Вила-Рика и Вила-Реал, в восемнадцатом столетии самые богатые и известные города Бразилии, сегодня не значатся ни на одной карте. Сто тысяч человек, населявшие их в эпоху, когда Нью-Йорк, Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес были еще захудалыми поселениями, рассеялись, и даже претенциозные названия давно забыты. Вила-Рика, в народе позже прозванная Вила-Побре, теперь носит имя Ору-Прету и представляет собой лишь романтичный провинциальный городок с парой десятков ухабистых улиц. На месте Вила-Реала стоит бедная деревушка, скромно притулившаяся в тени новой столицы провинции Минас-Жерайс, – современного мегаполиса Белу-Оризонти. Их блеск и величие продлились чуть менее ста лет.

Это мимолетное сияние богатства и золота, которое тогда озарило весь мир, брало начало в небольшой речушке Вельяс и на склонах гор, ее окружающих,– удивительная авантюра, авантюристами же и начатая. В конце XVII века в эту мрачную, словно бы нереальную местность впервые попадает отряд bandeirantes – отчаянных парней из Сан-Паулу, которые бродят по всей стране в поисках рабов и руды; днями и неделями торят они новые тропы в ущельях, где нет ни намека на жилье и не ступала нога человека. Но они не сдаются, потому что в горных разломах нет-нет да сверкнет чистый металл, а земля светится темно-красным, словно напитанная тайными силами. Наконец им улыбается удача: маленькая речушка Вельяс, протекающая от Ору-Прету к Мариане, в нетерпеливом беге подтачивает края гор и выносит вместе с песком золото – чистое, сплошное золото, и к тому же в огромных количествах; достаточно зачерпнуть песок деревянной миской и как следует встряхнуть, чтобы остались драгоценные крупицы. Нигде на земле в XVIII веке золото не выходит на земную поверхность так обильно, просто и открыто, как здесь, в бразильских горах. Один из bandeirantes привозит добычу в кожаном мешочке в Рио-де-Жанейро (тогда эти регионы разделяло два месяца пути, сейчас – шестнадцать часов на поезде); другой – в Баию. И сразу же начинается великий исход, сравнимый разве что с открытием золотых приисков в Калифорнии. Плантаторы покидают сахарные плантации, солдаты – казармы, священники – церкви, моряки – корабли; вся эта свора, нахлестывая чернокожих рабов, наступает на лодках, лошаках, конях и на своих двоих; следом прибывают партии золотоискателей из Португалии – первая, вторая, третья; и постепенно народу становится столько, что над этой дикой глушью, где нет ни скота, ни пашен, нависает угроза голода. Начинается хаос: государство сюда пока не дотягивается, и закон защищать некому. К сожалению, у нас нет литературного свидетеля тех событий, бразильского Брета Гарта[119], чтобы описать всю гротескность первого периода лихорадки, но сумбур, должно быть, творился неслыханный. Paulistas, первооткрыватели, борются с нахлынувшими чужаками, emboabas. Они твердо убеждены, что золото по праву принадлежит им одним – в награду за многочисленные безуспешные экспедиции, которые предпринимали их отцы и братья. Паулисты терпят поражение, но мира это не приносит. Где золото – там насилие. Убийства, грабежи и кражи множатся с каждым часом, и в своем первом отчете (1708) священник Антонил в отчаянии восклицает: «Ни один разумный человек не сомневается, что всё это золото Господь ниспослал Бразилии в наказание».

