора и папского епископа? Но именно здесь впервые проявляется подспудный конфликт, который со временем перерастет в открытую и даже насильственную борьбу. Орден Лойолы не желает разворачивать деятельность под государственным и даже под папским контролем; с самого начала иезуиты в Бразилии преследуют более амбициозные замыслы и цели, чем просто поучать, помогать, выполнять приказы короны и курии – словом, быть орудием колонизации. Для них Бразилия – это решительный эксперимент, первая проверка жизнью их организационного потенциала, и Нобрега говорит без обиняков, что esta terra é nossa emprêsa[42], подразумевая: мы ответственны за ее решение перед Богом и людьми. Но ответственность сильный человек предпочитает нести в одиночку. Без сомнения, иезуиты – и это как раз причина скрытого недоверия, которое с самого начала и на протяжении столетий сопровождает их деятельность в Бразилии, – лелеяли здесь сокровенную, не вполне очевидную окружающим цель. Сознательно или бессознательно они стремились не просто благоустроить очередную португальскую колонию, ничем не отличающуюся от множества других, а создать теократическое общество, уникальное государственное образование, свободное от власти денег и силы, – впоследствии нечто подобное они попытаются реализовать в Парагвае. С первого дня они желали выковать из Бразилии нечто небывалое, новое, такое, что послужит примером другим; и эта новаторская концепция рано или поздно должна была войти в противоречие с меркантильными феодалистскими замашками португальского двора. Уж точно орден гнался не за тем, чтобы ради личных выгод подмять под себя Бразилию в административном или экономическом смысле – в чем их часто обвиняли противники.

Но то, что иезуиты жаждали большего, чем только проповедовать в Бразилии Евангелие, и, в отличие от других религиозных орденов, преследовали здесь иные, более далеко идущие цели, с самого начала ощущали и правительство, которое следило за ними с потаенным недоверием и при этом охотно пользовалось плодами их трудов, и курия, которая не намерена была делить духовную власть с кем бы то ни было еще, и колонисты, которым братья-монахи мешали беззастенчиво разорять здешнюю землю. Иезуиты не желали ничего зримого; они хотели воплотить в жизнь духовный, идеалистический – а следовательно, недоступный для понимания современников – принцип, и именно поэтому с самого начала сталкивались с противодействием, которому в конце концов вынуждены были уступить: их изгнали из земли, в которую они, вопреки всему, успели заронить плодотворное семя. Таким образом, поиски Нобреги имели глубокий смысл: желая как можно дольше избегать конфликта интересов, он хотел разместить свой Рим, свою духовную столицу подальше от резиденций губернатора и епископа; только там, где он имел бы возможность действовать без помех и надзора, мог осуществиться тот постепенный и трудоемкий процесс кристаллизации, который ему грезился. Перемещение духовного центра с побережья вглубь страны давало массу преимуществ как в географическом отношении, так и в плане катехизации. Это был идеальный плацдарм – перекресток дорог в континентальной части Бразилии, защищенный горами от пиратских нападений с моря и вместе с тем расположенный, с одной стороны, недалеко от океана, а с другой, поблизости от туземных племен, которые нужно было вовлечь в процесс цивилизации и из кочевого состояния перевести в оседлое.

Выбор Нобреги падает на Пиратининью, нынешний Сан-Паулу, и впоследствии сама история подтвердила гениальность этого интуитивно принятого решения, поскольку промышленность, торговля, предпринимательство – всё продолжает стремиться сюда даже несколько столетий спустя. На том самом месте, где 24 января 1554 года Нобрега с помощниками строят paupérrima e estreitíssima casinha[43], сегодня бурлит современный город с небоскребами, заводами и многолюдными проспектами. Место Нобрега выбирает отличное. Климат на плоскогорье умеренный, земля плодородная и богатая, рядом расположен порт, а по рекам можно выйти ко всем крупным водным артериям – к Паране, Парагваю и далее к Ла-Плате; отсюда миссионерам удобно выдвигаться в любую сторону, к любому племени, чтобы окормлять жителей ближних и дальних рубежей страны. Кроме того, вблизи этого маленького поселения пока что нет ни одной колонии degredado, а значит, отсутствует их разлагающее влияние; сами же колонисты быстро завоевывают симпатии соседних племен благодаря небольшим подаркам и хорошему обращению. Без большого труда священникам удается собрать местных жителей в маленькие aldeias[44] – хозяйственные объединения, которые во многом напоминают нынешние русские колхозы; и вот Нобрега уже сообщает: «Vai-se fazendo uma formosa povoação»[45]. Сам орден пока что не имеет обширных земельных владений – они появятся позже,– и поначалу скудость средств тормозит развитие коллегиума. Тем не менее подготовка новых братьев – как белых, так и цветных – идет полным ходом, и вскоре, освоив местный язык, они начинают в качестве missões volantes[46] разъезжать от племени к племени, стараясь прививать кочевникам оседлый образ жизни и христианскую веру. Так создается важный опорный пункт – первая escola para muitas nações de índios[47], – и между миссионерами и местными племенами вскоре возникает вполне искреннее чувство солидарности; при первом же нападении бродячих шаек именно новообращенцы под началом вождя Тибирисы отбивают атаку, сражаясь доблестно и самоотверженно. Начинается грандиозный эксперимент по организации новой нации под внешним духовным руководством, который позже получит уникальное воплощение в Парагвае, где иезуиты создадут собственную республику.

Постройка нового населенного пункта – большой шаг вперед и в национальном плане. Нобреге удается поймать баланс, необходимый для будущего государства. Если ранее Бразилия, в сущности, представляла собой лишь узкую полоску побережья с тремя-четырьмя портовыми городами на севере, которые торговали преимущественно экзотическими товарами, то теперь вовсю начинается освоение южных и внутренних районов страны. Постепенно скапливавшаяся энергия вдруг порождает качественный скачок, и страна начинает с любопытством и нетерпением познавать саму себя – свои рельефы и реки, ширь и глубину. Когда колонизация приняла упорядоченный характер и распространилась на внутренние районы страны, ранее заложенная идея начала облекаться в плоть и кровь.

Бразилии всего-то лет пятьдесят, и после бессознательных зародышевых телодвижений она наконец начинает проявлять признаки действительно разумной, самостоятельной жизни. Дают о себе знать первые результаты организованной колонизации. Сахарные плантации Баии и Пернамбуку, хотя и обрабатываются по-прежнему примитивно, приносят значительную прибыль. Всё чаще к здешним берегам пристают корабли, чтобы забрать сырье и обменять его на товары; тех, кто рискует плыть в такую даль, пока что немного, и в книгах вряд ли удастся найти рассказ об этом обширном континенте. Но именно нерешительность и спорадичность, с которыми колония вступает в мировую торговлю, в конечном счете оборачиваются для Бразилии благом, поскольку ничто не мешает ей развиваться естественным путем. В эпоху завоеваний и порабощений оставаться незамеченной и нежеланной – большая удача для страны; сокровища, которые обнаружил Альбукерке в Индии и на Молуккских островах, добыча, привезенная Кортесом из Мексики и Писарро из Перу, счастливым образом отвлекают от Бразилии внимание и алчность других народов. «Страна попугаев» до сих пор считается quantité négligeable[48] и ни свою метрополию, ни другие особо не заботит.

