Чтобы изобразить Рио-де-Жанейро, нужно быть художником, а чтобы описать Сан-Паулу – статистиком или экономистом. Тут придется громоздить и сравнивать цифры, чертить таблицы и пытаться облечь рост в слова, так как самое интересное в Сан-Паулу – не прошлое и не настоящее, а сама скорость преобразования, развитие и становление, которое мы наблюдаем словно в замедленной съемке. Сан-Паулу трудно запечатлеть как картину, поскольку он постоянно раздвигает собственные рамки и неугомонен в стремительной трансформации; лучше всего его представить в виде фильма, причем темп действия должен с каждым часом нарастать; ни один другой город в Бразилии и немногие на всей Земле могут сравниться по прыткости развития с самым амбициозным и активным городом этой страны.

Итак, несколько цифр, которые помогут хотя бы установить шкалу, своего рода термометр для того, чтобы отслеживать лихорадочные скачки этого развития. В середине XVI века иезуиты строят вокруг незамысловатого здания коллегиума горстку хижин и домов; в семнадцатом и восемнадцатом столетиях на берегу небольшой реки Тиете всё еще стоит заштатный городишко, который служит не столько постоянным местом жительства, сколько штаб-квартирой и полевым лагерем для бродячих шаек – паулистов, которые отсюда отправляются в печально знаменитые entradas: они совершают набеги на окрестные селения в поисках добычи, но ловля рабов ни им самим, ни городу большого богатства не приносит. Даже во второй половине XIX века, в 1872 году, Сан-Паулу с 26 000 жителей и узкими, бедными улочками занимает всего лишь десятое место среди бразильских городов, значительно уступая Рио, где живут 275 000 человек и находится императорская резиденция, Баии с ее 129 000 жителей и даже городам, названия которых за пределами Бразилии никто не знает – таким как Нитерой (42 000 жителей) и Куяба (36 000 жителей). Потом на престол восходит кофе, и его правление провоцирует приток рабочих; начинается подъем, который вскоре достигает фантастических масштабов. Численность населения с 1872 по 1890 год утраивается – с 26 000 до 69 000 человек, – а в следующем десятилетии вырастает аж до 239 000. К 1920-му это уже 579 000, а к 1934-му количество жителей превышает миллион; на сегодняшний день, вероятно, уже взята планка в полтора миллиона – и пока что никаких признаков спада. В 1910 году построено 3 200 домов, а в 1938-м – более 8 000; впрочем, эти цифры не вполне отражают масштаб роста, так как одно современное высотное здание, один небоскреб вмещает столько же жилплощади, сколько десятки простых и тесных одноэтажных домишек былых эпох; куда заметнее прирост отражается в стоимости аренды: количество счетов с 43 137 в 1910 году скакнуло почти в двадцать раз и ныне доходит примерно до 800 000. Каждый час строится как минимум четыре новых дома – таков на сегодняшний день приблизительный темп роста этого города, который после того, как промышленность отняла у кофе пальму первенства, сосредоточил на своей территории более 4500 фабрик и фактически управляет почти всей коммерческой жизнью страны.

