Очередной дружеский обычай, один из многих в этой гостеприимной стране: когда в Бразилии ты приходишь к кому-то домой, тебя в любое время суток угощают кофе – вкуснейшим черным кофе в маленьких чашечках; так уж тут заведено. Пьют его здесь иначе, чем у нас, – скорее, даже не пьют, а одним глотком опрокидывают в себя, словно ликер; кофе при этом горячий, настолько горячий, что, по местному выражению, если бы одна капля его попала на собаку, та бы с воем убежала. Сколько таких ароматных, раскаленных черных чашек в среднем выпивает бразилец за день, в точности подсчитать трудно – предположу, что от десяти до двадцати, – и так же сложно с уверенностью сказать, где кофе самый вкусный. В любом месте от тебя с оголтелой настойчивостью требуют признания, что вот они-то варят кофе лучше и правильнее всего, поэтому я, никому не выражая предпочтения, пил его с одинаковым энтузиазмом и в маленьких кофейнях в Рио, где чашка стоит двести мильрейсов (в переводе на наши деньги это копейки), и на кофейной плантации, и в Сантусе – в городе кофе, – и даже в Институте кофе в Сан-Паулу, где правильное приготовление этого напитка возведено в ранг научного знания (после прослушанного там курса я получил мешок зерен и самую правильную кофемашину для дальнейшей практики). Где бы я ни пробовал кофе, всюду он был одинаково восхитителен: пряный, крепкий и бодрящий; настоящее черное пламя, которое делает чувства ярче, а мысли – яснее.

Король кофе – так хочется назвать этого черного властелина, поскольку он по-прежнему властвует над экономикой этой огромной страны и из своего порта в Сантусе правит в той или иной степени всеми рынками и биржами мира. Шестнадцать миллионов мешков из двадцати четырех, которые потребляет наша планета, выращиваются и упаковываются именно здесь; по большому счету, эти крошечные жемчужно-серые или рыжеватые зерна и есть настоящая валюта и денежная единица Бразилии. Именно за счет кофе страна покупает и оплачивает те немногочисленные ресурсы, которых ей недостает: в первую очередь нефть и зерно; именно благодаря кофейным зернам (миллиардам кофейных зерен, если быть точным) приобретаются станки и прочая техника. Поэтому мировая цена на кофе всегда была своего рода термометром бразильской экономики: когда она росла, страна процветала, а когда снижалась, правительство сжигало излишки урожая или кидало драгоценные зерна ничего не понимающим рыбам. В течение века кофе был синонимом золота и богатства, прибыли и опасности; от его стоимости и власти в известной степени зависел весь торговый баланс страны; в иные годы не мильрейс определял стоимость кофе, а, наоборот, мировые цены на кофе задавали стоимость мильрейса.

Ныне могущественный финансовый магнат, кофе, как и многие другие богатые люди Бразилии, изначально был переселенцем, иммигрантом. Его родина – Аравия, окрестности Мокки; легенда гласит, что пастухи однажды заметили удивительную закономерность: пощипав определенный куст, козы принимались носиться как угорелые. Вскоре пастухи сами попробовали бобы с этого куста и обнаружили, что они, не причиняя никакого вреда здоровью, обладают замечательным свойством снимать усталость; лакомый напиток они назвали «кахма» (от «кахейя», что значит «отгонять сон»). Арабы привезли этот тонизирующий эликсир туркам, а во время осады Вены австрийцы захватили несколько мешков кофе как добычу; вскоре в Вене открылась первая кофейня, и терпкий коричневый напиток стал модным по всей Европе. Мадам де Севинье ошибочно полагала, что эта мода не продержится долго, и однажды даже сказала в сердцах о Расине: «Cela passera comme le café»[118]. Но кофе остался (как, кстати, и Расин) и перекочевал во французские колонии, в частности в Гвиану, где растения и семена охраняли как коммерческую тайну. Подобно тому, как тысячу лет назад китайцы скрывали от чужаков сырье для производства шелка – кокон шелкопряда – и грозили смертной казнью за попытку вывезти хоть одну необработанную куколку (но в итоге двое странствующих монахов всё-таки ухитрились доставить кокон в Европу в выдолбленном посохе), – так и губернатору Кайенны было приказано ни в коем случае не подпускать иноземцев к плантациям. К счастью для Бразилии, у этого губернатора была жена, которая в 1727 году в минуту слабости – или после – подарила португальскому сержант-майору Франсишку де Мелу Палете несколько кофейных саженцев и корешков. Коричневый иммигрант был тайно переправлен в Бразилию и, как и все иммигранты, очень быстро почувствовал себя в этой новой стране как дома. Сперва он обосновался на севере – в Амазонии и Мараньяне – у своих кумовьев сахара и табака (без этой родни кофе никогда не доставит наивысшего наслаждения) и постепенно, к 1770 году, переместился на юг, в окрестности Рио-де-Жанейро. Вокруг холмов Тижуки, где сейчас небоскребы уже вовсю теснят сельскую застройку, кофе захватывает огромные поля и заставляет тысячи рабов холить и лелеять посадки; но и здешний воздух ему не полностью по вкусу, и в конце концов он овладевает провинцией Сан-Паулу, чтобы после тысячелетних скитаний распространить свою власть по всему миру. В полном соответствии со своим восточным происхождением кофе постепенно превращается в тирана: он подчиняет себе всю бразильскую экономику и самовластно правит ею с престола в Сан-Паулу. Для него строят великолепные склады, к нему на поклон идут со всего мира корабли, он диктует стоимость валюты, провоцирует безумные спекуляции и катастрофические кризисы, а иногда даже топит собственных детей – тысячи мешков – в море, так как мир платит ему слишком мало дани.