Поэтому, когда 10 ноября 1555 года в заливе Гуанабара появляется небольшая эскадра под французским флагом и на один из островов высаживается пара сотен человек, военного конфликта не происходит. Де-факто в чужие владения французы не вторгаются. Рио-де-Жанейро – тогда еще не город, а хорошо если деревушка. Тут и там разбросаны несколько хижин, в которых нет ни солдат, ни чиновников португальского короля, и необычный авантюрист, который поднимает здесь флаг, совершает свой дерзкий рейд совершенно невозбранно, не встречая никакого сопротивления. Родосский рыцарь[49] Николя Дюран де Вильганьон – неоднозначная, но весьма обаятельная фигура: наполовину пират, наполовину ученый, плоть от плоти эпохи Возрождения. За несколько лет до этого он доставил Марию Стюарт из Шотландии ко французскому двору, не раз отличался в сражениях, пробовал себя в разных видах искусств. Ронсар восхваляет его, а двор опасается: этот непредсказуемый, подвижный, как ртуть, дух не терпит никакой упорядоченной деятельности и презирает лучшие должности и высшие звания, желая лишь свободно и беспрепятственно следовать своим нередко фантастическим прихотям. Гугеноты считают его католиком, католики – гугенотом. Никто понятия не имеет, какой цели он служит, да и сам он, возможно, не знает о себе ничего, кроме того, что он хочет совершить нечто великое и особенное, что-то такое, чего никто до него не совершал, какой-то безумный, отчаянный, романтичный, неслыханный подвиг. В Испании он стал бы Писарро или Кортесом, но его король, всецело занятый внутренними делами страны, не отряжает флотилий к далеким землям; Вильганьон с этим мириться не может и ищет приключений самостоятельно. Он собирает несколько кораблей и сажает на них несколько сот человек: в основном гугенотов, которые во Франции при Гизах чувствуют себя неуютно, но также и католиков, желающих отправиться в Новый Свет. А поскольку Вильганьон еще и крайне тщеславен, он предусмотрительно берет с собой историографа Андре Теве, лелея заветную мечту – основать France Antarctique[50] и стать управителем, а может, и своевольным владыкой этой земли. Насколько французский двор был осведомлен об этих планах, в какой мере одобрял или даже поощрял их, сказать трудно. Вероятно, в случае успеха король Генрих приписал бы всю славу этого предприятия себе – так же, как Елизавета Английская похвалялась свершениями пиратов Рейли и Дрейка. Но для начала Вильганьону позволяют попытать счастья в качестве частного лица, так как, будь это официальная миссия, аннексия была бы чревата ссорой с Португалией, а королю это не нужно.

Будучи опытным солдатом, Вильганьон первым делом думает об обороне и сразу по прибытии на остров, который в настоящее время носит его имя[51] строит форт Колиньи, называя его в честь гугенотского адмирала, а будущий город напротив, представляющий собой пока что и не город вовсе, а болото да голые холмы, в знак уважения к своему королю нарекает Генривиллем. В 1556 году, когда найти во Франции католиков для вымечтанной колонии больше не удается, Вильганьон, лишенный предрассудков, связанных с верой, привозит новую партию кальвинистов из Женевы; но, поскольку живут все скученно, вскоре начинаются стычки на религиозной почве. Двум проповедникам, именующим друг друга еретиками, трудно сосуществовать на тесном островке. Тем не менее France Antarctique основана, и французы, будучи противниками рабства, вскоре налаживают отличные отношения с местными жителями, с которыми ведут активную торговлю; с этого времени французские корабли наведываются сюда регулярно, заходя в эту официально не признанную Францией гавань как в свое законное владение.

Португальский губернатор в Баие не может оставаться равнодушным к столь наглому вторжению. Согласно тогдашним правовым нормам, бразильское побережье считается mare clausum[52], то есть иностранным кораблям нельзя там ни приставать, ни вести торговлю; сооружение в лучшем порту колонии крепости, где сидит иностранный военный гарнизон, чревато разделением юга и севера и, как следствие, уничтожением единства страны. Решение вроде бы лежит на поверхности: иностранные суда надо захватить, а поселение сровнять с землей,– но у губернатора де Соузы попросту нет сил на военную операцию подобного масштаба. Несколько сотен солдат, прибывших вместе с ним в Бразилию, давно уже возделывают землю, растят сахар и не горят желанием после стольких спокойных лет вновь облачаться в латы; у молодой колонии по-прежнему нет ни национального чувства, ни гражданской сознательности, а у Португалии – ни понимания опасности, ни, как водится, денег на стремительный бросок. Для короны Бразилия по-прежнему остается Золушкой: ей не придается большого значения, и снаряжать ради нее дорогостоящий флот никто не собирается. Поэтому у французов достаточно времени, чтобы построить укрепления и окопаться; только когда в 1557 году в Баию присылают нового губернатора, Мема ди Са, начинается подготовка к походу. Мем ди Са безгранично доверяет Нобреге и полностью подчиняется его духовному авторитету. Именно Нобрега с присущей ему страстной энергичностью требует как можно скорее выступить против французов. Иезуиты лучше знают эту землю и больше обеспокоены ее будущим, чем купцы в Лиссабоне, оценивающие далекие земли лишь по сиюминутной выручке от пряностей, а также понимают, что, если французские гугеноты смогут закрепиться на бразильском побережье, не только единство территории, но и единство веры будет разрушено навсегда. Губернатор и Нобрега по очереди шлют в Португалию письмо за письмом, требуя faça socorrer a êsse pobre Brasil[53]. Но Португалия – новый Атлант – вынуждена нести на хрупких плечах весь мир, и проходит еще два года, прежде чем в 1559 году из Лиссабона наконец прибывает несколько кораблей и Мем ди Са может всерьез задуматься о военной операции против захватчиков.

Истинным руководителем похода становится Нобрега, который вместе с Аншиетой старается завербовать как можно больше крещеных туземцев, чтобы усилить слабый португальский отряд. 18 февраля 1560 года он одновременно с губернатором прибывает к Рио, а 15 марта, как только подходят собранные на скорую руку подкрепления из Сан-Висенти, начинается штурм форта Колиньи. С сегодняшней точки зрения это знаменательное событие, скорее всего, покажется войной мышей и лягушек. Сто двадцать португальцев и сто сорок индейцев штурмуют форт Колиньи, который защищают семьдесят четыре француза и несколько рабов. Французы не выдерживают натиска и сбегают на материк, где укрываются у своих друзей-индейцев и строят новые укрепления на Морро-ду-Каштелу. Португальцы празднуют победу, так как форт Колиньи – цитадель неприятеля – взят; не преследуя и не уничтожая французов, они возвращаются в Баию и Сан-Висенти.

Но это победа лишь наполовину, поскольку французы остаются в стране. По сути, их оттеснили всего на километр, то есть на расстояние, которое сегодня на автомобиле можно проехать за пять минут. Как и прежде, они спокойно сидят в порту, продолжают вести торговлю, нагружают и разгружают суда, строят на Морро-ду-Каштелу новую крепость вместо старой и даже вовсю зовут тамойос – индейцев, с которыми у них сложились дружеские отношения,– на вылазки против португальцев: первое нападение представителей этого племени на Сан-Паулу, вероятно, было организовано именно французами. Но Мем ди Са не в силах изгнать захватчиков. Виной тому извечная – от открытия Бразилии до сегодняшнего дня – проблема: нехватка людей. Все руки, находящиеся в распоряжении Мема ди Са, нужны в Баие, иначе остановится производство сахара – основа здешней экономики; к тому же изрядная часть населения выкошена опустошительной чумой. Без поддержки Португалии невозможно выбить французов с их новых позиций, а ждать этой поддержки приходится бесконечно долго; колонисты Вильганьона беспрепятственно живут в Рио еще пять лет, и никто не в силах их выдворить. И снова именно Нобрега забрасывает письмами Лиссабон, настойчиво напоминая, что, пока Португалия медлит, Франция шлет военную помощь, и если так и будет продолжаться, то Рио, а с ним и вся Бразилия будут окончательно потеряны для короны. Наконец королева уступает его настойчивым просьбам и присылает из Португалии Эштасиу ди Са[54], задача которого – соединиться с отрядом, подготовленным иезуитами, и одолеть врага. Вновь начинается лилипутская войнушка. 1 марта 1565 года Эштасиу ди Са входит с флотилией в бухту Рио и разбивает лагерь у Пан-ди-Асукар, на месте современной Урки. Сегодня трудно в это поверить, но прежде чем начинается штурм Морро-ду-Каштелу – которая находится ровно в десяти минутах езды на автомобиле, – проходит столько же месяцев. Только 18 января 1566 года Эштасиу ди Са ведет солдат в атаку; бой продолжается несколько часов, стороны теряют двадцать или тридцать человек, но исход стычки имеет всемирно-историческое значение: суждено городу впредь именоваться Рио-де-Жанейро или Генривилль, будут в Бразилии говорить по-португальски или по-французски. Таковы были масштабы тогдашних сражений: две-три дюжины солдат в Индии или в Америке предопределяли облик и судьбу целой части света на долгие века. Эштасиу ди Са, раненный стрелой, платит за победу жизнью. Но на этот раз победа – решающая: французы на кораблях спешно покидают страну и приносят во Францию лишь весть о табаке, называя его в честь дипломата Жана Нико. На развалинах французской крепости Морро-ду-Каштелу епископ освящает новую церковь. В этот миг рождается будущая столица Бразилии – город Рио-де-Жанейро.