Каковы же предпосылки, которые обусловили столь фантастический подъем и продолжают его стимулировать? В основном – те же самые географические и климатические факторы, в силу которых четыреста лет назад основатель города Нобрега выбрал именно эту местность, сочтя ее идеальной исходной точкой для быстрого и рационального продвижения вглубь Бразилии. Рядом находится один из лучших портов Южной Америки – Сантус,– расположение на плоскогорье упрощает транспортировку в любых направлениях, поблизости широкие русла Параны и Ла-Платы, земля, так называемая terra roxa[115], плодородна и подходит для любых посадок, гидроэлектроэнергии в избытке, и стоит она недорого; всего этого уже более чем достаточно, чтобы объяснить стремительный рост какого бы то ни было города в стране, которая постоянно самосовершенствуется. Но решающим фактором с самого начала был климат: хотя город находится на высоте около восьмисот метров и солнца тут много, здешняя погода не оказывает такого разлагающего воздействия на работоспособность населения, как в тропических зонах и прибрежных городах, лежащих в низменности. Уже в XVII веке стало ясно, что paulistas энергичнее, инициативнее и активнее других бразильцев. Став главной движущей силой нации, они покоряют и исследуют страну, semper novarum rerum cupidi[116], и их стремление к риску, прогрессу и экспансии в позднейшие времена нашло отражение в торговле и промышленности. Свою лепту в это неустанное стремление вперед внесли и иммигранты, прибывшие в страну в последние десятилетия XIX века. Любой переселенец бессознательно ищет жизненные и климатические условия, максимально приближенные к условиям его родной страны; итальянцы, составившие костяк иммиграции, обретают в Сан-Паулу климат северной и средней Италии и солнце юга. Им не нужно перестраиваться и переучиваться: всю свою ударную мощь они переносят на новую почву в целости и сохранности и даже приумножают ее. Иммигранты всегда нетерпеливее в желании добиться успеха, чем коренные жители; у них нет наследства, чтобы кормиться с него и жить припеваючи, – всё нужно заработать с нуля. Это повышает и темп, и производительность их труда. Заряд предприимчивости и смелости тянет за собой других людей; самые трудолюбивые, самые амбициозные бразильцы предпочитают открывать производство в Сан-Паулу, где к их услугам более цивилизованные, обученные и трудолюбивые рабочие. Капитал охотно устремляется вслед за духом предпринимательства, одна шестеренка цепляет другую, и весь механизм разгоняется от года к году; четыре пятых всей промышленной и организационной мощи страны сосредоточено именно в этом регионе – отсюда она берет и подпитку, и энтузиазм. Сан-Паулу сегодня делает для экономики Бразилии больше, чем любой другой штат Бразилии: это своего рода мускульный центр страны, главный источник ее силы.

Хотя мускулы – важная часть организма, красоты в них немного. Если вы ожидаете от Сан-Паулу особых эстетических, сентиментальных или пейзажных впечатлений, предупреждаю: этот город неутомимо прорастает в будущее и так суетлив и нетерпелив, что ни настоящему, ни тем более прошлому не придает большого значения. Памятников истории здесь так же мало, как в каком-нибудь Хьюстоне или любом другом нефтяном городе Северной Америки; даже старинный коллегиум отцов-основателей, который следовало бы хранить и чтить, подобно местному пантеону, давно разрушен в угоду каким-то хозяйственным сооружениям. Наследие XVII и XVIII веков в Сан-Паулу почти не сохранилось, и, если вы желаете увидеть хотя бы остатки типичной жилой застройки паулистов XIX века, поспешите, потому что здесь с почти пугающей скоростью сносится всё, что напоминает о вчерашнем и позавчерашнем дне; временами кажется, что ты не в городе, а на какой-то гигантской стройплощадке. Во все стороны – на восток и запад, на юг и север – расползаются новые здания, а в центре города, в деловом квартале, улицы одна за другой выворачиваются наизнанку; если человек не был в Сан-Паулу пять лет, ему приходится заново узнавать город и спрашивать у прохожих дорогу, будто в совершенно незнакомом месте. Становится слишком тесно, слишком низко, слишком мелко; улицы настоятельно требуют расширения, а здания громоздятся ввысь; под землей строятся новые вылетные магистрали, и всё постоянно меняется – своевольно, не без некоторой эгоистической торопливости; ныне здесь можно наблюдать живую картину становления и самопреобразования города колонистов и иммигрантов. Подобные города, в отличие от наших европейских, не формировались постепенно, наращивая кольцо за кольцом вокруг центра, а вырастали стихийно, поспешно, наобум. Кто-то, приехав, заработал немного денег; съемного жилья здесь не было и в помине, поэтому человек на скорую руку строил дом: земля стоила гроши, да и работа обходилась дешево. Так появлялось небольшое безыскусное здание, какие тут можно видеть везде – по всему побережью, по всему плато: внизу открытая лавка, а над ней мансарда в две-три комнаты. Если хозяин был итальянцем, он красил фасад в яркие цвета: охряно-желтый, терракотово-красный или ярко-синий. Дома лепились друг к другу, и получалась улица: одна, другая, еще одна, еще – вот уже и целый город. Сам хозяин не был уверен, что проживет в этом доме долго: может, переедет в другой город, может, вернется с накопленными средствами на родину, а может, разбогатеет и построит дом покрасивее – роскошный особняк в псевдобарочном или восточном стиле, из тех, которые лет тридцать назад считались здесь самым шиком. Идеи постоянства, оседлости, устойчивости, стабильности, постепенного укоренения этим переселенцам, привыкшим к кочевому образу жизни, были чужды, поэтому с самого начала города создавались как временные – случайное нагромождение жилищ, что-то дикорастущее и стихийное из кирпича и глины, которое так же легко снести, как и построить. В Сан-Паулу дом, которому двадцать лет, воспринимается так же, как у нас – здание двухсотлетней давности, и может быть снесен с такой же поспешностью, с какой возводился.