Лет десять, а то и больше в этой захолустной горной долине царит полный хаос. Наконец вмешивается португальское правительство: оно хочет получать долю от золота, которое эти распутные авантюристы либо разбазаривают, либо тайными тропами вывозят из страны. Губернатором новой capitania назначают графа де Ассумара, и тот приезжает с пехотой и драгунами, чтобы установить власть короны. С целью обеспечить точный учет он первым делом запрещает вывозить золото из провинции – больше не должно пропасть ни крупицы. Драгоценную добычу надлежит сдавать на литейный завод, который открывается в 1719 году; там правительство и удерживает свою законную долю – пятую часть всего добытого. Но золотоискателям любой контроль ненавистен. Что им король Португалии в этой глуши? Две тысячи человек – всё белое или полубелое население Вила-Рики – собираются под предводительством Филипе душ Сантуша и угрожают губернатору; застигнутый бунтом врасплох, тот соглашается на требования мятежников и подписывает навязанный ими договор, однако втайне стягивает войска и ночью, в свою очередь, атакует повстанцев в их домах. Главного зачинщика четвертуют, часть поселения сжигают дотла, и с тех пор в Минас-Жерайсе устанавливается порядок, насаждаемый самыми строгими и даже жестокими методами. Потихоньку из этого муравейника рабов и золотоискателей, которые денно и нощно трудятся, черпают, таскают и промывают, ютясь при этом в жалких глинобитных хижинах и наскоро срубленных шалашах, начинают проступать очертания настоящего города. Вокруг дворца губернатора, литейного завода и еще одного немаловажного для поддержания порядка учреждения, тюрьмы, строятся каменные дома; от главной площади разбегаются узенькие улочки; мало-помалу вырастают церкви, и вместе с безмерным богатством, которое накопали и намыли из здешней земли пятьдесят, а может, и сто тысяч нещадно эксплуатируемых рабов, в эти города проникает абсурдная роскошь – неистовый, ребяческий шик, который гротескно контрастирует с укромностью и трущобностью этой пустынной горной долины. В начале XVIII века в одних только Вила-Рике, Вила-Реале и Вила-Альбукерке добывается больше золота, чем во всей Америке, включая куда более известные Мексику и Перу. Но в глухомани на него мало что можно купить; поэтому несчастные, обезумевшие от золота, с жадностью хватаются за всякий помпезный хлам, который торговцы со стократной наценкой втюхивают им в этих труднодоступных горных долинах. Авантюристы, которые еще вчера были нищими, щеголяют в пестрых бархатных одеждах, бахвалятся шелковыми чулками и платят за инкрустированный пистолет в двадцать раз больше дукатами, чем в Баие дали бы серебром; красивая мулатка стоит дороже, чем самая дорогая куртизанка при дворе французского короля. Здесь теряют смысл все расчеты и меры: слишком много драгоценного металла и слишком легко он достается; чумазые молодчики проигрывают в кости и карты за ночь суммы, на которые в Европе можно купить бесценные полотна Рафаэля и Рубенса, снарядить целые корабли и построить великолепные дворцы. Но больше всего денег они тратят на покупку новых и новых рабов, чтобы те добывали им больше и больше золота, поскольку сами уже гнушаются браться за лопату. Рабовладельческий рынок в Баие не в состоянии поставить требуемое количество товара; лодки ломятся от черного груза. Город год от года растет, и вот уже целые холмы облеплены, словно гнездами термитов, жилищами черных тружеников; дома рабовладельцев и золотоискателей начинают прихорашиваться. Они даже наращивают – признак особого богатства – второй этаж и наполняются мебелью и изящными безделушками. С побережья, привлеченные мечтами о заработках, приезжают искусные мастера, которые строят церкви и дворцы и украшают фонтаны скульптурами. Еще несколько десятилетий такого бурного развития – и Вила-Рика стала бы самым богатым, красивым и густонаселенным городом Америки.

Так же нечаянно, как возникли, обманные чары рассеиваются. Золото реки Вельяс было лишь намывным, россыпным – и за пятьдесят лет драгоценные запасы истощились. Чтобы добыть коварный металл из глубины горных пород, которые столетиями, а возможно, даже тысячелетиями невидимая работа реки стирала в песок, этим примитивным золотодобытчикам не хватает ни сил, ни орудий, ни, главное, терпения. Некоторое время они пытаются пробивать штольни прямо в скалах в надежде добраться до заветного металла, но усилия оказываются тщетными, и вскоре кочевой рой рассеивается. Негры возвращаются на сахарные плантации, часть авантюристов оседает в matta – плодородных низменностях; через десяток-другой лет золотые города пустеют. Глинобитные хижины, в которых обитали тысячи рабов, вновь без следа уходят в землю; ветер и дождь размывают их соломенные крыши, городские здания ветшают, и почти два века здесь не строится ничего нового; как и в самом начале, вновь становится затруднительно добраться до этих затерянных, богом забытых мест.