Это была лилипутская война, но именно она сохранила единство страны: отныне Бразилия принадлежит бразильцам. Теперь колонии нужно отстраиваться, и на это ей дается почти пятьдесят лет абсолютно мирного существования. Границы постепенно смещаются в сторону Параибы, Риу-Гранди-ду-Норти, вглубь страны; поселения иезуитов в Сан-Паулу бурно развиваются, плантации на побережье приносят доход, и наряду с постоянно растущим экспортом сахара и табака здесь процветает и более темный бизнес – импорт «черной слоновой кости». Каждый месяц в Бразилию привозят новых и новых рабов из Гвинеи и Сенегала, и тех, кто не умер по пути в переполненных, зловонных трюмах, продают на крупном рынке в Баие. На некоторый промежуток времени из-за наплыва негров и невообразимого количества mameluco – метисов всех оттенков, которых плодят португальцы,– европейское, цивилизационное влияние начинает ослабевать. На горстку дельцов, которые стригут баснословные прибыли, в прибрежных городах приходится бессчетное количество цветных рабов; если бы не уравнительная работа иезуитов, которые во внутренних районах страны вовсю строят фермы и приучают население к оседлому образу жизни,– они изначально противостояли истреблению коренных народов и, отбросив предрассудки, способствовали смешению рас,– Бразилия, возможно, стала бы африканской страной, поскольку метрополия выказывала полное безразличие к тому, что там творится. Раздираемая десятками войн, Европа не может дать далекой земле новых колонистов, и лишь немногочисленные прозорливцы потихоньку начинают осознавать ценность этого края; уже в 1587 году Габриэль Соареш ди Соуза в трактате «Roteiro»[55] пишет пророческие слова: «Estará bem empregado todo cuidado que Sua Majestade mandar ter deste novo reino, pois está capaz para se edificar nelle hum grande imperio o qual com pouca despeza deste reino se fará tão soberano que seja hum dos estados do mundo»[56].

Однако времена, когда Португалия, владеющая половиной мира, могла о ком-то еще позаботиться, давно миновали, так как ее грандиозная романтическая мечта – распространить на трех континентах свою власть и христианскую веру – исчерпана. Этой маленькой отважной стране мало было владеть обоими берегами Африки, восточным и западным, мало было обладать торговой монополией по всей Индии до самого Китая. Король Себастьян, последний и самый смелый мечтатель этого героического рода, грезит о крестовом походе, который раз и навсегда сокрушит мусульманское могущество. Вместо того чтобы распределить лучшие силы, рыцарей и солдат, по колониям и, действуя трезво и расчетливо, сохранить империю «Лузиад», он, словно рыцарь Круглого стола в серебряных доспехах, собирает всё войско в кулак и отправляется в Африку, чтобы одним ударом уничтожить заклятого мавританского врага. Однако удар этот становится губительным не для мавров, а для него самого: в 1578 году в битве при Эль-Ксар-эль-Кебире – в этом последнем, запоздалом крестовом походе Запада против Востока – португальская армия разгромлена, а король Себастьян убит. Это чудовищное напряжение воли обернулось тяжелейшими последствиями: маленькая Португалия, которая пыталась подчинить себе всю вселенную, сама теряет независимость и Испания захватывает освободившийся трон. Обескровленная тысячами сражений страна не способна оказать никакого сопротивления; на шестьдесят два года, с 1578 по 1640-й, Португалия исчезает из истории как самостоятельное королевство. Все ее колонии, а значит и Бразилия, переходят во владение испанской короны.

В эту эпоху Филипп II становится правителем мировой империи, которая значительно превосходит былые владения Александра и римского императора Августа. Помимо Пиренейского полуострова, Габсбургу принадлежат Фландрия и вся освоенная к тому времени Америка, три четверти Африки и завоеванное португальцами индийское царство. Это ощущение силы и величия отражается в искусстве Иберии. Создают свои несравненные произведения Сервантес, Лопе де Вега, Кальдерон; все богатства земли стекаются в победоносный край.

Триумф Испании не приносит Бразилии никакой значимой роли и уж точно никаких выгод; невольное присоединение к иберийской империи не укрепляет ее позиций – наоборот, колония, которая до сих пор жила тихо и мирно, теперь подвергается нападениям всех врагов Испании: английские пираты грабят Сантус и сжигают Сан-Висенти, французы временно оккупируют Мараньян, голландцы вторгаются в Баию и грабят там корабли. Бразилии приходится на собственной шкуре ощутить, сколько стран после уничтожения испанской армады борются за господство на морях. Впрочем, весь этот беспорядочный пиратский разбой серьезного ущерба Бразилии не наносит: поверхностные ссадины и заварушки местного значения не могут затормозить стремительного развития страны. Опасной ситуация становится лишь тогда, когда в Голландии возникает четкий, тщательно продуманный план не только продолжить грабить порты, но и захватить целиком het Zuikerland[57], как именуют Бразилию эти бравые ребята – по лучшему ее товару.

Голландия, с ее образцовой экономикой, прекрасно понимает ценность Бразилии, и едва ли от недреманного ока тамошних купцов ускользнули слова, прозвучавшие в «Diálogos das grandezas do Brasil»[58] (1618): дескать, в Бразилии богатств больше, чем в Индии. Поэтому вряд ли можно считать совпадением, что в 1621 году по аналогии с Ост-Индской компанией в Амстердаме создается компания das Índias Ocidentais[59] с большим уставным капиталом – якобы лишь для торговли с Бразилией и Южной Америкой, но на самом деле с тайным умыслом установить над этой могучей страной голландское господство и заполучить монополию на торговлю. Люди, сидящие в этой компании, прекрасно умеют считать и понимают, что большая цель требует больших вложений; чтобы захватить Бразилию и, что еще важнее, закрепиться в ней, нельзя, как это сделали французы, попросту отправить пару-тройку кораблей с наспех нанятыми матросами и горсткой колонистов, которым осточертела Европа, – нужно снарядить полноценный флот и укомплектовать его обученными военными кадрами. Ставки явно выросли, и это как нельзя лучше показывает, какое значение Бразилия за минувшие пятьдесят лет приобрела для всего мира. В то время как Вильганьон отправляется покорять «Антарктическую Францию» на трех-четырех кораблях и в решающих боях семьдесят человек идут на сотню, голландская компания сразу отряжает к бразильским берегам двадцать шесть судов, на которых плывут тысяча семьсот подготовленных солдат и тысяча шестьсот моряков.

Первый удар наносится по столице. 9 мая 1624 года голландцы почти без сопротивления берут Баию и вывозят на родину горы награбленного добра. Только тут Испания, опомнившись, отправляет в Бразилию пятьдесят с лишним кораблей и одиннадцать тысяч человек; объединившись с местными войсками, подошедшими из Пернамбуку, они успевают отбить Баию до прибытия второй голландской флотилии, состоящей из тридцати четырех судов. Осознав всю значимость этого недооцененного края, мир во сто крат увеличивает усилия, лишь бы утвердить свое право на «Страну сахара». Голландцы вынуждены оставить Баию, но компания собирает еще более мощное войско для новой атаки и на сей раз добивается успеха. В 1635 году голландцы занимают Ресифи, а в последующие годы – и всё северное побережье. С этого времени на протяжении двадцати трех лет север Бразилии существует автономно под голландским управлением.

Колонизационные достижения голландцев за эти двадцать три года поистине впечатляют. Они значительно превосходят всё, что португальцы сумели сделать за предыдущее столетие. У голландцев есть четкие, уже испытанные на практике алгоритмы действий. Они не доверяют колонизацию и управление случайным анархическим элементам и посылают за океан не отбросы общества, а лучших людей, прошедших строгий отбор. Мориц Нассауский, который занимает должность губернатора и повелевает новыми владениями от имени короны, не только принц крови, но и настоящий аристократ духа – дальновидный, великодушный и терпимый. Он привозит целый штат специалистов: инженеров, ботаников, астрономов, ученых,– чтобы исследовать, колонизировать и европеизировать Бразилию. И ничто нагляднее не иллюстрирует низкосортность культурного материала, который (не в пример французам и голландцам) поставляли сюда португальцы, как то, что от них не осталось ни одного литературно значимого описания первой юности Бразилии – одни только письма иезуитов. Французы, напротив, уже через несколько лет издают труд об «Антарктической Франции», а Мориц Нассауский руками Барле[60] готовит великолепное, образцовое издание с гравюрами и картами, увековечивая свою славу и достижения.

