За ночь лёг первый прочный снег, и двор, что ещё на той неделе чернел мёрзлой грязью, к утру выбелило ровно, без проталин. Хабаров шёл к своей конторе по нетронутому, и под сапогами поскрипывало по-зимнему сухо. Декабрь встал разом, как встаёт он в средней полосе: вчера предзимье, сегодня зима, и больше ничего не будет до апреля.

Пакет из Главного артиллерийского управления лежал на столе поверх сводки. Конверт казённый, сургуч цел, и рассыльный, подавший его, держался иначе, чем с обычной казёнщиной, — постоял, не уходя, будто знал цену бумаги.

Хабаров сломал сургуч. Предписание было короткое и шло по той же линии, что ноябрьская проверка, — по линии, на верху которой сидел в Петрограде генерал-лейтенант Маниковский. В Тулу передавали забракованные артиллерийские панорамы с исправной механикой и образцы стекла. Хабарову поручалось осмотреть поступившую партию, организовать сортировку оптического брака, представить заключение и первую сотню восстановленных панорам. Не всё прицельное дело — один конкретный узел, по которому на фронте уже слепли батареи. Найти, где рвётся. Доложить.

Он перечитал и поймал себя на том, что дышит ровнее, чем минуту назад. На Литейном вспомнили его счёт. Не чин, не новая должность — ещё одна трудная работа, на которой останутся числа. За именем генерал-лейтенанта, что подписал предписание, стояла его, Маниковского, давняя война за казённое против барыша. Но это после. Сейчас на стол ему положили узел, какого до него в Туле не разбирал никто.

С минуту он дал этому теплу постоять. По собственной выучке — сперва пусть посветит, цену сочтём после.

Цена легла следом, и легла раньше, чем он отложил лист.

Внизу, отдельной припиской канцелярским почерком, стояло, что прицельное дело по Тульскому округу надлежит вести «под наблюдением окружного артиллерийского управления, по установленной форме отчётности». Строчка была гладкая, книжная, и за нею не стояло имени. Имя и не требовалось. Дело ещё не начато, ни одной годной панорамы не собрано. А форма надзора над ним уже расписана и кому-то отдана. С методом было так же — только метод он сперва выковал, а хозяин ему сыскался после. Тут хозяин поспевал раньше самого дела.

Двор за окном гудел глуше обычного — снег съедал звук. Третья печь на дальней стене шла своим ходом; Сёмка вёл её сам: садку клал по часам, остывание — по записи, и записи сходились. У парнишки на гайтане под рубахой висели теперь отцовские часы — те, что Хабаров отдал ему по осени насовсем; по ним он и держал калку, поглядывал на циферблат, как иной поп на требник. Хабаров задержался на нём взглядом дольше, чем на самой печи. Дело же, что легло ему нынче на стол, было не про сталь — про стекло, для которого эта печь не подходила.

Холодок по спине прошёл не от снега. Со станции, с той стороны, куда неделю назад ушла к ночному поезду крытая повозка с плоским портфелем. Слух о той бумаге уже завернул обратно в Тулу раньше её самой: военприёмщика-де думают перевесть, покуда не разобрались. Откуда он пошёл, Хабаров не знал.

И приписку, и слух Хабаров теперь сводил в одну графу, хотя доказательств не имел. Ещё по осени над его работой сошлись округ и Брюханов: одному нужен был порядок на бумаге, другому — поставка и барыш. Самого дела ещё не было, а распоряжаться им уже готовились с двух сторон. Предписание дало Хабарову работу и тем же листом поставило её под чужой надзор.

Он сложил лист по сгибу. Дело было настоящее, и взялся он за него из расчёта, а не из тепла: фронт слепнет, орудие без оптики не удержит направление. Если где и считать, то здесь.

Образцы пришли с дневным транспортом, в ящике с соломой: артиллерийские панорамы с исправной механикой, восемь штук, и при них — две стеклянные заготовки, глыбки сырого стекла, отдельно завёрнутые в ветошь. Сопроводительная говорила сухо: проверить оптическую часть, дать заключение.

