Письмо пришло той же почтой, что и мёрзлые папки с округа. Серый конверт, штемпель смазан, адрес выведен по буквам, каждая отдельно, будто гвоздь вбивали: подпоручику Хабарову, на оружейный завод, в Тулу.

Хабаров отложил наряды, сдвинул папку локтем и вскрыл конверт ножом для бумаги. Четвертушка серого листа была исписана ровной, чужой рукой. Писал не сам. Водил пером ротный писарь или фельдшер, а Сошников диктовал, и сквозь гладкую писарскую строку пробивался его глуховатый окающий говор, не до конца сглаженный.

«Вашбродие господин подпоручик. Кланяюсь вам низко. Доношу, что жив покуда, того и вам от Бога желаю. Винтовок нам нынче подослали, спасибо, кто там похлопотал, теперь молодые не с голыми руками стоят. А пишу вам не про то. Помните, вы тогда про перекос углядели, чего никто из наших не видал. Так она у меня опять косит, вашбродие. Голубушку мне дали новую заместо той, что в болотах осталась, машина добрая, я её обиходил и чищу. Да лента к ней всё та же — холщовая, сырая, старая. На той неделе под огнём захлебнулась она у меня на сотом гнезде, я перекос-то отбил, а покуда отбивал, немец подобрался ближе, и двоих у соседей стуркнуло. Не машина тому виной. Лента её душит. А сказать про то некому. Вы там при заводе человек, вы враз тогда углядели. Может, и теперь чего надумаете. А за Прошку я всё молюсь. Остаюсь Игнат Сошников».

Хабаров дочитал и не сразу опустил четвертушку.

Сотое гнездо. Двести пятьдесят на ленту, в двух десятках поведённых, — он помнил ту ленту наизусть, пропускал её сквозь ладонь под Львовом, гнездо за гнездом, и на каждом десятом палец притормаживал сам. Прошло лето, прошла осень. Отступление кончилось, фронт стал, Сошникову дали новую машину и старую беду. Как лента душила, так и душит. И двоих положило, пока он отбивал перекос. За сухими писарскими словами стояло ясно: замок поймал патрон косо; пока Сошников выбивал перекос, немец не ждал.

Он перечёл эту строку дважды. Полгода назад Сошников писал ему про винтовки, которых нет, — тогда беда ушла от ленты к пустым рукам. Теперь вернулась к ленте. Имя у беды на фронте менялось, а счёт оставался: чего заводы не успели в срок, то на германской стороне доводили до числа убитых. Он этот счёт вёл с самого начала, и всё это время итог был больше того, что он мог покрыть. Теперь впервые одну его долю можно было свести в пределах именованной партии: у Хабарова были и право задержать её, и средство проверить.

Прошлым летом он такого письма ждал и боялся. Тогда, в первые дни на заводе, он хотел написать унтеру первым — «потерпи, Игнат, налажу» — и не написал: налаживать было нечем, а врать человеку, что поверил ему как никто, он не стал. Право обещать надо было сперва заработать. Он его зарабатывал не один месяц: лекалом, допуском, приёмкой, предписанием из Петрограда, что дало ему проверить заводскую партию мерой. И вот теперь на серой четвертушке лежала та самая просьба, на которую было чем ответить.

Одной ленты Сошникову он не пошлёт. До той сопревшей ленты под немецким гребнем рука его не достанет — не достанет и до сотни таких. Но до ближайшего заводского наряда достанет: проверить именованную партию целиком и оставить порядок в журнале.

* * *

Ленту на заводе выделывали в мастерской за инструментальной. Пахло не маслом и окалиной, а прелой холстиной и клеем. Пустую полосу здесь вели по оснастке, ставили латунные поперечины и схватывали вводный конец наконечником; за соседним столом готовые ленты снаряжали патронами и сворачивали в круги. Сыростью тянуло уже от нераспущенных кип. Мастер лентной мастерской, пожилой, кряжистый, встретил подпоручика без охоты.

— Гнездо в гнездо бьём, ваше благородие, — сказал он, не отрываясь от работы. — Как заведено, с самого девятьсот десятого. По казённому образцу. Лента идёт валом, наряд большой, тут не до баловства.

Петербургское предписание к ленте не относилось. Хабаров подал начальнику приёмки короткий рапорт: просил выделить именованную контрольную партию ближайшего наряда и две обычные ленты для сравнения. К полудню лист вернулся с резолюцией Вельяминова: опыт разрешить под ответственность приёмки; оснастку, людей и время выделить распоряжением заводоуправления; партию до заключения не сдавать. Только после этого Хабаров разложил на столе образцы.