Мориц Нассауский – одна из ключевых фигур в бразильской истории. Будучи гуманистом, он исповедует идею толерантности, допускает свободное сосуществование всех религий, способствует бурному развитию искусств, и даже местные старожилы не могут пожаловаться на притеснения. В Ресифи, названном в его честь Маурицстад, появляются дворцы, каменные дома и ухоженные улицы; географы начинают изучать окрестности города. Для развития сахарной промышленности устанавливаются новые гидравлические прессы, в торговлю включаются купцы, бежавшие из Португалии; вся общественная жизнь нацелена на стабильность и развитие. Португальцам сохраняют их права, туземцам – свободу. В определенном смысле Мориц Нассауский реализует тот же идеал мирного заселения, что и иезуиты; только те действовали из религиозных побуждений, а он – из гуманистических.

Однако судьба Бразилии решается не в Бразилии, а в Европе. В 1640 году Португалия снова отделяется от Испании и под властью Жуана IV восстанавливает независимость. А значит, отныне голландская оккупация лишена каких бы то ни было правовых оснований. Перемирие дает обеим сторонам передышку, но стоит Голландии, молодой морской державе, схлестнуться с еще более юной морской державой, Англией, как борьба за освобождение Бразилии разгорается вновь; и впервые разжигают ее национальные бразильские силы. На этот раз не столько Португалия, сколько сама колония борется за свое единство и независимость. Руководство вновь берут на себя представители церкви: они отдают себе отчет, что жизненно необходимо оградить новую землю от проникновения протестантских элементов, иначе Бразилию втянут в кровавую религиозную бойню, подобную европейской. В 1649 году отец Антониу Виейра, один из самых гениальных дипломатов своего времени, в противовес голландской компании создает в Лиссабоне Companhia Geral de Comércio para o Brasil, которая самостоятельно снаряжает флот, а на суше, заручившись поддержкой местных купцов, желающих вернуть себе плантации и сахарные заводы, сколачивает национальную армию. И тут происходит нечто неожиданное: в то время как Португалия продолжает торговаться с Голландией о судьбе побережья – какие земли и в каких границах останутся в руках голландцев и останется ли у них что-то вообще, – а португальский флот еще не прибыл, бразильцы берут дело в свои руки. Шаг за шагом они теснят голландцев, Мориц Нассауский покидает страну, и 6 января 1654 года капитулирует их последний оплот – Ресифи; голландцы окончательно изгнаны. Несбыточная мечта о королевстве «Лузиад» меркнет так же стремительно, как вспыхнула в миг португальского величия; зато Бразилия цела и невредима и остается сама собой.

В целом голландский эпизод в истории Бразилии можно считать большой удачей. Голландское владычество с его образцовым управлением держится достаточно долго, чтобы все смогли увидеть, чего можно добиться в этой стране, если все вопросы решать мирно и цивилизованно, – но не настолько долго, чтобы разрушить единство португальского языка и португальских обычаев; напротив, именно порожденная иноземным господством угроза формирует и стимулирует бразильское национальное чувство. Теперь вся эта колония, от северных до южных пределов, ощущает себя единым целым и полна решимости обороняться от любых посягательств на свое органическое существование, отвечая на насилие насилием: отныне всё чужеродное, если хочет здесь остаться, должно ассимилироваться. На первый взгляд кажется, что эта война возвратила Бразилию Португалии; на самом же деле она возвратила Бразилию ей самой.

В этом конфликте между португальцами и голландцами на сцене впервые появляется новый фигурант, чьи силы и качества пока никому неведомы, – бразилец.

Этот тип складывается постепенно – и поначалу приобретает весьма противоречивые формы. На побережье и в континентальной части страны картина совершенно разная. В прибрежных городах происходит постоянный приток свежей крови – иммигранты, торговцы, моряки, рабы, – тогда как в глубине страны эта самая кровь беспрестанно перемешивается. Побережье в основном заселено торговцами и хозяевами маленьких примитивных производств; их истинное отечество – море, и они живут с оглядкой на Европу, куда устремляют свои товары и помыслы. Для колонистов же родина – это почва, и только она дает им полноценное чувство сопричастности.

Мужчины в глубине страны более энергичны. Существуя в условиях постоянной опасности, они привыкли к ней и даже отчасти ее полюбили. В Сан-Паулу формируется особый тип людей – paulistas. Это португальцы или потомки португальцев; в крови у них – и кочевая страсть туземных индейцев, и тяга к приключениям, унаследованная от европейских предков. Давно уже всю грязную работу за них выполняют невольники, но зарабатывать кропотливым трудом противно их кипучей натуре. На земледелии и скотоводстве большого состояния не сколотишь, если только не обрабатывать землю в промышленных масштабах, имея сотню рабов; и paulistas предпочитают обогащаться по методике конкистадоров: одним махом и нередко – ценой собственной жизни. Поэтому несколько раз в год жители Сан-Паулу собираются в конные отряды так называемых bandeirantes[61] и, подобно рыцарям-разбойникам былых веков, направляются вглубь страны: над ними полощется знамя, которое они предварительно со всей торжественностью освящают в церкви, а сзади тащится обоз со слугами и рабами. Иногда в таких entradas[62] участвует до двух тысяч человек и на несколько месяцев в городе и окрестностях вообще не остается мужчин. Они сами не знают, что ими движет: то ли жажда приключений, то ли надежда отыскать что-то невероятное в этой огромной, неизведанной стране. С тех пор как были открыты богатства Перу и серебряные рудники Потоси, люди передают из уст в уста легенды об Эльдорадо. Так может, оно расположено в Бразилии? В поисках заветных копей paulistas пробираются вдоль рек, карабкаются в горы, идут непроторенными тропами – туда, куда ветер поворачивает развевающиеся впереди bandeiras. А пока отыскать драгоценный металл не удается, пока «Геркулес из Сертана[63]», Фернан Диаш, не обнаружит хотя бы изумруды, они довольствуются другой добычей – живыми людьми. В первые десятилетия entradas – не что иное, как разнузданная, безжалостная, свирепая охота на рабов. Паулисты могли купить негров на рынке в Баие, но им, похоже, и проще, и веселее скакать по джунглям и затравливать туземцев псами, как зайцев, наслаждаясь азартом погони. Однако в конце концов они приходят к мысли, что удобнее не ловить перепуганных индейцев по лесным чащобам, а попросту добывать рабов в колониях, где иезуиты их так замечательно разместили и даже уже обучили сельскохозяйственному труду.

Само собой, весь этот разбой абсолютно противозаконен, так как сам король гарантировал туземцам свободу, и Аншиета горько сетует: «Para êste género de gente não há melhor prègação que espada e vara de ferro»[64]. В погоне за наживой банды сводят на нет результаты всех многолетних усилий: опустошают колонии, сеют страх в умиротворенной земле, порабощают и грабят не просто беззащитных, но и окультуренных, обращенных в христианство людей. Паулисты стремительно размножаются, плодя полукровок, и набирают такую силу, что перестают бояться каких бы то ни было законов и запретов; даже папские буллы против этих entradas и bandeiras в дебрях sertão не имеют никакой силы. Охота на людей становится всё разнузданнее и проникает вглубь континента, и даже в начале XIX века мы находим у Дебре в «Voyage pittoresque au Brésil»[65] ужасную картину: жестокие охотники за рабами ведут голых мужчин, женщин и детей, привязав их, словно скот, к длинным палкам.

Тем не менее эти свирепые молодчики поневоле принесли стране массу пользы. Человека на всем протяжении истории гнала вдаль одна из самых мощных его потребностей – доходящая до самозабвения жажда быстрой наживы: именно она влекла за море финикийские корабли и манила конкистадоров на неизвестные континенты, она, будучи низменным побуждением, вела, однако, человечество вперед, не давая ему увязнуть в спокойствии и довольстве. Поэтому bandeirantes, руководствовавшиеся одним желанием – разорять и грабить, – парадоксальным образом вносят вклад в цивилизационное развитие Бразилии: необузданным и бесцельным стремлением вперед они способствуют колонизации. От Баии вверх по реке Сан-Франсиску, от Сан-Паулу вниз по рекам Парана и Парагвай, от Минас-Жерайса через горы к Мату-Гросу и Гоясу, они, продираясь сквозь джунгли, разведывают и прокладывают первые тропы по нехоженым землям: опустошая одни места, заселяют другие. Некоторые из них оседают по пути – так возникают новые очаги колонизации, центры, из которых прорастают новые «нервы» и «сосуды», пронизывающие неизвестные территории; ожесточенно противясь иезуитам с их терпеливым миссионерским планом, паулисты в нетерпении спешат вперед, в неведомое, и тем самым ускоряют освоение новых земель в полном соответствии с высказыванием Гёте о «части той силы, которая вечно хочет зла и вечно совершает благо». Так что bandeirantes тоже сыграли в формировании Бразилии немаловажную роль.