Хабаров расчистил стол к окну, где света было больше, и послал за старым шлифовальщиком из инструментальной. Тот пришёл со своей лупой. В Туле старик числился отставным оружейным мастером; стекло много лет шлифовал прежде, при оптической мастерской Обуховского завода. Сел, не спрашивая, и взял первую глыбку двумя пальцами, за ребро.

На просвет стекло перестало быть просто стеклом. Поперёк глыбки шла полоса, чуть иная на цвет, чуть гуще; проведёшь перед оконным переплётом — и прямая рама за ней дрогнула, переломилась наискось и поехала.

— Свиль, — сказал старик. — В теле легла. Кругом не выведешь.

У края стояла цепочка пузырей, мелких, как икра, и рядом серое пятнышко.

— Пузырь. Камень от горшка. Это в битьё.

Вторая глыбка была чище телом, но дальняя рама за нею двоилась. Старик поворачивал стекло, щурился.

— Тут не жила. Напряжение. Студили скоро. Такое правильным отжигом иной раз укладывается.

Старик называл порок, Хабаров ставил номер и дальнейшую операцию: в битьё; в отжиг; под шлифовку; на поверку. Не «дрянь скопом», а порядок, по которому другой человек сможет повторить тот же отбор.

Панорамы подтвердили беды стекла. Хабаров навёл первую на чёрную скобу ворот — скоба разошлась надвое. Старик поглядел следом и коротко сказал: напряжение. Вторую тянуло радугой по краю. В третьей свиль лежала прямо в поле зрения. Они прошли все восемь одной целью и одним порядком. Направо легла одна. Налево — семь.

Цифра встала холодная: годна одна из восьми. Точка отсчёта. От неё Хабаров умел строить работу — только теперь строить приходилось не вокруг собственного знания о стекле, а вокруг руки мастера и ясной развилки брака.

По складской ведомости и справке ГАУ годного отечественного оптического стекла в снабжении ещё не было. Довоенный запас шёл из Германии, с йенских печей, а война отрезала канал. Французское и английское стекло до тульского склада не доходило. Мера отделила то, что можно попытаться спасти, от неисправимого, но нового материала она не дала.

* * *

К Свешникову он пошёл сам, через двор, в закалочный пролёт, по тому же скрипучему снегу. По осени они стояли с Свешниковым иначе: тогда за Хабаровым стояло временное предписание на контрольную партию, и завод был обязан дать печь, а Свешников уступал, упираясь, и уступил с достоинством. Бумага была у Хабарова. Теперь он шёл к Свешникову с пустыми руками — просить чужого ремесла там, где сам недавно распоряжался. Колесо повернулось чуть-чуть, ровно настолько, чтобы он чувствовал эту разницу с каждым шагом.

В пролёте стоял знакомый жар, и Никифор у крайней печи ловил глазом цвет в зеве: по соломенному, по вишнёвому, по тому, как шёл калильный цвет, знал, когда вынимать металл. Свешников был тут же, у конторки мастера, в своём форменном сюртуке.

— Аркадий Львович.

— Подпоручик. — Свешников смотрел поверх его плеча, в красный зев печи, долгим усталым взглядом. — С чем нынче? Опять у меня огонь возьмёте под свою бумагу?

Сказано было ровно, без злобы, но за ровностью лежало то, что лежать там имело полное право. Вал в ноябре просел, и не далее как на той неделе Свешникова с утра потребовали в округ — держать ответ. Он предупреждал: спросят именно с него.

— Под бумагу — нет, — сказал Хабаров. — Прошу совета. Ваше дело — печь и жар. Моего тут не хватает.

Свешников перевёл наконец взгляд на него.

— Излагайте.

