Некоторые из тех уникальных особенностей, которые придают Рио его пестроту и живописность, впрочем, уже под угрозой. В первую очередь, это favelas – негритянские кварталы посреди города. Увидим ли мы их через несколько лет? Бразильцы не любят о них говорить, и в социальном и гигиеническом плане это, безусловно, пережиток прошлого в центре города, который сияет чистотой и в котором благодаря образцовой санитарной службе за два десятилетия полностью искоренена желтая лихорадка, прежде массово косившая жителей. Однако они вносят в калейдоскопическую картину Рио особый оттенок, и хотя бы один из этих осколков в мозаике города стоило бы сохранить – как кусочек человеческой природы посреди цивилизации.

Эти фавелы имеют особую историю. Для негров, которые зачастую живут на мизерные доходы, было слишком дорого содержать квартиру в черте города, а добираться каждый день на работу из сельской местности – это лишняя езда туда-сюда и дополнительные траты. Поэтому они выбирали участки на холмах и скалах в центре Рио, в стороне от дорог, и, не заботясь правами на землю, строили себе дом или скорее хижину. Для такого mocambo[111] не нужен архитектор. Достаточно набрать несколько десятков бамбуковых палок и вбить их в землю. Потом заполнить пространство между ними глиной, которую предварительно следует накопать и утрамбовать. Пол утоптать ногами. Сверху покрыть чем-то вроде тростника. И фавела готова. В ней нет стекол – только несколько цинковых листов, случайно подобранных где-то в порту. Вход прикрывает занавесь, перекроенная из старого мешка, а иногда дверной проем украшен рейками из старых ящиков – и получается та же самая хижина, которую сотни лет далекие предки нынешних жильцов ставили в африканском краале. Обстановка не поражает роскошеством: самодельный стол, кровать, несколько кресел да по стенам цветные картинки, вырезанные из старых журналов. В остальном дом лишен каких бы то ни было современных удобств. Воду приходится носить от колодца по крутой, пробитой в глине или скале тропе; бесконечно, будто какой-то удивительный конвейер, женщины и дети тащат на головах драгоценную влагу, и не в кувшинах – это было бы слишком дорогостоящее приобретение, – а в старых канистрах из-под бензина. Электрический свет в лачуги не проникает, – по вечерам в зарослях мигают и моргают маленькие керосиновые лампы. И вновь – крутой подъем по ступеням, камням, выемкам; по пути немудрено свернуть шею или во что-нибудь вляпаться, так как между хижинами бродит удивительнейшая скотина: козы, тощие кошки, шелудивые собаки и костлявые куры; помои выливают куда придется, и мутная вода непрерывно капает со скал; словом, в пяти минутах от роскошного пляжа или бульвара ты словно оказываешься в полинезийской лесной деревушке или в африканском краале. Ты наблюдаешь апогей примитивизма – низшую форму быта и жизни, форму, которая в Европе или Северной Америке покажется почти невероятной. Но странное дело: это зрелище не вызывает ни тоски, ни отвращения, ни раздражения, ни стыда. Негры в фавелах ощущают себя в тысячи раз счастливее нашего пролетариата, живущего на съемных квартирах. Это их собственный дом, и они вольны делать в нем всё что захотят; по вечерам из хижин доносятся пение и смех – здесь негры сами себе хозяева. Если появится землевладелец или какая-нибудь комиссия с намерением прогнать их отсюда, чтобы построить на этом месте улицу или современный жилой квартал, они преспокойно переберутся на другую гору. Ничто не мешает им взять с собой свой утлый домишко, взвалив его на плечи. К тому же из фавел, поскольку они расположены высоко в горах, в труднодоступных углах и уступах, открывается самый прекрасный вид, какой только можно представить – не хуже, чем из фешенебельных вилл; великолепная природа затеняет крохотные делянки пальмами и щедро кормит местных жителей бананами; это та самая удивительная природа Рио, которая не позволяет человеку унывать и хандрить, постоянно лаская его нежной, лелеющей рукой. Сколько раз я забирался по скользким глиняным ступенькам в эти негритянские селения – и никогда не встречал здесь недружелюбных, мрачных лиц. Вместе с фавелами исчезнет необычный, неподражаемый кусочек Рио, и мне трудно представить Гавею и старушку Морру без этих бесстрашно облепивших скалы деревушек, которые своей примитивностью напоминают, сколько всего мы имеем и требуем, при том что даже в абсолютном бытовом минимуме, как в капле росы, может сосредоточиться вся полнота жизни.