Эти же паулисты в одной из entradas добираются до необжитых горных долин Минас-Жерайса и там на реке Вельяс находят первое золото. Один из bandeirantes приносит весть об этом в Баию, другой – в Рио-де-Жанейро, и из обоих городов, равно как и из множества других мест, начинается массовое переселение в эти суровые края. Владельцы плантаций везут с собой рабов, сахарные заводы останавливают производство, солдаты бегут со службы; за пару лет в золотом регионе вырастает целое кольцо поселений – Вила-Рика, Вила-Реал, Вила-Альбукерке, – в которых проживает сто тысяч человек. Чуть позже обнаруживают алмазы. В одночасье Бразилия становится самым крупным источником золота в мире и самым ценным владением португальской короны, которая тут же назначает налог в размере пятой части от всего найденного золота и от каждого алмаза более чем в двадцать два карата.

Сперва в новой провинции царит полный хаос. Как и в первые годы колонизации, в этих затерянных среди гор долинах, где еще не установился государственный контроль, новоприбывшие чувствуют себя вне закона и долга; и, когда назначенный губернатор пытается навести порядок и наладить дисциплину, он сталкивается, как в свое время иезуиты, с решительным сопротивлением. Паулисты борются с emboabas – пришельцами с побережья, и дело доходит до отчаянных боев, в которых верх берет королевская власть. В сущности, первых золотоискателей, не желающих ни с кем делиться внезапно свалившимся на них богатством, объединяет только жадность. Но за их своевольным упрямством кроется нечто большее – пока еще не осознанное национальное чувство. Бунтуя против португальского владычества, паулисты чисто инстинктивно обозначают требование – хотя еще не в силах четко его сформулировать, – что всё богатство бразильской земли должно принадлежать Бразилии; им кажется абсурдным, что золото, добытое ими – или, скорее, их рабами, – пойдет на строительство дворцов и огромных монастырей за тысячи миль отсюда, за морем, в стране, которую они никогда в жизни не увидят. В некотором смысле этот первый, быстро задушенный мятеж золотоискателей против португальской власти – предвестник будущей борьбы за независимость: полвека спустя в том же самом городе, на том же самом месте подавляемые силы вновь вырвутся наружу. Дело в том, что золото как самая осязаемая, монетизируемая ценность создало у Бразилии представление о собственном богатстве; страна больше не готова вечно платить и кланяться метрополии, а осознает себя свободным субъектом, который уже стократно возместил далекой родине свой исторический долг.

В общей сложности золотая лихорадка продолжается не больше пятидесяти лет. Затем – катастрофа для Португалии – драгоценный источник иссякает. Однако в истории Бразилии раз за разом повторяется одна и та же удивительная закономерность: то, что для ее португальского отечества означает несчастье, для самой колонии оборачивается удачей. Как только приток золота прекращается, в Португалии разражается тяжелейший финансовый кризис; Помбал[66] не может с ним справиться, и это в дальнейшем приводит к его краху и изгнанию иезуитов. В Бразилии же, напротив, наступает относительная стабильность. Благодаря обнаружению золота в балансе сил происходит очередной сдвиг и, как следствие, начинается массовое переселение. Толпы народа устремляются в малообжитое захолустье, и, даже когда весь золотой песок уже вымыт, бывшие золотодобытчики, не имеющие ни дома, ни родины, предпочитают не возвращаться на побережье, а остаться в mata – плодородной низменности в Минас-Жерайсе. Таким образом, как это уже было в Сан-Паулу, заселяется новая провинция, и ранее неиспользуемая река Сан-Франсиску становится оживленной транспортной артерией. Всё меньше Бразилия походит на полоску побережья и всё больше – на настоящее государство.

Но резко возросшее чувство собственной значимости для Бразилии важнее всего добытого золота. Благодаря как боям против французов, наступающих с севера на Мараньян, так и смелым вылазкам в неизведанные земли и постепенному заселению запада, здешний народ исключительно собственными силами осваивает бассейн Амазонки, Мату-Гросу, Гояс, Риу-Гранди-ду-Сул и ряд других провинций, каждая из которых по площади равна всемогущим европейским державам, таким как Испания, Франция и Германия, или даже превосходит их. В то время как столь же обширная Северная Америка едва ли знает хотя бы шестую часть своей территории, Бразилия уже почти достигла современных границ, и ее маленькая родина-метрополия даже близко не может с ней сравниться, поскольку на фоне бескрайних просторов Бразилии Португалия – лишь маленькое пятнышко на огромном полотне. Когда в 1750 году Мадридский договор окончательно устанавливает границы колоний, принадлежащих Португалии и Испании, последней приходится с досадой признать, что Бразилию уже не загонишь в устаревшие рамки Тордесильясского договора и что сила колонизации – сама по себе право, ниспровергающее все бумажные параграфы. К концу XVIII века и Европа, и сама колония начинают потихоньку осознавать, какого размаха, мощи и сплоченности достигла Бразилия за минувшие годы, не отмеченные, казалось бы, никакими громкими событиями, – лишь благодаря тихому, поступательному развитию. По мере того как Бразилия вырастает из детских штанишек и финансовой зависимости, она всё сильнее ощущает неуместность и несправедливость того обстоятельства, что ее естественная эволюция по-прежнему тормозится мелочной опекой Португалии, которая насаждает свою волю недальновидно и неуклюже.

Чтобы извлечь из колонии как можно больше прибыли, португальская корона опутывает ее паутиной законов, которые перекрывают молодой стране набухшие, полнокровные сосуды мировой торговли: например, хотя здесь в изобилии произрастает хлопок, правительство запрещает строить текстильные фабрики и таким образом вынуждает Бразилию закупать готовую продукцию в Лиссабоне. Подобные запреты множатся, превращаясь в идиотический произвол. Так, в 1775 году специальным указом запрещается производить мыло, а также варить местный алкоголь, чтобы заставить потребителей пить больше португальского вина. Губернатор отказывается принимать в своем дворце тех, кто облачен в одежду не из португальских тканей. Стране, население которой уже достигает двух с половиной миллионов человек, запрещено выращивать рис; в эпоху философии и просвещения ей не разрешается печатать газеты и даже книги; бразильцы не имеют права покупать иностранные суда, а иностранцам нельзя проживать в Рио и зачастую даже швартоваться там. Бразилия отгорожена от мира, словно частный сад короля Португалии. Уже в XIX веке, когда Гумбольдт запланирует большое путешествие по Бразилии, намереваясь составить подробное описание этой земли и тем самым по-настоящему открыть ее миру, местные чиновники получат секретный приказ – чинить прибывшему certain baron Humboldt[67] всевозможные препятствия.

Нетрудно понять страстную внимательность, с которой бразильцы следят за борьбой за независимость, разворачивающейся в Северной Америке, – а та рвется на свободу, силясь избавиться от куда более мягкого и мудрого попечительства. Прежние формовщики и хозяева их жизни, иезуиты, которые становятся всё менее популярными по мере того, как их орден погружается в торговлю и коммерцию, составляя конкуренцию местным колонистам, по приказу Помбала вынуждены покинуть страну, но это вовсе не означает, что теперь бразильцы получают право и возможность сами решать свою судьбу. Вице-короли управляют страной исключительно в интересах Португалии и мало заботятся о самостоятельном развитии Бразилии. Постепенно, подспудно, но неотвратимо формируется антипортугальская партия, которую, впрочем, на этом этапе легко было бы умиротворить, попросту гарантировав равные права и свободу международной торговли. Сам по себе бразилец не склонен ни к радикализму, ни к повстанчеству; ослабь Португалия хватку, действуй поискуснее, она бы без труда удержала страну в подчинении. Но в Лиссабоне не понимают желаний далекой колонии, и даже Помбал, тщетно пытающийся распространить в Португалии более просвещенные и современные взгляды, не дает Бразилии, несмотря на некоторые экономические послабления, развернуться в полную силу. Инициированное им изгнание иезуитов – полумера, паллиатив – проходит при ожесточенном сопротивлении вставших на их сторону поселений и не приносит стране ни морального облегчения, ни материальной выгоды; наоборот, враждебность, которую колонисты испытывали к этой духовно-коммерческой братии, теперь обращается против родины. Прежде уже не раз в Минас-Жерайсе, Баие и Пернамбуку вспыхивали мятежи против португальских сборщиков податей, но они носили разрозненный характер, и их легко удавалось подавить. Как правило, это были локальные бунты против новых налогов и притеснений, спонтанные вспышки, не представляющие серьезной угрозы португальской власти. Только к концу столетия зарождается национальное движение, идеалистическое по сути, но уже ясно сознающее свою цель, – заговор Inconfidência Mineira.