Этот правитель так могущественен, к тому же так часто помогает мне в трудах праведных и из раза в раз скрашивает часы дружеского досуга, что я счел своим долгом нанести ему визит, чтобы лично засвидетельствовать свое почтение. Правда, чтобы добраться до резиденции этого царя и государя, сейчас нужно ехать дальше вглубь страны, чем в былые времена. Изначально, когда португальцы только привезли кофе из Африки – его скитания по миру чудесно описал Генрих Эдуард Якоб, – плантации находились на побережье. Долины в окрестностях Сантуса и некоторые из великолепных парков Тижуки, расположенные непосредственно рядом с Рио-де-Жанейро, не одно столетие служили кофейными плантациями; мешки с кофе доставлялись на спинах рабов прямиком с полей к кораблям. Но прошли десятки и сотни лет, и земля, взрастив и напитав миллиарды и миллиарды этих волшебных бобов, стала уставать: зерна уменьшились в размере, утратили крепость и аромат. Продолжительность жизни такого кустарника на одной и той же почве – восемьдесят лет, почти как у человека. Поэтому плантации постепенно стали отодвигаться от побережья, благо невостребованной земли в Бразилии всегда было полно: из Сантуса в Сан-Паулу, где красная, могучая почва давала в четыре раза больше урожая, чем в Рио, а потом в Кампинас – всё глубже, и глубже, и глубже. Итак, – вслед за кофе, туда, где теперь его вотчина! Двенадцатичасовой ночной переезд из Рио-де-Жанейро в Сан-Паулу, а оттуда еще три часа до Кампинаса – старинной колонии иезуитов; теперь достаточно автомобиля, чтобы попасть в самое сердце кофейной страны и оказаться на фазенде.

Фазенда, гасиенда – откуда нам так знакомы эти слова? Почему они дышат романтикой и кажутся родными, почему пробуждают давно забытые чувства, которые с новой силой будоражат душу? Ах да, конечно: ничто так не запечатлевается в памяти, как книги, которые ты запоем читал в мальчишеские годы; сколько раз я силой детского воображения видел как наяву бразильские или аргентинские фазенды и гасиенды, описанные в романах Герштеккера и Силсфилда – эти небольшие поместья, затерянные в диких тропиках или бескрайних пампасах, эту экзотическую глушь, где на каждом шагу подстерегают опасности и невероятные приключения! Как я мечтал однажды туда попасть! И вот я здесь, пусть и не скачу на горячем мустанге, а плавно подкатываюсь на автомобиле; миновав увитые цветами ворота, я оказываюсь во дворе и вижу ее, фазенду, именно такой, как на старинных гравюрах и в давно исчезнувших детских книжках: приземистый одноэтажный дом среди необозримых владений, окруженный со всех сторон просторной, тенистой верандой. И смотрите-ка: неподалеку, вокруг маленькой квадратной площади, стоят дома рабочих; благодаря книгам я понимаю, что здесь жили – каких-нибудь лет пятьдесят назад – рабы, которые по вечерам садились на этой площади и затягивали печальные песни; возможно, кто-то из расхаживающих по двору седовласых негров, таких спокойных и умиротворенных, еще помнит эти безвозвратно ушедшие времена. Впрочем, едва ты переступаешь порог гостеприимного дома, часы снова показывают наше время; конечно, здесь еще можно увидеть старинные потолочные панели, изысканную антикварную мебель из прочной, дорогой жакарандовой древесины, серебряные плошки и домашние алтари португальской эпохи – всё это почтительно оберегается, однако былой уединенности уже нет. В хозяйстве еще не используется техника, позволяющая обойтись без человека: так же, как и сотни лет назад, работники собирают ягоды с кустов вручную и, возможно, поют в такт монотонным движениям те же монотонные песни, которые некогда пели черные рабы. Затем бобы, словно песок, ссыпают на повозки и грузовики и доставляют на фазенду, где с королем кофе производят все положенные церемонии: тщательно промывают и высушивают на палящем солнце, после чего с помощью грохотов отделяют скорлупу от ядрышек и очищенные, промытые зерна через специальные желоба и сита фасуют в мешки.