Дорога до нынешней столицы штата Минас-Жерайс – города, основанного в нашем столетии,– относительно легка благодаря современной технике: самолет за полтора часа домчит тебя из Рио-де-Жанейро до высокогорья Минас-Жерайс, куда первопроходцам, bandeirantes, некогда приходилось добираться пешком два месяца, да и сейчас по железной дороге нужно ехать шестнадцать часов. В Бразилии можно найти много уникального в самых разных областях, включая градостроительство; и новая столица провинции, Белу-Оризонти, не выросла естественным образом, а создана искусственно: это плод человеческой мысли и воли, чье развитие продумано на десятилетия вперед. Модернизировать исконную, традиционную столицу Минас-Жерайса, бывшую Вила-Рику (теперь Ору-Прету), означало бы разрушить уникальный памятник бразильской истории; поэтому правительство решило неподалеку от старинного города с нуля построить новый, разместив его в самом живописном, географически и климатически удобном месте. Изначально город хотели назвать Cidade de Minas[120], но до того великолепен был открывающийся отсюда вид (здесь можно любоваться самыми прекрасными закатами во всей Бразилии), что в итоге ему дали красивое имя в итальянском духе – Белу-Оризонти. Но еще задолго до выбора названия, задолго до закладки первого камня в первую мостовую была создана всеобъемлющая градостроительная концепция, нацеленная на перспективу. Ни в облике, ни в развитии нового города ничего не оставлено на волю случая: каждому жилому району было сразу предписано то или иное назначение, каждой улице – заданы определенная ширина и направление, а каждое общественное здание должно было гармонично и с достоинством вписываться в будущий городской ансамбль. Как и Вашингтон, Белу-Оризонти представляет собой в высшей степени удачный, эталонный результат свободного проектирования, не стесняемый прошлым и обращенный лишь в будущее. Мощные диагональные линии делят на части круг, внутри которого – с соблюдением равных расстояний и промежутков – строится и будет дальше строиться город, следуя ясной, строгой логике предписанного ему развития. В центре собраны административные здания, а от них симметричными лучами расходятся проспекты, раздвигаемые ширящимися парковыми зонами; каждая улица названа в честь какого-либо бразильского города, региона или видного деятеля, так что прогулка по окраинам одновременно являет собой экскурс в отечественную историю. Изначально задуманный как образцовый город, Белу-Оризонти прекрасно справляется с этой задачей благодаря идеальному порядку и чистоте; в то время как в других городах завораживает изобилие контрастов, живописное наслоение и смешение различных временных и культурных пластов, здесь поражает абсолютное, гармоничное единство. Порожденный определенной идеей, город этот во всех отношениях прекрасен и сохраняет четкий вектор развития. Год от года он всё эффективнее реализует возложенную на него миссию: быть столицей провинции, которая по величине сопоставима с европейским королевством средней руки; до 1897 года это было пустое, незастроенное пространство, а сегодня город уже насчитывает более 150 000 жителей, растет (за счет выгодного местоположения и благодатного климата) стремительно и (вследствие дальновидного планирования) гармонично. Когда наконец начнется систематическая разработка залежей металла, которыми богат Минас-Жерайс, и пойдет бурный промышленный подъем, тогда, несмотря на всю скрупулезность предварительных расчетов, трудно будет предсказать, до каких размеров разрастется город. Ясно одно: для следующего поколения название Белу-Оризонти будет постоянно на слуху, не меньше чем Рио и Сан-Паулу.