Inconfidência – это заговор молодежи, и, следовательно, он проникнут духом романтики, осенен дерзкими речами и пламенными стихами, неумело подготовлен, но решительностью вполне отвечает духу времени. В 1788 году в Университете Монпелье[68] группа молодых бразильских студентов увлеченно обсуждает необходимость национального освобождения и даже стремится установить контакт с Джефферсоном, посланником Соединенных Штатов в Париже, надеясь заручиться помощью североамериканской республики. До реальных действий не доходит, но идея продолжает жить, и, как только некоторые из этих студентов возвращаются в Ору-Прету, где кипит духовная жизнь, формируется революционно настроенная группа под предводительством недавно прибывшего из Коимбры Жозе Альвареша Масьела и Жуакина Жозе да Силва Шавьера, который под прозвищем Тирадентис будет воспет как герой первой истинно бразильской освободительной борьбы. Все участники – сплошь люди умственного труда (врачи, поэты, юристы, члены магистратов), то есть набирающий силу социальный слой, который в ту же эпоху совершает революцию во Франции. Это люди, которые любят спорить и увлекаются книгами и идеями, люди, которые любят говорить – и разговорчивость их не знает меры. Не успев толком продумать и составить план действий, мятежники в своем энтузиазме считают, что уже почти достигли цели, и, хотя их проект существует только в теории, неугомонно и беспечно вербуют новых союзников. Разумеется, в их ряды затесываются шпионы, которые обо всём осведомляют губернатора, и тот наносит превентивный удар раньше, чем те решаются перейти от слова к делу. Большинство молодых людей приговаривают к ссылке в Африку, поэт Клаудиу Мануэл да Кошта совершает самоубийство в тюрьме, и лишь один из них – Жуакин Жозе да Силва Шавьер, тот самый Тирадентис,– публично и бесстрашно признается в своих убеждениях перед судом, после чего 21 июля 1789 года его жестоко казнят в Рио-де-Жанейро, а части его истерзанного тела para terrível escarmento dos povos[69] прибивают гвоздями на перекрестках Минейры. Но затушить искру освободительной борьбы не удается – она продолжает тлеть под землей. К концу XVIII века Бразилия, как и все ее южноамериканские соседки – от Аргентины до Венесуэлы, – уже внутренне готова отделиться от Европы и только ждет подходящего момента.

Этот «момент» откладывается еще на пару десятков лет – по удивительному стечению обстоятельств. Во время наполеоновских войн Португалия оказывается в самом неприятном положении: между молотом и наковальней. В изнурительной борьбе двух гигантов – Наполеона и Англии – эта маленькая страна, естественно, стремилась остаться в стороне и сохранить нейтралитет.

Но в век торжествующего насилия миролюбие не в чести; Франция, которая хочет контролировать португальские порты, и Англия, которая нуждается в них для обхода континентальной блокады, требуют занять чью-либо сторону. Принимать судьбоносное решение выпадает королю Жуану VI. Наполеон властвует на материке, Англия – на море. Если король откажется выполнить требования Наполеона, тот введет войска – и Португалия будет потеряна для короны. Если король воспротивится Англии, она заблокирует морские пути – и он лишится Бразилии. Положение безвыходное, Лиссабон неминуемо будет атакован – либо Наполеоном с суши, либо англичанами с моря; при дворе образуются две партии: профранцузская и проанглийская. Король колеблется и только тут впервые понимает, чем стала Бразилия за три минувших столетия: это уже не просто колония, а самое ценное достояние короны. Он чувствует, что в будущем больше богатства, власти и политического авторитета получит тот, кто назовет своей Бразилию, а не Португалию; впервые Португалия и Бразилия взвешиваются на равных.

В 1807 году Наполеон выдвигает ультиматум – португальцы должны решить, за него они или против,– и дом Браганса наконец делает выбор: лучше потерять Лиссабон, даже всю Португалию, чем лишиться Бразилии. Когда Жюно, совершив стремительный марш-бросок, подходит к воротам Лиссабона, вся королевская семья, а с ней еще пятнадцать тысяч человек и – last but not least[70] – двести миллионов крузадо грузятся на корабли и под прикрытием английского флота поспешно переправляются через океан. Мир поистине должен был перевернуться с ног на голову, чтобы впервые за три столетия представитель дома Браганса – и сразу сам король – ступил на бразильскую землю.

Губернатор и церемониймейстеры приходят в ужас. В Рио-де-Жанейро нет дворцов и не хватает помещений и постелей, чтобы принять столь высоких гостей со столь многочисленной свитой. Зато народ восторженно приветствует короля и радостно величает его Imperador do Brasil, интуитивно чувствуя, что монарх, который в трудную минуту пришел сюда в поисках защиты, впредь не позволит обращаться с Бразилией как со страной второго сорта. И действительно, вскоре после прибытия короля все удушающие запреты отменяются. Отныне порты открыты для мировой торговли, промышленное производство разрешено без ограничений, создан собственный банк – Banco do Brasil, основаны министерства, организована королевская типография и впервые в стране, прежде лишенной голоса, выходит газета. Появляется целый ряд учреждений, благодаря которым Рио-де-Жанейро превращается в настоящую столицу: академии, музеи, ботанический сад. Законодательно полное равенство reinos unidos[71] закрепляется только в 1815 году: наконец-то Португалия и Бразилия, некогда госпожа и служанка, становятся сестрами. То, что десять лет тому назад казалось несбыточной мечтой, что гиганты государственной мысли считали делом не одного столетия, было достигнуто в кратчайшие сроки благодаря Наполеону, перебаламутившему весь мир. Благодаря счастливому случаю – можно бесконечно повторять, что бедствия Португалии неизменно оборачивались удачей для Бразилии, – этой везучей стране удается избежать войны за независимость, которая многие годы опустошала Северную Америку и стоила другим южноамериканским государствам кровавых жертв. Бразилия спокойно использует европейскую смуту для постепенной консолидации своих границ. Устаревшие размежевания, установленные по Тордесильясскому договору, уже давно – в 1750 году – признаны недействительными. Новое королевство простирается далеко на запад, вдоль Амазонки вглубь континента; на юге к нему присоединяется Риу-Гранди-ду-Сул, на севере после затяжных боев граница отодвигается до Гвианы, и, пока вся Европа занята своими конгрессами, Жуан VI не упускает благоприятной возможности одним броском захватить Монтевидео и присоединить – хоть и временно – Уругвай к Бразилии как цизальпинскую провинцию. Уже в XIX веке Бразилия, по сути, обретает окончательную форму.

Годы, когда королевский двор находится в Бразилии, приносят стране не только политическую, но и огромную культурную пользу. Впервые с тех пор, как еще при Помбале из страны изгнали иезуитов, в столице снова начинают селиться высокообразованные португальцы – ученые и интеллектуалы. Король великодушнейшим образом приглашает ученых и художников из Франции и Австрии, чтобы те создавали и развивали местные культурные институты. Лишь с этого времени появляются настоящие картины и изображения Рио, научные исследования, внятные описания. Королевская Бразилия уже не прежняя terra do exilio, теперь это terra do refúgio[72] самого монарха; и уже через несколько лет она становится полноценным противовесом европейской цивилизации и резиденцией блистательного, уважаемого двора. О мировом статусе этой новой страны красноречивее всего свидетельствует то, что император Австрии – после падения Наполеона самый могущественный человек Европы – не считает зазорным женить наследника бразильского престола Педру на сестре Марии-Луизы, своей дочери Леопольдине, которую встречают в Рио с величайшими почестями. Если бы король Жуан VI был волен следовать своим желаниям, он бы остался в новой стране навсегда, так как красота и будущая значимость Бразилии быстро стали ясны и ему, и его приближенным. Но теперь, когда Наполеон с пустынного острова Святой Елены больше не может потревожить Европу, португальское отечество ревниво требует законного короля назад. Эти призывы звучат всё настойчивее, и Жуан рискует потерять трон предков, если не подчинится. Он долго тянет с отъездом, но в итоге всё же уступает необходимости и в 1820 году возвращается в Лиссабон, предварительно назначив своего сына Педру регентом Бразилии.