Лишь когда произошел резкий взлет промышленности, торговли и благосостояния, Сан-Паулу как будто вдруг обнаружил, что он давно уже крупный город и должен исполнять представительские обязанности мегаполиса. Всё вдруг стало слишком узко, слишком мелко: улицы, площади, церкви, административные здания, банки, больницы,– и город решительно взялся за работу, намереваясь придать себе форму и структуру. Те, кто сегодня приезжает в Сан-Паулу, становятся свидетелями одного из самых интересных периодов его истории: они могут видеть, с каким энтузиазмом соединение превращается в единство, а временное – в постоянное. Всюду кипит работа: вбиваются опоры мостов, закладываются парки и набережные, через тесные кварталы прорубаются проспекты, возводятся крупные государственные здания – и всё это делается по вполне определенному плану; только, говорят, планы эти за бешеным темпом роста города не поспевают и устаревают еще на этапе строительства. В центре, чтобы выжать максимум из ограниченного пространства, поднимаются небоскребы, каждый из которых стремится перерасти другой хоть на пару этажей, а по склонам холмов в то же самое время всё более широкими пятнами расползаются состоящие из особняков пригороды. В этнографическом плане город тоже перемешивается. Если раньше он был разделен по национальному признаку – итальянский квартал (кстати, Сан-Паулу – один из крупнейших итальянских городов в мире), армянский, сирийский, японский, немецкий,– то сейчас все эти различия смазались, и районы различаются только обликом и функционалом: деловой центр, где господствует североамериканский стиль, и жилые окраины, утопающие в садах; обе эти части города вполне способны через несколько лет или десятилетий стать по-настоящему красивыми. Уже сейчас, когда смотришь с высоты одного из небоскребов на рябящий простор городского ландшафта, со всех сторон открываются восхитительные виды; однако самое главное в Сан-Паулу (и это типично для всех развивающихся городов)– не то, что уже завершено, а то, что пока находится в стадии становления. Столь яркого проявления этого феномена я не наблюдал даже в Северной Америке – да и здесь видел нечто подобное лишь в расположенном южнее Монтевидео: город словно сбрасывает кожу и облачается в peau neuve[117]. Если же всё-таки говорить о красоте, то в Сан-Паулу она не наличная, а формирующаяся, не столько оптическая, сколько энергетическая и динамическая; и ты всеми фибрами души ощущаешь, как красота и форма завтрашнего дня пробиваются сквозь день сегодняшний с нетерпеливой настойчивостью.