Путешествие из Белу-Оризонти в Ору-Прето, из новой столицы в старую – это поездка из будущего в прошлое, из завтра во вчера. Уже сама дорога, как только кончается столичный асфальт, настойчиво напоминает о дне минувшем: на жаре красная глинистая почва клубится пыльным маревом, а после ливня превращается в вязкую кашу; как и в былые времена, путь в мир золота нелегок. Обозревая окрестности со светлого, приветливого плато Белу-Оризонти, ты думал, что за стеной отвесных гор простирается широкая тропическая равнина, но дорога без устали поворачивает и петляет, бежит то вверх, то вниз, и всё по гористой местности. Кое-где она поднимается на тысячу, а то и на тысячу четыреста метров, к самым вершинам, и тогда перед тобой открывается панорама, которая по великолепию сравнима лишь со швейцарскими пейзажами: холмы накатывают сплошной чередой, напоминая застывшие гигантские волны, и кажется, что перед тобой еще один океан – бескрайний зеленый океан камня и леса. На высоте гудит ветер, могучий и благоуханный, и его глухой гул – единственный в этих уединенных уголках звук. Ни одного автомобиля не попадется на дороге, ни одной хижины за много часов пути; ни возделанного поля, ни колокольного звона, ни пения птиц – только эхо первого дня творения разносится над пустой, безжизненной вселенной, которая, кажется, еще никогда не встречалась с человеком. Тем не менее есть в этом безлюдном, прекрасном первозданном пейзаже что-то бередящее фантазию: невозможно отделаться от чувства, что в здешней земле, в камнях и реках скрыта какая-то тайна. Трещины в скалах испускают загадочное сияние, нет-нет да блеснет в разломе металл. Даже не зная ничего из книг и лекций, можно интуитивно понять по этому манящему блеску, что здешняя порода содержит руду – нетронутые и почти неисчислимые запасы. Сама дорога свидетельствует об этом: ее рассыпчатый глинистый грунт насыщен железом настолько, что даже после короткой поездки автомобиль покрыт мерцающим пурпурным налетом и напоминает огненную колесницу Ильи-пророка. Выдает тайну и река Вельяс, чьи тяжелые, обильные волны несут искристый песок: здесь скрыт сверкающий подземный мир, полный ценного кварца, и потребуются десятилетия, а возможно, и века, прежде чем эта сокровищница отворится, уступив людскому нетерпению. Но пока что ни стук лопат, ни рокот машин не нарушают здешнюю тишь; дорога идет то вверх, то вниз, пробираясь по каменистым уступам – и ты привыкаешь к этому величественному запустению настолько, что кажется, будто человеческие селения остались далеко внизу, в долинах, а здесь никто не живет и отродясь не жил.

И вдруг на повороте какой-то просверк, словно двойная белая молния: светлые шпили красивой, стройной церкви. И ты почти вздрагиваешь от внезапного вторжения человеческого создания в это суровое, строгое уединение. Но вот на соседнем холме мелькает вторая церковь, третья – такие же легкие, стройные, белоснежные. Это одиннадцать соборов, которые осеняли некогда могущественный город Вила-Рика, а теперь – маленький сонный городок Ору-Прету. Поначалу картина кажется нереальной: высокие, изящные башни горделиво и свободно возносятся к небу, в то время как под ними жмется что-то мелкое и смутное, какие-то позабытые, позаброшенные руины – город, словно принесенный сюда сказочной птицей грифом, город, который истек людьми, как кровью, обессилел и больше не смог подняться. Здесь ничего не меняется, в то время как в Рио-де-Жанейро и в Сан-Паулу каждый час строится новый дом и в целом по стране все темпы и масштабы, нарастая с тропической стремительностью, достигают поистине фантастических высот; на главной площади, где раньше находился дворец губернатора, повелевавшего более чем сотней тысяч человек, теперь мелькают лишь редкие тени прохожих, исчезающие в узких колдобистых проулках; лошаки, как в колониальные времена, бредут длинными вереницами, один за другим, навьюченные древесиной; в темной каморке сапожник шьет обувь при помощи того же вара, дратвы и инструментов, что и его далекий предок – раб или сын раба. У домов вид такой изнуренный, что кажется: они слеплены так тесно и плотно потому, что попросту рухнут, если не будут друг друга подпирать; стены, покрытые старой серой штукатуркой, облезли и сморщились, как старческие лица. Ты понимаешь: по этому кривому прелому булыжнику, в который и здесь, и в Мариане одеты улочки, идущие то вверх, то вниз, шагали пращуры этих людей – в такой же одежде, на ту же работу. Поздними вечерами даже возникает жутковатое ощущение, что это те же люди и есть, – а может, их призраки. Иногда кажется странным, что колокола церквей отсчитывают часы, – зачем, если время остановилось и не движется вперед? Сто лет или двести – здесь это всё равно что день. Например, проходишь мимо ряда сгоревших домов: ни крыш, ни стропил, одни опаленные стены, голые и полуразрушенные. Кажется, что пламя бушевало здесь неделю назад, от силы месяц, и люди просто не успели пока снести горелые развалины. Но потом выясняется: это те самые дома, которые в июле 1720 года сжег губернатор граф де Ассумар. За двести двадцать лет никто к ним и пальцем не притронулся: не восстановил и не снес. И в Ору-Прету, и в Мариане, и в Сабаре – всё остается так же, как было во времена золота и рабов. Время пронеслось над ними на невидимых крыльях, не коснувшись брошенных золотых городов.