Хабаров не стал спорить словом. Он взял со стола готовый круг, распустил конец и пустил ленту сквозь ладонь. Ладонь поймала слабину. Холст был сыроват. Гнёзда сидели вразнобой: где туже, где с люфтом, в который патрон входил с едва слышным стуком. Он проверил третье гнездо, десятое, сороковое мерной оправкой. Разброс повторялся по всей длине: и посадка, и шаг уходили от образца.

Всё это он видел ещё под Львовом, на опушке, сидя на земле рядом с Сошниковым: сырой холст тянулся, гнёзда расходились, патрон гулял и вставал косо. Тогда у него не было ни завода, ни оснастки, ни права вмешаться. Теперь были контрольная партия, заводские руки и право задержать её до заключения. Большего бумага не давала. Но и этого хватало, чтобы проверить весь порядок выделки, а не чинить одну ленту.

Мастер сам прошёл ленту мерной оправкой, задержался на нескольких гнёздах и позвал инструментальщика.

— На третьем туго, на десятом впору, на сороковом гуляет. Холст один, а посадка разная.

Инструментальщик распустил полосу, поглядел на поперечины, потом на рабочую оснастку.

— Значит, сперва сюда, — сказал он и велел остановить работу.

Пресс замер. Мастер вынул из готовой полосы ещё три поперечины и разложил на столе рядом с первой. Одна вошла в оправку туго, вторая села впору, третья дала щель. Четыре пластинки дали три разные посадки.

Инструментальщик снял прессовую оснастку и зажал её в тисках. Хабаров промерил поперечины ещё раз; инструментальщик сверил рабочие грани с образцом и провёл ногтем по кромке.

— Здесь съело.

— Давно? — спросил Хабаров.

Мастер потёр большим пальцем одну из пластинок.

— Пока лента шла, кто её по одной мерил? На глаз ровная.

— Теперь станете мерить.

Оснастку выправили, а Хабаров оставил при ней проходное и непроходное лекала для приёмки. Пока правили, инструментальщик ловил кромку на просвет, Хабаров принимал. Свет в щели видел каждый; спорить тут было не с чем — проходит или нет, годно или брак. К вечеру несколько поперечин подряд легли в одну меру, и первая собранная с ними полоса прошла ладонь без слабины, гнездо к гнезду.

Оставался наконечник — латунная оковка на вводном конце, чтобы лента входила в приёмник не махрясь. Наконечники гнули на глаз: один входил прямо, другой болтался и в подаче тянул ленту в сторону. Инструментальщик предложил простую оправку; Хабаров проверил первый загиб по образцу и внёс размер в запись. Полосу стали закладывать в оправку и гнуть по ней одной, для всех рук одинаково. Первый наконечник вошёл без качки и не повёл край ленты. Мастер пошатал его двумя пальцами, потом взял прежний; тот отозвался в руке мелким люфтом. Оба он положил на стол рядом, не споря.

Дальше был холст. Хабаров вместе с мастером прошёл на склад, где кипами лежала подрядная холстина, распорол одну, вторую, третью. Внешние слои подсохли, внутри ткань оставалась сырой, отдавала погребом и слежалась в кипе. Запах был тот же, что стоял от сопревшей ленты под гребнем, только здесь беда ещё лежала целой кипой и числилась годным материалом. Мастер смял край в кулаке, отпустил и покачал головой: один отрез расправился, другой остался складкой. Такая холстина в работе сядет неодинаково, а после сырой ночи поведёт гнёзда, сколько поперечину в размер ни ставь. Для контрольной партии Хабаров потребовал иной порядок: кипы раскатать, досушить до одного состояния, проклеить одинаково и снова высушить; то, что и после этого не удержит меру, отложить и занести в брак.

Мастер потемнел.

— Целую партию — в брак? — Он смотрел на подпоручика, как на человека, что сам не знает, чего просит. — Наряд не ждёт, ваше благородие. Начальство спросит выработку, а у меня этак чуть не половина холста в отход уйдёт. Холст казна прислала, каков есть. Другого не будет.

— Для контрольной партии сырой холст не приму, — сказал Хабаров. — За её задержку и заключение отвечу я. Что делать со всей складской партией, решит заводоуправление по результату.

Пустую ленту собирали руками, и натяг у каждой работницы выходил свой: одна брала туже, другая слабее, отчего гнёзда шли неровно. Для контрольной партии Хабаров потребовал вести всю длину в одном натяге, по одной оснастке, и через равные промежутки проверять мерной оправкой. Работницы поворчали: по-старому выходило быстрее, новая мера сбивала руку. Мастер записал порядок в сменный лист и сам прошёл первую полосу от начала до конца. На первых аршинах он дважды останавливал работницу и поправлял натяг; дальше рука у неё легла ровнее. Патронами ленту должны были снарядить позже, после промера и влажной выдержки.