Король Жуан VI прожил в Бразилии двенадцать лет – достаточно времени, чтобы осознать, насколько сильной, самостоятельной и сплоченной стала страна к началу нового столетия. В глубине души его мучает тяжелое предчувствие, что личная уния двух стран, между которыми простирается более трех тысяч миль океана, не сможет продержаться долго. Именно поэтому он дает сыну, которого назначил defensor perpétuo do Brasil[73], совет: если возникнет такая необходимость, лучше самому возложить на голову корону Бразилии, чем позволить захватить ее какому-нибудь чужеземному авантюристу. И действительно, с отъездом короля вновь набирает силу национальное движение, требующее independência[74], – и наследник его скорее поддерживает, чем сдерживает. Для приличия поупрямившись, 7 сентября 1822 года этот молодой честолюбец под влиянием выдающегося патриота, министра Жозе Бонифасиу ди Андрады-и-Силвы – первого истинно бразильского государственного деятеля, обладавшего большим умом и использовавшего амбиции наследника для патриотических целей, – объявляет о независимости Бразилии. 12 октября 1822 года бывший defensor perpétuo провозглашен императором Педру I. Предварительно он поклялся править страной не как самодержавный государь, а как конституционный монарх. В стране после небольших волнений в рядах португальских войск, сохранивших верность короне, и революционных движений воцаряется внешнее спокойствие; достичь спокойствия внутреннего оказывается гораздо сложнее. Бразильское чувство независимости, распаленное неожиданно быстрыми успехами, жаждет еще более зримых побед. Первый император всё равно не воспринимается как свой, настоящий, исконно бразильский; народ не может простить Педру I того, что он был рожден португальцем, и подозревает, что после смерти отца он попытается воссоединить две короны. Кроме того, Педру I скорее романтик, чем реалист; молодец хоть куда, он слишком поглощен любовными интрижками и позволяет любовнице маркизе ди Сантуш распоряжаться при дворе; из-за всего этого ему никак не удается снискать любовь народа.

Решающий удар наносит неудачная война с Аргентиной, в ходе которой Бразилия теряет «цизальпинскую республику». В историческом смысле, впрочем, исход этой войны, скорее, надо рассматривать как политическую удачу: создание независимого Уругвая раз и навсегда устраняет повод для раздоров между двумя могучими сестрами – Бразилией и Аргентиной – и становится началом крепкой дружбы. Однако в 1828 году страна видит лишь утрату устья реки Ла-Плата, которым Бразилия на протяжении многих лет изо всех сил стремилась завладеть, и император вынужден испытать на себе народное недовольство. Не помогает даже то, что в 1830 году, после смерти Жуана VI, Педру I отказывается от законного права на корону Португалии, тем самым однозначно подтверждая выбор в пользу Бразилии,– всё равно он остается здесь чужаком, иностранцем, а национальные силы активнее консолидируются против него. Июльская революция во Франции окончательно ставит крест на его популярности, поскольку всё французское служит источником вдохновения для бразильских парламентариев, привыкших в речах, постановлениях и дебатах копировать парижский образец. Это подражание всему французскому доходит до нелепого: двое ведущих бразильских политиков даже носят имена Лафайет и Бенжамен Констан. Лишь срочное отречение постылого императора может спасти трон от республиканского натиска; в 1831 году Педру I отказывается от престола в пользу сына, правильно осознавая: «Meu filho tem sôbre mim a vantagem de ser brasileiro»[75]. К счастью, даже при этом отречении сохраняется славная бразильская традиция осуществлять государственные перевороты по возможности без кровопролития, мирным путем. Тихо и спокойно, не преследуемый народной ненавистью и злобой, первый император Бразилии покидает страну.

Новый император Педру II, или imperador menino[76], – по крови одновременно Габсбург и Браганса – всего лишь пятилетний ребенок. Когда его отец отрекается от престола, регентство берет на себя Жозе Бонифасиу, после чего в стране разгорается бурная политическая борьба и начинают плестись интриги – как в публичной сфере, так и в закулисной. Для Бразилии, которая триста лет оставалась бесправной и безгласной, парламентское право и свобода печати настолько в новинку, что общество ими поистине упивается. Ведутся нескончаемые дебаты; политическая жизнь кипит, напряжение не ослабевает – в сущности, без каких бы то ни было внешних причин: всё это споры ради споров, политика ради политики. Одна партия ратует за республиканский строй, другая делает всё, чтобы Педру II как можно скорее стал править самостоятельно; личные интересы то и дело сталкиваются. Во всех правительствах, во всех партиях – разброд и шатание. Регенты сменяются четыре раза за семь лет, и наконец консервативная партия, чтобы добиться хоть какой-то стабилизации, продавливает решение объявить пятнадцатилетнего Педру II совершеннолетним. 18 июля 1840 года бывший imperador menino торжественно коронован как император Бразилии.

Недоверие, с которым мир относится к постоянным сговорам и раздорам южноамериканских политиков, как нельзя лучше проявляется в прохладном приеме тайного посла, сразу после коронации отправленного в Европу подыскивать для молодого императора супругу княжеского рода. Первым делом он едет в Вену к Габсбургам – ближайшим родственникам новоиспеченного монарха. Однако, если когда-то его отцу Педру I без колебаний выделили эрцгерцогиню из обильных резервов императорской фамилии, теперь всесильный канцлер Меттерних тянет время и на сватовство смотрит без энтузиазма. В глазах европейцев репутация южноамериканских государств изрядно подпорчена политической нестабильностью и постоянными путчами, которые затевают амбициозные генералы и пылкие политики. В 1840 году даже речи не может быть о том, чтобы отправить эрцгерцогиню через неспокойный океан в еще более неспокойную страну, и даже среди принцесс более низкого ранга никто не проявляет желания примерить заморскую корону. Целый год посол обивает пороги в Вене – безо всякого успеха – и в конце концов удовлетворяется тем, что сватает за молодого монарха неаполитанскую принцессу: красоты и денег у нее не так много, зато лет побольше, чем у будущего супруга.

Но тут, как это нередко бывает, профессиональные политики ошиблись в прогнозах: этот молодой монарх будет править мирно почти полвека, с достоинством восседая на шатком бразильском троне и пользуясь всеобщим уважением. Педру II по сути своей личность созерцательная: скорее ученый-затворник или книжник, возведенный на престол, чем политик или военный. Как истинный гуманист и просто порядочный человек, он находит наивысшую радость в том, чтобы получать письма от Мандзони, Виктора Гюго и Пастера, а не блистать на военных парадах и одерживать победы; несмотря на представительную наружность (окладистая борода и величавая осанка), Педру II предпочитает держаться в тени и проводит самые счастливые часы своей жизни в Петрополисе среди цветов или в Европе среди книг и музеев. По натуре он миролюбив, вполне в духе своей родины, и единственная война, которую ему приходится вести за время долгого правления, – борьба с Лопесом, агрессивным военным диктатором Парагвая, – завершается победой и полным примирением с соседним государством, при этом военные трофеи Педру II добровольно возвращает побежденным. Благодаря внешне благородной, но благоразумно бесцветной позиции императора, благодаря политической дальновидности барона Риу-Бранку, которому удается разрешать приграничные конфликты, используя суды и международные договоры, благодаря видимому росту благосостояния страны, которая вместо насильственного расширения границ стремится к внутренней консолидации, Бразилия за пятьдесят лет правления Педру II значительно повышает свой статус в мире.