Именно ощущение временного застоя сегодня придает покинутым городам-побратимам – Ору-Прету, Мариане, Сабаре, Конгоньяс-ду-Кампу и Сан-Жуан-дел-Рей – их уникальный шарм. Картину колониальной эпохи и культуры, которая в других местах выставлена лишь в музее за стеклом, здесь можно увидеть в обрамлении роскошной природы; зрелище поистине впечатляющее – больше нигде в Америке не найдешь ничего подобного, да еще в таком первозданном виде. Сегодня старинные города золотоискателей – бразильский аналог Толедо, Венеции, Зальцбурга, Эг-Морт – воплощенная история, к тому же памятник самобытной национальной культуры, потому что, как ни странно звучит, в этих захолустных селениях, которые в те времена не связывала с побережьем и остальным миром ни одна дорога, которые кишели дикими, неотесанными, жаждущими только золота и быстрого обогащения авантюристами, в короткий период их расцвета возникли весьма оригинальные формы искусства. Церкви и часовни этих пяти городов, созданные гильдией местных мастеров, входят в число самых необычных памятников колониального прошлого, какие только можно найти в Новом Свете, и их посещение стоит всех хлопот довольно непростого пути.

Сами по себе эти светлые ладные церкви, которые по-сестрински приветствуют друг друга с холмов Ору-Прету, Сабары, Конгоньяса и Марианы, не могут похвастаться ни новизной линий, ни какими-либо чертами традиционной, типично бразильской архитектуры. Все они построены в стиле так называемого иезуитского барокко, по чертежам, которые, вероятно, были привезены из Португалии; церкви Сан-Бенту и Сан-Франсиску в Рио-де-Жанейро значительно превосходят их по великолепию убранства, а соборы Баии – по возрасту и почтенности. Особую ценность и даже уникальность придает им то, как органично они вписаны в совершенно дикий ландшафт: это настоящее чудо, что такие прекрасные, изящные строения появились в местности, которая в те времена была полностью оторвана от цивилизованного мира. До сих пор толком никто не знает, как среди нагрянувшей сюда орды золотоискателей, авантюристов и рабов возникла небольшая гильдия местных мастеров и художников, которые оказались способны творить так виртуозно и оригинально, подарив здешним церквям богатое скульптурное и живописное убранство. Откуда они взялись и как нашли себе дело – эти бродячие мастера, которые шагали много миль от одного золотого города к другому, чтобы дружными усилиями воздвигать сияющие монументы благочестия над рваческой каторгой золотоискательства, – вероятно, навсегда останется тайной. Только одна фигура объемно выделяется из их рядов – скульптор этого творческого кружка, Антониу Франсишку Лишбоа, известный как Алейжадинью, «маленький калека».

Этот Алейжадинью – первый по-настоящему бразильский мастер. Он метис, сын португальского плотника и чернокожей рабыни, и уже поэтому типичный бразилец. Он появляется на свет в Ору-Прету в 1730 году, в эпоху, когда тут и города-то толком не было: ни настоящих домов, ни каменных церквей, ни дворцов, – а была только сутолока нахлынувших золотоискателей. Он растет без учителей, без наставников и без элементарного образования. Когда окружающие видят этого дикого маленького мулата, в глаза им сразу бросается его поистине демоническая уродливость – она в каком-то смысле роднит его с Микеланджело, чьего имени он, вероятно, никогда не слышал и чьих произведений не видел. Толстые вывороченные негритянские губы, большие уши, воспаленные, злобно сверкающие глаза, беззубый перекошенный рот, искривленное тело – всё это с ранних лет производило такое отталкивающее впечатление, что, как пишут историки, люди содрогались, случайно столкнувшись с ним на улице. В придачу ко всему в сорок шесть лет он подхватывает страшную болезнь, которая его обезображивает: сначала он лишается пальцев ног, потом – пальцев рук. Но никакие увечья не мешают работать человеку, так жестоко отмеченному природой. Каждое утро двое рабов-негров относят этого черного Лазаря в мастерскую или в церковь, где поддерживают его, чтобы он мог стоять на искалеченных ногах, и привязывают к беспалым рукам резец или кисть, чтобы он мог творить; когда опускается ночь, его возвращают домой на носилках. Алейжадинью знает, какой ужас наводит на людей; он сам не хочет никого видеть и не желает, чтобы видели его. Ему нужно лишь одно: работа, так как она помогает ему забыть о своей мрачной невыносимой судьбе; только ради работы он живет – и доживает ради нее и благодаря ей до восьмидесяти четырех лет.