Идею и конфигурацию этого города задает в первую очередь труд. Сан-Паулу не для прожигателей жизни, пустой пафос ему чужд; здесь мало променадов и парадных улиц, мало смотровых площадок и развлекательных заведений, и на улицах почти не встретишь женщин – всюду спешат и торопятся по делам мужчины. Тот, кто не ходит на службу и не ведет собственный бизнес, через сутки уже не знает, чем себя занять. День здесь вдвое длиннее, чем в Рио, а в часе в два раза больше минут, ведь каждая до краев наполнена работой. Здесь есть всё новое, всё современное; имеются и художественные промыслы, и изысканные бутики; но поневоле задаешься вопросом: кто здесь будет тратить время на роскошь и удовольствия, когда надо зарабатывать деньги? На ум приходят Ливерпуль и Манчестер – города-трудяги; и действительно, Сан-Паулу по отношению к Рио-де-Жанейро – это как Милан по отношению к Риму или Барселона по отношению к Мадриду: вроде и не столица, и не резиденция правительства, и не памятник культурного наследия, но превосходит любые центры по энергии и трудолюбию. Одна только провинция Сан-Паулу – в том числе благодаря не такому жаркому климату, который не снижает работоспособность иммигрантов из Европы, – вносит более весомый вклад в промышленность и торговлю, чем изрядная часть страны; эта провинция современнее, прогрессивнее, организованностью она скорее напоминает североамериканские и европейские экономические центры. Здесь нет чудесной мягкости Рио, нет той расслабленной атмосферы, которая постоянно приглашает к созерцанию и праздношатанию; напевность, которая витает над светлыми улицами Рио и над всем заливом Гуанабара, здесь заменяется ритмом – мерным и четким, напоминающим сердцебиение спортсмена, который бежит и бежит вперед, опьяненный собственной скоростью. Нехватка эстетики с лихвой компенсируется энергетикой, которая в здешних тропических зонах на вес золота; более того: город знает, что должен вылепить себя сам, а поскольку острая конкуренция с Рио-де-Жанейро воодушевляет паулистов (им же хочется быть не хуже и не зауряднее кариок), в ближайшие годы от Сан-Паулу можно ожидать всевозможных сюрпризов.

На сегодняшний день город не слишком богат достопримечательностями – что за противное, чванливое слово! – и те три, что есть, при всем великолепии оставляют печальное послевкусие. Например, Музей Паулиста, в котором представлено всё разнообразие бразильской фауны, флоры и культуры, – прекрасная коллекция, продуманная экспозиция; однако, проходя по залам, чувствуешь скорее тоску, нежели восторг, потому как все эти тысячи разноцветных колибри и попугаев хочется узреть не в виде чучел, а в естественной среде обитания, свободными и беспечными; ты знаешь, что всего в нескольких часах отсюда начинаются дебри джунглей, и, хотя топчешься перед стендами, мечтаешь об этих фантастических краях. Всё экзотичное мгновенно теряет экзотичность, как только классифицируется и выставляется под стеклом: оно тут же становится сухим, как учебное пособие, как застывшая схема, поэтому (вопреки рассудку, который подсказывает, что экспозиция достойна наивысшей оценки и всяческого восхищения) ты чувствуешь, что плененная природа среди природы буйно и пышно цветущей – это какая-то нелепость. Прелестная обезьянка, само собой, радовала нас и воспринималась как чудо природы, когда перескакивала с пальмы на пальму; но, когда она превращена в муляж и выставлена у стены в ряду таких же мумифицированных сородичей, этот каталог обезьяньих видов вызывает разве что технический интерес. Даже зверинцы лишены жизни – что уж говорить о музеях, как бы вдумчиво они ни были организованы и какой бы замечательной коллекцией ни обладали. Всё запертое в неволе угнетает. Так же тяжело у меня было на сердце, когда я осматривал другую местную достопримечательность – penitenciária, знаменитую тюрьму Сан-Паулу; это образцовая исправительная колония, которая делает большую честь и городу, и стране, и ее руководству. Здесь к проблеме пенитенциарного учреждения, в моральном плане полностью не разрешимой, подходят с самых гуманных позиций, и страна, не знающая смертной казни, постаралась устроить жизнь преступников в соответствии с самыми рациональными, самыми современными принципами. Здесь гуманность в обращении с заключенными не вышла из обихода как пережиток прошлого, а сознательно поощряется и подкреплена идеей, что каждый заключенный обязан выполнять посильную работу, а само заведение должно представлять собой автономную общину, где всё делается руками узников. И действительно, в этом огромном, очень чистом и построенном с соблюдением всех санитарных норм комплексе быт поддерживается исключительно трудом заключенных: они пекут хлеб, изготавливают лекарства, работают в медпункте и стационаре, сажают овощи, стирают белье, так что почти никогда не приходится приглашать помощь извне. Любые творческие поползновения поощряются администрацией: в тюрьме есть собственный оркестр, и в помещениях висят рисунки заключенных; а поскольку в труднодоступных районах страны всё еще множество людей не умеют читать и писать, заключенным дается возможность наверстать то, чего не дала им школа. Сложно представить более образцово-показательную колонию, – она даже могла бы пошатнуть высокомерную убежденность европейцев в том, что у нас все учреждения якобы самые передовые в мире; и всё же с облегчением переводишь дух, когда последние из тяжелых железных дверей захлопываются за твоей спиной и ты снова полной грудью вдыхаешь воздух свободы и видишь свободных людей.