Лишь одну проблему за все эти годы решить так и не удается, поскольку она напрямую касается главного жизненного нерва страны и требует радикального иссечения, которое чревато непредсказуемой потерей крови и ресурсов,– это проблема рабства. С самого начала и сельское хозяйство, и промышленность Бразилии были основаны исключительно на рабском труде, и в стране по-прежнему не хватает станков и свободных рабочих рук, чтобы заменить миллионы черных невольников. При этом – особенно после гражданской войны в Северной Америке – рабство превращается из социальной в моральную проблему, которая, явно или подспудно, давит на совесть всей нации. Формально с 1831 года – и даже с 1810-го, когда был заключен договор с Англией,– ввоз новых рабов запрещен, что по идее должно было положить конец работорговле; в 1870 году этот запрет дополняется законом о ventre livre[77], согласно которому свобода предоставляется каждому ребенку рабыни еще в материнской утробе. Благодаря этим двум положениям ликвидация рабства, по сути, становится вопросом времени, а не принципа, так как новым рабам взяться попросту неоткуда и по мере вымирания ныне живущих невольников в Бразилии вскоре должны остаться только свободные люди. В действительности же работорговцы и владельцы отдаленных плантаций не обращают на все эти законы ни малейшего внимания. Пятнадцать лет спустя после запрета работорговли, в 1846 году, в Бразилию ввезено пятьдесят тысяч негров, в 1847 году – не менее пятидесяти семи тысяч, в 1848 году – аж шестьдесят тысяч, и, поскольку могущественная клика торговцев «черной слоновой костью» пренебрегает всеми международными соглашениями, британское правительство даже вынуждено снаряжать канонерские лодки, чтобы перехватывать суда с запрещенным грузом. Год от года в обществе всё горячее обсуждается проблема рабства, всё сильнее становится давление либерального крыла, которое настаивает на том, чтобы одним махом покончить с «черным позором»; но в то же самое время еще более стремительными темпами нарастает сопротивление аграрных кругов, которые – небезосновательно – опасаются, что столь радикальная мера станет катастрофой для страны, экономика которой на девять десятых зиждется на рабском труде.

Для императора эта проблема принимает всё более личный характер. Как культурный человек, либерал и демократ, сентиментальная, хоть и по-габсбургски сдержанная натура, Педру II испытывает отвращение к рабству. Он ясно выражает всем, кто связан с этим постыдным бизнесом, свое неприятие, упорно отказываясь жаловать дворянские титулы или награды даже самому богатому человеку, если тот сколотил состояние на работорговле. Когда он едет в Европу к самым выдающимся гуманистам своего времени – к Пастеру, Шарко, Ламартину, Виктору Гюго, Вагнеру, Ницше – и стремится установить с ними дружеские связи, ему, как человеку культурному, крайне неловко представать перед этими людьми правителем единственного в мире государства, где людей по-прежнему бьют плетьми и клеймят. Однако он долгое время вынужден держать отвращение при себе и избегать любого вмешательства, уступая настояниям лучшего, мудрейшего советника – Риу-Бранку, который даже на смертном одре заклинает его: «Não perturbem a marcha do elemento servil»[78], в надежде решить проблему по-бразильски, то есть избегая радикальных мер. Экономические последствия настолько непредсказуемы, а ожесточенное противостояние аболиционистов и рабовладельцев так беспощадно, что удержать трон можно, лишь сохраняя баланс: перевес в ту или иную сторону грозит неминуемым крахом. Поэтому до 1884 года – более сорока лет – император старается свое мнение, негласно вполне известное, публично не высказывать. Однако его желание смыть это пятно позора постепенно нарастает; в 1885 году принимается промежуточный закон, который предусматривает освобождение всех рабов, достигших шестидесятилетнего возраста, – и это еще один мощный рывок вперед. Тем не менее период времени, необходимый для освобождения последнего бразильского раба, представляется слишком долгим для старого и уже больного человека, который хочет лично это событие пережить; так что Педру II, заручившись поддержкой своей дочери Изабел – наследницы престола, – всё откровеннее поддерживает партию аболиционистов. Наконец, 13 мая 1888 года подписан долгожданный закон, в котором прямо сказано, что отныне все рабы Бразилии свободны.

Старый император едва не разминулся с исполнением своей грандиозной мечты. В те дни, когда все города Бразилии ликуют, Педру II лежит в миланской гостинице и болеет так тяжело, что врачи опасаются за его жизнь. Еще в апреле он с обычным для себя прилежанием посещал музеи и беседовал с учеными в Италии; побывал в Помпеях, на Капри, во Флоренции и в Болонье, ходил по венецианской Академии, пристально разглядывая картины, а вечером в театре слушал Элеонору Дузе и принимал бразильского композитора Карлуса Гомеса. Но затем слег с тяжелым плевритом. Его лечат выписанный из Парижа Шарко и еще трое врачей, но император настолько плох, что его спешат соборовать. Однако лучше любых лекарств и средств на него действует весть об отмене рабства. Телеграмма придает ему новых сил, в Экс-ле-Бен и в Каннах он постепенно идет на поправку и уже спустя несколько месяцев задумывается о возвращении на родину.

В Рио-де-Жанейро старого седобородого монарха, который пятьдесят лет мирно и достойно управлял страной, встречают ликующие толпы. Однако шум на одной улице не отражает настроения целого народа. На самом деле решение рабского вопроса сеет еще большую смуту, чем прежняя борьба фракций, поскольку начинается экономический кризис, даже более тяжелый, чем ожидалось. Множество бывших рабов устремляются из сельской местности в города, аграрные предприятия, внезапно лишившись main d’œuvre[79], переживают нелегкие времена, а их владельцы чувствуют себя ограбленными, поскольку не получают никакого возмещения (а если получают, то самое мизерное) за потерю драгоценного актива – «черной слоновой кости». Политики, почувствовав резкую перемену ветра, мечутся, не понимая, куда он дует, а республиканские тенденции, которые после провозглашения независимости Северной Америки постоянно тлеют под спудом и в Бразилии, разгораются на внезапно открывшемся сквозняке. Протест не направлен против императора, чью добрую волю, порядочность и по-настоящему демократические взгляды уважают даже самые принципиальные республиканцы, но Педру II недостает одного, самого важного ресурса, необходимого для сохранения династии: у шестидесятипятилетнего государя нет сына – наследника мужского пола. Двое сыновей умерли в детстве, дочь, наследница престола, замужем за принцем д’Э из Орлеанского дома, а бразильское национальное самосознание уже настолько сильно и в то же время чувствительно, что не признает принца чужой крови. Небольшая группа военных затевает переворот, который при энергичном противодействии был бы легко подавлен. Но когда императору – старому, больному и, в сущности, давно уставшему от государственных дел – приносят в Петрополис это известие, он не выказывает особого желания сопротивляться: его миролюбивой натуре категорически противна гражданская война. Поскольку ни он, ни его зять не проявляют решительности, монархическая партия за одну ночь растворяется и исчезает. Почти бесшумно падает императорская корона, и ее утрата, так же как когда-то и обретение, не ознаменована кровопролитием; главную победу в очередной раз одерживает бразильское миролюбие. Безо всякой злобы новое правительство предлагает старику, который был добрым правителем страны пятьдесят лет, мирно удалиться и умереть в Европе. И тот благородно и спокойно, без единого слова обвинения, это предложение принимает: 17 ноября 1889 года Педру II, как когда-то его отец и дед, навсегда покидает американский континент, на котором не остается места для королей.

С тех пор Estados Unidos do Brasil становятся федеративной республикой и остаются ею по сей день. Превращение из империи в республику происходит без внутренних потрясений, так же как прежде – превращение из королевства в империю, а в наши дни – захват власти президентом Жетулиу Варгасом[80]; никогда внешние формы государства не определяют дух и настрой народа – всегда врожденный характер нации накладывает отпечаток на ее исторический образ. Какие бы формы Бразилия ни принимала, ее суть не менялась – страна развивалась, укрепляя и закаляя национальный характер. Как во внутренней, так и во внешней политике она неукоснительно, во исполнение чаяний миллионов людей, воплощала одну и ту же стратегию: мирное урегулирование любых конфликтов путем компромиссов. Никогда своим развитием она не мешала развитию мира – напротив, только содействовала ему; более ста лет не расширяла границ и полюбовно договаривалась со всеми соседями; непрестанно растущие силы направляла исключительно вовнутрь; численность населения и уровень жизни постоянно росли, особенно в последние десять лет, когда за счет более четкого управления страна приладилась шагать в ногу со временем. Щедро одаренная землей и безграничными богатствами, которые эта земля рождает, наделенная красотой и всеми мыслимыми возможностями для роста, она продолжает изначальную миссию: заселять безбрежные просторы людьми из перенаселенных регионов и, объединяя старое с новым, создавать новую цивилизацию. По-прежнему, спустя четыреста сорок лет, Бразилия находится лишь в стадии подъема, и никакого воображения не хватит, чтобы представить, что эта страна, этот мир будет значить для следующего поколения. Кто бы ни описывал бразильское «сегодня», он, сам того не сознавая, рисует ее «вчера». Только тот, кто оглядывается в ее прошлое, прозревает ее истинное предназначение.