На этом работа завершена (или так только кажется). Ничего романтического в процессе обработки нет: примерно так же вынимают из стручков и сушат горох; лишь одно удивляло меня, когда я наблюдал все эти процедуры на поле, на фазенде и на заводе, – полное отсутствие какого бы то ни было запаха. Я-то думал, что, проходя через кофейную плантацию, где растут тысячи кустов, буду полной грудью вдыхать тонкий аромат самого благоуханного из всех напитков, – аромат, который окутывает и пронизывает бескрайние зеленые насаждения, аромат, подобный тому, что чувствуется на пашне и на лесосеке. Но удивительное дело: кофе безмолвствует и упрямо прячет свой запах в сердцевине зерна. Все эти таинственные соли, масла и ингредиенты, которые при обжарке раскрываются так ярко и пряно, пока остаются совершенно мертвыми и немыми; на складе можно идти по щиколотку в кофейных бобах, и аромата почти нет, словно шагаешь по сухому песку. Если бы на фазенде тебе завязали глаза, ты бы ни за что не угадал, что лежит в свертках и тюках: хлопок, кофе или какао. Мечтавший о сладком дурманящем духе, я был отчасти разочарован, увидев, как тысячи мешков этих лакомых, терпких, будоражащих зерен навалены горами, безжизненные, бездушные и бесцветные, будто внутри не кофе, а цемент.

Второй сюрприз поджидал меня в Сантусе – крупнейшем грузовом порте Бразилии. Я наивно полагал, что после того, как кофе расфасован по мешкам, работа заканчивается. Но там, в просторных цехах, убедился: это только начало. Миру нужен не один и тот же кофе повсюду: где-то предпочитают крупные зерна, где-то – мелкие; подобным образом на аргентинских бойнях сортируют мясо в зависимости от предпочтений конкретной страны: жирное или постное, крупный рогатый скот или мелкий, – прямо на экспортных складах. В Сантусе, в этой гигантской раскаленной духовке у моря, кофе – до самого последнего зернышка – вновь высыпают из мешков. Получается огромная гора, которую засасывает специальная труба – самый страстный кофеман мира; масса превращается в поток и перемещается вверх и вниз по системе сит; постепенно крупные сорта отделяются от мелких, при этом коричневые женские руки ловко выхватывают с движущихся лент конвейера негодные, хилые зерна; таким образом кофе сортируется по качеству, и каждое кофейное племя унифицируют, присваивая ему название. Когда набирается пятьдесят килограммов одного сорта, специальная машина, автоматически всё взвесив и подсчитав, ссыпает зерна в мешок с номером и маркой качества; заполненный мешок в открытом виде движется по ленте дальше, и следующая машина зашивает его верхнюю часть. Только после этой многоступенчатой, сверхтехнологичной сортировки товар действительно готов к отгрузке и может отправляться на ждущих в порту кораблях во все уголки мира.

Но даже этот последний этап путешествия – со склада на корабль – представляет собой поразительное зрелище. Теперь это делается не так, как в былые времена, когда грузчики взваливали мешки на загорелые спины и по одному перетаскивали их по трапу на палубу. Нет здесь и привычных нам портовых кранов, которые легко, грациозно поворачиваются туда-сюда и переносят наваленные на пирсе товары в грузовой отсек корабля. В Сантусе к судну подгоняют по рельсам стальной мостик и регулируют его по высоте борта. На этом мостике установлен конвейер – струящийся настил, – по которому прямо из недр склада на корабль подаются мешки (для них всё устроено гораздо удобнее, чем для пассажиров). Этим беззвучным, размеренным механическим движением можно любоваться бесконечно; как овцы на узкой тропе вынуждены идти одна за другой, так и тут белые мешки движутся длинной вереницей: сначала поднимаются со склада, а потом плавно опускаются в трюм. Только тут начинаешь осознавать (ведь цифры – это всегда абстракция), какое фантастическое количество товара вмещает чрево корабля в течение двух недель плавания; а учитывая, что у причала каждый день стоят рядом множество судов, можно вообразить, какие невероятные объемы потребляет ежечасно наше привыкшее кофейничать человечество!

Наконец брюхо судна-обжоры набито. Раздается свисток – и гудящий конвейер останавливается, два-три мешка еще успевают на остатках скорости лениво проползти по ленте. Потом пароход издает пронзительный гудок, начинают рокотать турбины, и судно медленно отваливает от кофейных берегов. Еще сияют на солнце дома, еще поднимаются к небу стройные пальмы, но всё дальше рябит бескрайняя зелень этого тропического края, и вскоре на горизонте остаются лишь смутные очертания холмов, – но потом и этот последний привет из королевства кофе исчезает. Конец! Остались одни воспоминания! Но когда дома ты выпиваешь чашечку этого восхитительнейшего напитка – друга всех творцов, – его тонкий аромат снова будит всё это в памяти: тропическое солнце, зажегшее в cамой сердцевине зерна тайное пламя, ослепительный свет, в котором пылает всё сущее. Ты вновь видишь каждое дерево, каждую бухту чужого материка, которые, пока ты среди них находишься, постоянно будоражат фантазию, а вдали неизменно вызывают ностальгию по далекой земле, где природа свободна, могуча и неисчерпаема.