Еще одна достопримечательность Рио, которая наверняка скоро падет жертвой цивилизаторских амбиций и, возможно, еще и морали (как это уже произошло в многих европейских городах, например в Гамбурге и Марселе),– улица, о которой не принято говорить: Mangue, большой рынок любви, ёсивара[112] Рио. Было бы здорово, если бы напоследок сюда наведался художник и запечатлел этот квартал: как под вечерними звездами мерцают зеленые, красные, желтые, белые огни и реют летящие ускользающие тени – фантастическое ориентальное зрелище, равного которому я в жизни не видел! Удивительное переплетение судеб придает ему особую загадочность. Окно за окном или, точнее, дверь за дверью – всюду томятся, словно экзотические животные в клетках, женщины разных рас и цветов, разного возраста и происхождения: негритянки из Сенегала и француженки, которые уже с трудом закрашивают морщины, изящные индианки и тучные хорватки; их тут тысяча, а может, и полторы, и все они ждут клиентов, которые непрерывным потоком струятся мимо, на ходу разглядывая выставленный в окнах товар. За спинами у женщин переливаются разными оттенками подвесные лампы, наполняя волшебными отсветами комнату, из мрака которой светлым пятном проступает кровать,– поистине рембрандтовская clair-obscur[113], которая сообщает этому обыденному и, сверх того, чудовищно дешевому занятию почти мистический оттенок. Но самое удивительное и одновременно бразильское на этом рынке – тишина, расслабленность, спокойная дисциплинированность; в то время как подобные районы Марселя и Тулона гудят от смеха, гомона, возгласов и взбесившихся граммофонов, а пьяные посетители безудержно и свирепо горланят на улицах, здесь всё живописно и тихо. Без стеснения, с южной честностью и непосредственностью, молодые люди проходят мимо этих дверей, и кто-нибудь нет-нет да скользнет внутрь, словно лучик света, сходство с которым придают белые одежды. И над всем этим тихим потаенным действом раскинуто усеянное звездами небо; даже такой уединенный уголок, который в других городах, как бы стесняясь своего рода занятий, стыдливо прячется в самых неказистых и обшарпанных кварталах, в Рио сохраняет красоту и становится триумфом цветов и отсветов.

Исчезнут ли старые bonde, открытые трамваи, уступив место «современным» закрытым вагонам? Безумно жаль, если это произойдет, поскольку благодаря им улица обретает гремящий, свистящий глянец. Невозможно налюбоваться этим великолепным зрелищем: переполненные открытые вагоны, с подножек которых свисают люди, словно гроздья белого винограда! А ночью, когда они проезжают мимо, внутреннее освещение льется на черные, желтые, белые лица – и кажется, будто по улице мчится пестрый букет цветов. Как приятно в них кататься! В самые жаркие, душные дни платишь цент – и чудесный освежающий бриз твой; ты едешь и видишь то, что из закрытого саркофага автомобиля не разглядишь: улицы, магазины, жизнь вокруг. Ни на такси, ни на личной машине не удастся исследовать настоящий Рио так, как на этом транспортном средстве, которым пользуется простой люд; только благодаря бондам (и собственным ногам) я действительно знаю Рио. И тут нечего стыдиться: даже император Педру II любил пронзительно лязгающие по рельсам старомодные вагоны так сильно, что имел собственный трамвай для выездов в народ. Было бы непростительной ошибкой истребить эту немного шумную, тряскую романтику, променяв ее на то, что и так есть у всех, и потеряв то, что свойственно только Рио, – яркую, беспечную живость!