С таким же вздохом облегчения покидаешь и змеиную ферму в Бутантане, хотя увидел там много удивительного и узнал много важного. Та грандиозная театральность, которая привлекает зрителей – ведь люди больше всего любят чего-нибудь пугаться при условии, что это не представляет для них реальной опасности, – меня трогает мало. Как ядовитых змей вытаскивают из нор, хватают специальными щипцами и, лишив возможности обороняться, сцеживают яд – всё это я уже видел в Индии в былые годы и каждый раз испытываю чувство омерзения, когда человек превращает бессилие покоренного животного в трюк, исполняемый на потеху публике. Однако Институт Бутантан давно уже перерос изначальное предназначение – просто наблюдать за змеями и изготавливать сыворотку от ядовитых укусов; в последние годы он превратился в крупный исследовательский центр, где высококлассные специалисты работают на самой современной аппаратуре. За тот час, когда мне рассказывали про различные эксперименты по пересадке и химическому разложению, я узнал больше, чем за годы чтения книг; для нас, дилетантов, чувственное, зрительное восприятие объекта помогает наилучшим образом уразуметь абстрактные задачи. А поскольку именно чувственное и зрительное восприятие сильнее всего возбуждают мою фантазию, меня особенно поразила бутылка средней величины, заполненная мелкими белесыми кристалликами: в этой бутылке в концентрированной, кристаллизованной форме хранится яд восьмидесяти тысяч змей – чудовищная отрава. Одна такая гранула, которую невооруженным глазом толком и не различишь и которая легко может забиться под ноготь, способна за секунду убить человека. В этой ужасной, небывалой, уникальной бутылке сосредоточена гибель – в тысячу раз более разрушительная, чем в самых больших гранатах. Это чудо, превосходящее все знаменитые сказки из «Тысячи и одной ночи». Никогда я не видел смерть в таком концентрированном виде, никогда не держал в руках такой многотысячный ее заряд, как в ту минуту, когда обхватил ладонью это холодное, хрупкое стекло. Это само по себе непостижимо, как в одну секунду можно уничтожить живое, дышащее человеческое существо, со всеми его мыслями и воспоминаниями; мгновенная остановка сердца и всех мышц – всего лишь потому, что зернышко, величиной гораздо меньше крупицы соли, проникло в организм. Эта самая возможность, которая не укладывается в голове даже тогда, когда речь идет об одном-единственном живом существе, здесь помножена на сотни тысяч; есть тут что-то чудовищное – и одновременно величественное. Все приборы в этой лаборатории вдруг показались мне силами, которые способны играючи отнять у природы самое опасное, что в ней есть, чтобы снова поставить это на службу природе, – но в собственной, новой, творческой интерпретации. И я с внезапным трепетом взглянул на это небольшое здание, которое стоит одиноко на холме, овеваемое ветрами и утопающее в зелени, словно бы полностью подвластное природе, – но на самом деле само властно порабощает ее благодаря неутомимому человеческому духу.