Хабаров изложил коротко: восемь панорам, заключение шлифовальщика, одна условно годная, семь в брак; часть двоит от напряжения, к сроку требуется первая сотня, а печи в Туле есть.

Свешников слушал, не перебивая, и лицо его делалось всё суше.

— Печи в Туле есть, — повторил он, когда Хабаров закончил. — Мои печи. И они калят сталь. — Он качнул подбородком в сторону зева, где Никифор тянул из огня скобу клещами. — Вон цвет. Сергей Петрович, вы человек меры, я скажу вам мерой: сталь я грею до калки и студю по часам, и весь мой огонь — про твёрдость да про вязкость. А стекло варят. Это иной горн, иной жар, иной отжиг.

Свешников провёл ладонью по краю конторки, будто отделял одно ремесло от другого.

— Недели, не часы, и горшок особый, и песок особый, и зола, и догляд за варом такой, какого у меня в пролёте отродясь не было и не будет. Немцы то стекло сто лет варили, прежде чем оно у них пошло чистым. У них печь под это построена, и человек при ней всю жизнь стоит. У меня сталь.

Он сказал это без торжества, тяжело, как кладут на стол гирю, которую не сдвинуть.

— Приспособить нельзя? — Хабаров не отступал; инженер в нём не умел отступать перед «нельзя», пока не увидит, отчего нельзя. — Горн перебрать, отжиг растянуть. Не вечно же из Йены возить.

— Не вечно, — сказал Свешников. — Затеяли уже, слыхать, в столице варить своё, при казне, со всем учёным доглядом, не нам с вами чета. Второй год бьются. И покуда, сказывают, годного на палец не наварили: то горшок треснет, то жар упустят, то варка вся в брак. Учёные люди, печи особые, а стекло их пока в брак идёт. — Он перевёл усталый взгляд с зева на Хабарова. — Положим, и пойдёт у них. К теплу, к лету, может, и пойдёт. Только это там, и не скоро. А прицелы ваши нужны тут и нынче.

Он помолчал.

— Мерой стекла не сваришь. И печь моя его не даст. Хоть весь округ на меня нашлите.

Хабаров не уходил. В голове уже шла своя работа, та, что не умела стоять перед стеной, не ощупав её всю.

— Сварить — нет. А снять напряжение у тех, что мастер отделил? Он говорит: двоят от скорого остуда. Дать им долгий, медленный отжиг, не варить — доводить. Это ваша печь умеет?

Свешников помолчал, и впервые за весь разговор в его усталом лице шевельнулось не упрямство, а расчёт: он примеривал сказанное по своей части, честно.

— Которые двоят — тем, пожалуй, и помогу, — выговорил он медленно. — Медленный остуд я дам, это по мне; напряжение сниму. А дальше ваш старик поглядит, что осталось и можно ли снова под круг. — Он качнул подбородком на глыбки в руках у Хабарова. — Только гляньте сами, чего там больше. Что двоит — того малость. А свиль, пузырь, камень сидят в самом теле, их не я налил и не я выгоню: хоть год грей да студи, как легла жила наискось, так и ляжет. Может, прибавлю вам годных малую толику. А вам к сроку — сотню.

Никифор от печи, не оборачиваясь, пробасил:

— Жар да остуд я знаю, барин. Медленный дам, какой Аркадий Львович положит. А свиль из нутра выгнать — то не наше. То другие руки.

И кивнул — Свешникову, не Хабарову: своему.

Стена была честная — из вещества, не из вредности. Хабаров стоял перед нею и узнавал в ней себя получасовой давности, у окна с глыбкой: тот же тупик, только сказанный чужим голосом и от печи.

Свешников помолчал.

— А округ к новому-то делу уже руку тянет, — сказал он тише, ровнее прежнего. — Нынче с утра и до меня бумага дошла: оптическое, мол, принять под особый надзор, по установленной форме. Дела нет, стекла нет, ни одного прибора не собрано — а надзор уже есть, и форма для него отписана. — Складка у его рта стала горше. — У вас, Сергей Петрович, всё так выходит. Где затеется нужное, там поверх вас тотчас и сядут. Вы дело наверх тянете, а на вас за то — сверху садятся.