Пока держали контрольную партию, выработка мастерской снизилась. Отложенный холст в наряд не шёл; в заводоуправление легла цифра ниже прошлой. Для округа получалась удобная запись: приёмщик задерживает сдачу. Хабаров занёс в журнал номера кип, порядок сушки и проклейки, результаты промера. Неисправную партию он всё равно не подпишет.

Не первый месяц он вбивал в этот завод одно и то же — на затворах, на прицельных колодках, на панорамном стекле: один удачный экземпляр ничего не решает, порядок должен дать тот же результат и следующей сменой, и на следующей партии. Лента была последней вещью, до которой у него дошли руки, и первой, с которой всё началось.

Первый день ушёл на оснастку. На второй вдоль стены висела раскатанная холстина, а на столах лежали пробные полосы с бумажными номерами кип. У каждой полосы мастер оставлял три промера — у начала, у сотого гнезда и перед концом, чтобы натяг не уползал по длине. Ещё утром он спорил о выработке; к вечеру уже сам откладывал всё, что не проходило оправку, и требовал следующую полосу.

К исходу третьего дня была готова первая малая партия пустых лент: холст досушен и проклеен одинаково, поперечины приняты по образцу, наконечники — по оправке, натяг проверен по длине. Хабаров взял одну ленту со стола, пропустил через ладонь всю, от конца до конца, как под колесом тогда перебирал сопревшую. Гнёзда сидели в шаг, палец нигде не притормаживал. Двести пятьдесят, и ни одного, что «поехало». На ощупь выходило верно. Ладонь, однако, не приёмка; проверить предстояло и сыростью, и боем.

Две обычные пустые ленты и две исправленные уложили между мокрыми рогожами на одинаковый срок, потом вынесли под навес на ночной мороз. Утром дали холсту отойти ровно настолько, чтобы он снова гнулся, и прошли гнёзда мерной оправкой. В обычных шаг поплыл в нескольких местах; исправленные удержали меру от конца до конца. Мастер промерил их вместе с Хабаровым и расписался в журнале. Только после повторной приёмки контрольные ленты снарядили патронами.

* * *

На заводском стрельбище «максим» стоял на станке, кожух налит водой, лента заправлена — одна из тех, что прошли влажную выдержку: холст проклеен, поперечины в размер, шаг ровный по всей длине. За рукоятки сел приёмщик, пожилой пулемётчик из отставных унтеров. Он завёл конец не спеша, огладил ленту, прощупал первые гнёзда пальцем.

— На службе у меня такая лента задержку за задержкой давала, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — Сопреет, гнездо поедет — патрон сядет косо, и стой под огнём, выбивай перекос. Пока выбьешь — тебя и накрыли. — Он приладил приёмник, тронул рукоятку. — Она у меня справная. А лента подводит.

Она. Хабаров услышал в этом слове то же, что тогда на опушке. У пулемётчика машина была живой, как у Сошникова.

Мишеней он не смотрел. Он смотрел, как лента идёт в приёмник справа, гнездо за гнездом, как замок выхватывает из гнезда патрон и уводит его вниз, к стволу. Пулемётчик дал первую очередь, короткую, пристрелочную. Лента пошла.

— Считай вслух, — велел он.

— Полста… сотня… — Приёмщик давал короткие очереди и вёл счёт между ними. Лента шла ровно, не тянула, не садилась.

На сотом гнезде — там, где под гребнем захлебнулась у Сошникова, — Хабаров поймал себя, что не дышит. Сотое прошло приёмник ровно, замок взял патрон без перекоса. Прошло полтораста. Две сотни. Две с половиной. Лента вышла вся, до последнего гнезда, и «максим» смолк оттого лишь, что кончились патроны.

Пар шёл с кожуха. Приёмщик снял руки с рукояток, оглядел пустую ленту от конца до конца, будто искал подвох.

— Ни одной, — сказал он и сам будто не поверил. — Ни одной задержки, ваше благородие. Чисто вся прошла. Я на такой сроду чистой не стрелял.

Одна чистая лента ещё ничего не значила. Могла машина взять ладно, мог патрон лечь удачно, — случай он в расчёт не пускал. Он велел заправить вторую из пары, что ночевала между мокрыми рогожами, потом две сухие из той же партии. Приёмщик стрелял, Хабаров считал гнёзда глазом; последнюю взяли из короба наугад, со дна. Все четыре вышли до конца без задержки. Одна могла оказаться случаем; четыре подряд, две после влажной выдержки, давали основание принять эту партию.

