Огромные бульвары – относительно свежая достопримечательность Рио; мало что в мире может сравниться с ними по великолепию застройки и по природной красоте. Но всё это проезжие, парадные улицы, современные, интернациональные. Гораздо больше, чем их ослепительную роскошь, я люблю улочки маленькие – безымянные и неприметные; по ним можно брести куда глаза глядят, они не устают восхищать скромным, естественным южным очарованием и выглядят тем романтичнее, чем беднее, обветшалее и непритязательнее. Даже самые неустроенные из них – в первую очередь именно они – полны красок, жизни и впечатлений. Ими невозможно налюбоваться. В них нет никакой сделанности, туристической нарочитости; тут нечего фотографировать, и их магия – не в архитектуре, не в планировке, а, наоборот, в живой неупорядоченности, в нечаянности, которая делает эти улицы привлекательными, каждую на свой лад. Прогулка, моя старая слабость, в Рио превратилась едва ли не в порочную страсть: частенько бывало, что я выходил пройтись минут на пятнадцать, но, соблазняемый новыми и новыми улочками, возвращался спустя четыре часа, не запомнив ни названий, ни пути своего по этому городу неиссякаемых открытий и восторгов. И всё же никогда у меня не возникало чувства, будто я потратил время без толку, впустую.

Бродить по маленьким тесным улочкам Рио – это как возвращаться в прошлое. Ты оказываешься в колониальной эпохе, когда всё было близко, доступно и открыто; еще не мчались машины и не горели светофоры, и люди шли не спеша, стараясь лишь найти тень, чтобы сделать прогулку приятнее. Даже самые респектабельные улицы были узкими; в этом можно убедиться, взглянув в наше время на Rua do Ouvidor – старинную улочку с изысканными бутиками. Автомобилям въезд на нее запрещен – как и на улицу Флорида в Буэнос-Айресе,– да и всё равно они бы не смогли здесь проехать, потому что целыми днями улица запружена пестрой толпой; любой настоящий кариока бывает здесь хотя бы пару раз в день, так как это главное место для прогулок и встреч, битком набитое людьми, такое переполненное и оживленное, что мостовой под ногами не разглядишь. Все толкутся, гомонят, спешат, создавая непрестанную суету, которая, благодаря отсутствию адского автомобильного шума, превращает эту korso[109] в неисчерпаемое удовольствие. Отсюда можно нырнуть влево или вправо, в улочки и переулки; бесполезно даже спрашивать их названия – всё равно не запомнишь. Узкие и вытянутые, они постоянно пересекаются и переплетаются, а иногда их вдруг прорезает широкая улица, где грохочут трамваи, все как один забитые до отказа, и гудят автомобили; архитектурных изысков здесь не найти, в основном это одноэтажные дома без каких-либо украшательств, с открытыми лавками на первом этаже. И именно открытость этих лавок, не прячущих свое нутро ни за дверью, ни за стеклом, превращает каждую из них в картину бытового жанра. Вот сидит в углу сапожник с тремя подмастерьями и подбивает обувь; вот лавка зеленщика: притолоку обрамляет, словно натюрморт, вязанка бананов, качаются длинные пучки луковиц, дыни пестреют сочными срезами, алыми горками высятся помидоры. Рядом аптека, где продаются всяческие снадобья и сверкают батареи склянок; вот распахнут винный погреб, вот черный цирюльник пенит клиентов, вот корзинщик латает кресло. Там работает столяр, тут мясник разделывает туши, во дворах женщины стирают и отжимают белье, чуть дальше манит к себе, обклеенная тысячами билетов, лотерейная лавка, и пишет что-то нотариус, сидя за столом почти на улице. Все за работой – а когда народ наблюдаешь за работой, заглядываешь в его настоящую жизнь. Ты видишь, как эти люди живут: простая железная кровать, отделенная от мастерской лишь занавеской; видишь, как они едят, как проводят каждый час. Всё здесь на глазах, всё неприкрыто; никакой механизации и стандартизации. Чего здесь только не увидишь, чего не насмотришься! В Бразилии всё еще процветает ручное ремесло, которое в Европе и Америке мало-помалу исчезает. За одну прогулку можно научиться любой профессии: здесь ничего ни от кого не прячут. И какое же кругом разноцветье, какая красота! Тут чернокожий, там белый, здесь метис – все в светлой льняной одежде; женщины наряжены в пестрые платья; и все краски пылают в десять раз ярче на здешнем ослепительном солнце. Или вот кафе – сколько их тут? Не перечесть: на каждом углу по заведению, и жизнь в них кипит целый день. До глубокой ночи светятся и теплятся среди теснящихся со всех сторон темных домов тусклые зальчики, похожие на мерцающие пещеры, потому что в этом неугомонном городе жизнь никогда не останавливается: трамваи ходят непрерывно, и уже в пять утра на пляже появляются первые купальщики. Сколько жизни в этих тысячах улочек – и сколько жизни будущей, зарождающейся! Повсюду дети – всех тонов и оттенков, – и типично бразильский хаос цвета и движения в то же время приглушен спокойным дружелюбием и добрососедской приветливостью. Куда бы ты ни зашел – даже в самые захолустные, самые бедные районы, – всюду встречаешь равную учтивость. Даже там, где дома превращаются в лачуги, а улицы теряются между скалами и зеленью, чувствуется, что благодаря врожденной невзыскательности здешние жители вполне довольны тем малым, что у них есть.

И на каждом шагу – открытия. То площадь колониальной эпохи с роскошным дворцом и большим парком за оградой, то очередной рынок, напоминающий своим изобилием картины голландских мастеров, а насыщенностью красок – полотна Ван Гога и Сезанна; то (совершенно неожиданно) кусочек порта, где дремлют рыбацкие лодки и остро пахнет водорослями и прочей морской растительностью; то парк, о котором ты никогда даже не слышал, то пара ветхих хижин в тени небоскреба, то (нежданно-негаданно) старинная церковь. Идешь по улице, а она вдруг заканчивается, и приходится лезть по скалам. Хочешь попасть на деревенский праздник, но, не дойдя до него двух улиц, попадаешь в роскошный район. Или отправляешься на вокзал, а оказываешься в императорском парке. Ничто тут не сочетается, но всё едино; город ошарашивает тебя снова и снова, и конца-краю этому нет. Бродить, плутать и постоянно открывать новое – из всех городов Европы Париж был последним, который дарил мне эту радость; и в Рио я обрел ее вновь, в самой что ни на есть обольстительной форме.