Потрясающая трагедия художника, в угрюмой душе которого, возможно, таился настоящий гений и которому злонамеренная судьба отказала в раскрытии его наивысших, подлинных способностей. Возможно, в этом увечном мулате действительно жил скульптор, чьи произведения могли бы поразить весь мир. Но, запертый в далекой горной деревушке посреди тропической глухомани, без учителей, наставников, помощников, знаний и без малейшего представления о великих образцах, этот несчастный бастард может лишь медленными, неверными шагами приближаться к действительно значимым достижениям. Одинокий, как Робинзон на острове, окруженный тотальным невежеством поселка золотоискателей, Лишбоа ни разу не видел греческую статую, никогда не создавал копию Донателло или кого-нибудь из его современников. Он не ощущал гладкость белого мрамора, не знал поддержки литейщика; не было рядом единомышленника, который обучал бы его законам искусства и передаваемым из поколения в поколение секретам мастерства. В то время как другие обретают опору в похвале и совершенствуются в честолюбивом соперничестве, он находится один-одинешенек в убийственной изоляции и вынужден придумывать, искать, изобретать то, что другим дано в давно готовой и отточенной форме. Но ненависть к людям и отвращение к собственному безобразному облику заставляют его с головой уходить в работу и с мучительной медлительностью приближаться к самому себе. Долгое время его декоративные скульптуры выглядят лишь филигранными поделками искусного ремесленника, но в жестах и позах повторяют пустые барочные схемы; только к семидесяти, восьмидесяти годам он наконец вырабатывает собственный стиль. Двенадцать больших статуй из pedra de sabão[121] – удивительного мягкого, но стойкого к воздействию времени мыльного камня, – которые украшают парадную лестницу церкви в Конгоньясе, несмотря на все технические ошибки и неловкости, обладают силой и энергией. Гениально вписанные в общий ансамбль, они стоят как живые, будто пойманные в движении (в то время как гипсовые репродукции в Рио-де-Жанейро кажутся застывшими); в их властных, экстатических жестах видна неприрученная душа. Труд и мука мрачной, калечной жизни в них преобразованы в художественное произведение – или, по крайней мере, в художественное впечатление.

Другим, зачастую безымянным, создателям местных церквей также приходилось преодолевать огромные трудности. У них не было ни каменных блоков, чтобы придать зданиям внушительность, ни мрамора, ни инструментов для его обработки; но было золото, причем в избытке. Деревянные балюстрады, рамы и резьба вспыхивали драгоценной позолотой, благодаря которой так лучисто мерцают здешние алтари. Можно представить, какая гордость брала первых поселенцев – сами-то они жили в убогих лачугах, где хорошо если была кровать, и не имели ничего, кроме одежды, кинжала и лопаты, – когда эти белые церкви во всем великолепии росписей и скульптур привнесли в их дикий и разнузданный быт ощущение неземной красоты. Рабы-негры тоже не остались в стороне. Они захотели свои церкви, в которых святые были бы чернокожими, как они сами, и собрали скудные сбережения, чтобы сотворить и себе подобное роскошество. Так на другом конце Ору-Прето возникла церковь Санта-Ифигения, основанная Чико Реи – черным рабом, который в Африке был вождем племени, а в Бразилии добыл столько золота, что выкупил из рабства и себя, и соплеменников. Этот венец из церквей по сей день сияет среди пустынных гор и забытых городов – прекрасное зрелище, настоящая услада для глаз. То, что в нескончаемой работе намыла река, то, что отдали из своих толком не разведанных сокровищниц мрачные горы, преобразилось в самую благородную, самую долговечную на нашей Земле ценность: в красоту. И города, и их жители давно уже исчезли из вновь опустевших долин, но церкви остались – как стражи и свидетели былого величия. Ору-Прету, в своем угрюмом упадке напоминающий Толедо, и Конгоньяс, расположенный в более уютном месте и осененный ласковыми пальмами – бразильское подобие Орвието или Ассизи, – бросили вызов времени, сохранив верность прошлому. Совершенно правильно, что Бразилия решила оставить это драгоценное наследие нетронутым как национальный памятник, тем более что Ору-Прето занял место в истории и стал объектом паломничества благодаря заговору Inconfidência Mineira. Увидеть эти города – значит получить совершенно особый опыт, а не просто потешить взгляд и душу. В их поистине непостижимом существовании удивительным образом ощущается многогранная магия этого желтого металла, который возводит в глуши города и пробуждает в душах самых свирепых разбойников жажду прекрасного, который всегда бередит как хорошие, так и дурные инстинкты, и – сам холодный и тяжелый – зажигает в крови и помыслах самые горячие, самые возвышенные мечты; здесь чувствуется этот загадочный и неодолимый дурман, который снова и снова повергает в безумие мир.