Двести пятьдесят гнёзд — и ни одного поведённого. Под Львовом он мог только найти брак в готовой ленте. Теперь мог не пропустить его в партию. Он постоял у смолкшей машины дольше, чем было нужно. Завод за эти месяцы отучил его радоваться первой удаче и верить числу, пока оно не повторилось. Теперь основание для заключения было.

Он не окликнул никого, не послал за начальством с докладом. Стоял у пулемёта и держал в руках отстрелянную ленту, лёгкую, пустую, пахнущую порохом и разогретой латунью. Под тем же небом Сошников чистил свою голубушку и не знал ещё, что лента к ней идёт иная. Скоро узнает.

По акту четырёх проб заводоуправление разрешило применить записанный порядок к первой расширенной партии ближайшего наряда. У рабочих мест оставили лекала и образцы; номера кип и результаты промера шли в журнал. Первые короба, принятые по этому порядку, пошли на укладку. Ввечеру Хабаров сел и написал Сошникову — коротко, как умел, по существу. Не «потерпи, налажу», как поначалу не выходило, а «первую партию приняли». Гнездо в гнездо, холст высушен и проклеен одинаково; после влажной выдержки мера осталась, четыре ленты прошли чисто. Такая должна держать. Береги себя, Игнат. За Прошку — и я помню.

* * *

Предписание пришло через три дня, почтой округа. Вестовой подал пакет у той же стойки, где он читал письмо Сошникова. Вверху стоял угловой штамп окружного артиллерийского управления; внизу — подпись его начальника и скрепа делопроизводителя. Гладкий писарский почерк, ровные строки, ни одной корявой — как в том представлении, что Вельяминов вязал коленкоровой тесёмкой. Подпоручика Хабарова, младшего военного приёмщика, откомандировать из распоряжения завода в распоряжение штаба армии, на театр военных действий, для обследования отказов оружия, патронных лент и оптических приборов в боевых условиях. К исполнению немедленно.

Приёмщик был нужен на фронте — правда. И дело на заводе уже не держалось на одной его руке: журнал заполнен, образцы оставлены, люди знали порядок. Такую правду округ мог положить в основание перевода без единой натяжки. Неправда начиналась только там, где из неё выходило, будто Хабаров здесь больше не нужен.

Он сам дал для этого основание. Ленту, оптику, затворы он поставил под меру — и теперь всё это могли продолжить без него. Не так легко и не так скоро, как выходило на бумаге, но могли. Оспаривать предписание было трудно: оно не перечёркивало его работу, а ссылалось на неё.

Он и вправду оставлял дело на ходу. Порядок ещё требовал надзора, мог снова расползтись от первой спешки, но продолжить его уже можно было по записи и образцу. Следующий приёмщик мог взять тот же журнал, те же лекала и проверить себя той же мерой.

К вечеру Хабаров сдал старшему приёмщику по описи журнал, контрольные ленты и текущие наряды; двадцатую поверочную панораму записали за приёмкой, но оставили у оптического мастера под прежним номером. У старика уже стояли двое из инструментальной. Один держал оправу слишком крепко, и старик молча стукнул его по пальцам; другой учился брать стекло только за ребро. Работа шла медленнее, зато уже не одной стариковской рукой. Его право задерживать именованные партии кончалось с откомандированием. В дорогу ему выдали отдельный походный набор скоб и лекал для осмотра оружия в частях.

Бумага шла из окружного артиллерийского управления. Вельяминову и Брюханову не требовалось в ней называться: основание было правдивым — приёмщик нужен на фронте. Всё в ней было верно, кроме вывода. Внизу стояли число и «к исполнению немедленно». Не срок, не угроза, не слух. Подписано.

Оспорить её он мог только через генерала с Литейного, которому уже писал. Письмо молчало. Ответ, если и придёт, придёт нескоро; а росчерк округа уже лежал на стойке. Хабаров напишет снова, теперь с дороги, полевой почтой. Но эшелон уйдёт раньше всякого ответа.

Ввечеру на разъезде за корпусами грузили состав. На запад, к фронту, шло заводское: винтовки в ящиках, части к «максимам» и лента — его лента, партиями, в заколоченных коробах с чёрным трафаретом. Он стоял у платформы с предписанием во внутреннем кармане шинели, у сердца, где прежний хозяин этого тела носил когда-то своё, и смотрел, как короба таскают в вагон.

Один короб стоял ещё открытый. Хабаров вынул конец ленты, пропустил сквозь ладонь — гнездо за гнездом, как под колесом на опушке. Палец нигде не притормаживал. Он уложил конец обратно. Короб заколотили и подняли следом.

Эшелон уходил в ночь, на запад, туда, откуда писал Сошников. Лента, которую он выправил, шла впереди него на войну, откуда его вынесло контуженым. К утру по тем же рельсам повезут и его.