Бросив прощальный взгляд на эти романтично-мрачные холмы, над которыми реют церкви, будто ангельские крылья, ты покидаешь удивительный мир, который пару столетий назад был заворожен обманчивым блеском золота, словно возникшим в пустыне миражом. Но не хочется уезжать из этих золотых долин, не увидев хотя бы отсвет или след таинственного металла, некогда приманившего сюда людей; не хочется уходить из царства золота, не потрогав его, не ощутив в руке. И такая возможность вполне может представиться. Изредка за окном машины можно мельком увидеть человека, стоящего по колено в реке Вельяс и по старинке просеивающего песок сквозь сито. В этом смысле за двести лет тоже ничего не изменилось: по сей день бедные и ничуть не более романтичные золотоискатели не прочь попытать счастья, поскольку любому, как встарь, разрешено искать здесь намывное золото. Я бы с удовольствием понаблюдал за одним из этих бедняков, занятым кропотливой работой; но меня предупреждали, чтобы я не тратил время понапрасну. Эти люди, самые нищие из нищих, час за часом, а порой и день за днем тщетно перетряхивают сито, гоняя туда-сюда лишь бесполезный пустой песок. Почитается за большое счастье, если хотя бы одна крохотная желтая крупица золота попадется в сетку. На это можно худо-бедно прожить несколько дней, а потом снова, неделя за неделей, перебирать и просеивать; поиски золота в речном песке превращаются в трагическую маету отчаявшихся людей. В то время как garimpeiros, искатели алмазов, могут годами жить припеваючи благодаря одной удачной находке, вольные стрелки золотой охоты оказываются в худшем положении, чем самые бедные рабочие. Добыча золота уже давно возможна только организованным и коллективным способом, как в современных шахтах Морру-Велью и Эспириту-Санту, где заправляют английские инженеры и работает американская техника. Это чрезвычайно сложное, но захватывающее зрелище, ради которого приходится спускаться с дневного света в подземные недра, потому что золото Минаса, узнав людей во всем их неистовстве, уползло от них в глубь скал. Оно уже не дается в руки так легко и просто, но и человек за сотни лет охоты стал в сотню раз ловчее и изобретательнее, чем были его предки. Он изобрел эффективнейшее оружие – технику, и теперь в штольнях, которые со временем становятся всё глубже и глубже, коварный металл добывают железные руки; шахты уходят вниз более чем на две тысячи метров, и время, необходимое для того, чтобы спуститься на лифте до нижнего яруса, исчисляется не минутами, а часами. Там, однако же, кипит работа. Электрические буры разламывают темную породу, которую запряженные в вагонетки ослы тащат по рельсам к лифту; несчастные серые ослики, будто вечные узники, навек обречены работать и спать при электрическом свете шахт; они так же, как и люди, рабы и жертвы золота. Только трижды в год – на Пасху, Троицу и Рождество – их на денек выпускают на поверхность, пока производство простаивает; увидев солнечный свет, ушастые горемыки начинают радостно кричать, скакать и с упоением кататься на спине, наслаждаясь настоящим светом, которого они так долго были лишены. Но то, что поднимают в вагонетках из недр горы, вовсе не чистое золото. Это лишь грубая порода – серый, грязный, твердый монолит, в котором даже самый острый глаз не разглядит и намека на желтый проблеск золота. Но машины обрушивают на эти глыбы всю свою мощь: молоты величиной с дом разбивают их, дробят и мельчат, пока те не превращаются в мягкую, постоянно промываемую водой массу, которая затем пропускается через сита и вибростолы. Всё больше и больше металлических частиц отделяется от субстанции, не представляющей никакой ценности. Очищенный, уже совсем мелкий песок снова и снова фильтруется различными электрическими и химическими способами – и наконец, после бесчисленных фаз очистки, которые едва ли поддаются описанию, из породы извлекается мельчайшее золотое зернышко. После чего чистый металл расплавляют в раскаленных тиглях.

Час или два ты с напряженным вниманием наблюдаешь за всеми этими операциями, которые породил коллективный гений накопленного опыта. На гигантском производстве заняты сотни, даже тысячи человек: шахтеры, работающие в штольнях, в лифтах и у станков, погрузчики, носильщики, плавильщики, истопники, инженеры, администраторы. В ушах гудит от грохота долбящих молотов, глаза, уставшие смотреть, слезятся от беспрерывного чередования тьмы, искусственного и естественного света. Ты всё увидел, кроме главного – кроме чистого золота, которое являет собой зримый результат всех этих фантастических усилий. Тебе не терпится узнать, сколько выдают на-гора восемь тысяч человек, вкалывающих здесь ежедневно. Какое количество, какие груды драгоценного металла приносит за день сложное взаимодействие бесконечных станков и напряжение всех сил – умственных, физических, химических, электрических? Наконец тебе дают ознакомиться с дневной выработкой, и ты буквально содрогаешься – увиденное кажется неописуемой дичью. Ты-то думал, что это будет огромная гора, целые глыбы золота, как в сокровищницах Монтесумы,– а это всего-навсего небольшой слиток, размером не больше кирпича. Выходит, один-единственный брусок желтого металла – это всё, что в ходе искуснейшей, слаженной работы отвоевали у земли восемь тысяч человек при помощи самых сложных машин; и этот один-единственный «кирпич» желтого металла оплачивает работу восьми тысяч человек, окупает инвестиции и даже кормит каких-то неведомых акционеров. И ты снова ощущаешь дьявольскую магию, которой эта желтая руда завораживает людей на протяжении тысячелетий. Впервые я познал, осязаемо и зримо, всю абсурдность этой кабалы, когда в парижских подвалах Banque de France[122] увидел, как на неизмеримой глубине, в некоем подобии подземной крепости хранится то, что именуют богатством Франции: сложенные штабелями бруски, мертвые и холодные, потенциальные миллионы и миллиарды. Тут-то я понял, сколько усилий, умений и интеллектуальных ресурсов тратится на то, чтобы спрятать в шахте, специально для этого пробитой под Парижем, золото, в поте лица добытое в Африке, Америке и Австралии, таким образом снова загнав его под землю. И здесь, на другом конце света, я увидел те же усилия, те же умения, те же интеллектуальные ресурсы, сконцентрированные в труде восьми тысяч человек, – всё ради того, чтобы хитростью отнять у земли тот же самый мертвый металл, а потом вновь спрятать его под землей, в искусственной шахте банка или каком-нибудь подземелье. И я зарекся смеяться над безумием золотоискателей из Вила-Рики, которые ходили разодетые в пух и прах, потому что помрачение былой эпохи никуда не делось – оно лишь изменило форму. Этот желтый металл всё еще движет человечество вперед мощнее, чем любые динамо-машины и духовные течения, и задает ход событий в нашем мире, провоцируя непредсказуемые последствия. Глядя на желтый брусок, который лежал передо мной, холодный и не ведающий бога, я в полной мере осознал этот парадокс.

Вот такие странные чувства я испытывал в золотых долинах. Приехал я в надежде, что лучше пойму могущество и власть золота, если приближусь к его истоку, увижу его в истинных, чувственных формах. Но я никогда не ощущал всей несуразности этого преклонения так остро, как в ту минуту, когда без всякого трепета прикоснулся к желтому бруску золота, еще хранившему память о невидимой работе многих тысяч рук. Это был всего лишь холодный, твердый металл: ни вибрации, ни тепла не ощутили мои пальцы, не заструился по жилам жар, не осенило душу священное волнение. Я не мог понять, почему этому безумию служит то же самое человечество, которое способно создавать такие возвышенные, сияющие шедевры, как эти белеющие в горах церкви, и почтительно хранить в них земные ипостаси вечности: искусство и веру.