Этой осенью Хабаров сам пришёл к нему с предписанием и поставил печь под чужой счёт. Теперь Свешников видел, как уже над самим Хабаровым появляется такая же внешняя власть — бумага, надзор, решение, принятое без него. Ни мести, ни радости в его лице не было. Только тяжёлая правота человека, который однажды уже понял: с такой бумагой не спорят.

— Я вам не враг, подпоручик, — сказал он напоследок. — С отжигом помогу, как сказал. Но к вашему сроку и вашему делу меня не вяжите. У меня и без того есть, кому ответ держать. С меня по осени за вашу мету спросили. Хватит.

Он отвернулся к печи, к Никифору, к своему понятному жару, и тем закрыл разговор.

Назад через двор он шёл уже в ранних сумерках и встал у третьей печи.

Сёмка стоял спиной к нему, у печи, и Хабаров увидел вблизи то, чего от окна поутру не разглядел: форменная куртка висела на мальчишке мешком, на тонкой шее под гайтаном выступила жила, щёки запали. Голодный парнишка вёл взрослую печь — по часам, по записи, как поставлено, и вёл верно.

Хабаров двинулся было мимо. На столе ждало предписание, и мальчишкина худоба была не его забота и уж точно не про стекло.

Он дошёл до конторы. На полке стоял горшочек липового мёда — купил его на той неделе на рынке, дорого, себе к чаю. Хабаров поглядел на него. Постоял. И понёс назад, к печи.

Сунул мальчишке в руки, не глядя.

— На. Ешь.

Сёмка не кинулся. Поглядел на горшочек, на него, будто ждал, что отнимут или скажут — обознался. Потом обмакнул палец, тронул языком — и только тогда поверил, заторопился есть, забыв и печь, и часы, и самого подпоручика.

— Печь не упусти, — буркнул Хабаров и пошёл прочь, чтобы не видеть, как тот ест.

Срок он знал с утра. Теперь старую бумагу пришлось перечитать иначе.

Вернувшись к себе, Хабаров развернул предписание снова. Внизу, перед припиской про надзор, стояла дата, к которой надлежало представить заключение и первую сотню восстановленных панорам. Утром сотня была только числом. Теперь за ней стояли одна условно годная панорама из восьми, малая толика спасаемого стекла и печь, которая могла помочь лишь части брака.

Срок был назначен по фронтовой нужде, не по заводской возможности: где-то под Двинском артиллерия била по площадям, не видя, и панорам недоставало. Его клали с той стороны, от слепых батарей, твёрдо, цифрами, не спрашивая, хватит ли стекла с этой.

В ящике с соломой осталась последняя из присланных глыбок — та, что почище. Хабаров достал её и поднял к окну, в серый зимний свет. На дне ящика, под соломой, нашлась старая заводская бирка: готическая буква и при ней — «Jena». Йена. Германия. Стекло было из последнего довоенного привоза, из того, что отрезали; такого больше не придёт ни к сроку, ни после.

Он навёл глыбку на оконный переплёт. Сквозь немецкое стекло рама стояла прямо, чёткая до волоска, — вот как видит годное. Положил рядом вторую глыбку, забракованную, со свилью, и поднял обе. За немецким — ровный мир. За наличным рама дрогнула, переломилась наискось и поехала вбок, и сколько он ни поворачивал, свет в свили шёл не туда, куда смотрел глаз.

Он опустил обе стекляшки на стол, к утреннему предписанию. Чистая была одна, из-под бирки с готическим словом, и больше такой не привезут. Мутного сыщется сколько угодно, и всё оно врёт наискось. А сотня к сроку уже стояла в предписании цифрой. Ниже той же канцелярской рукой было обозначено, кому надзирать за всем делом, хотя первого годного русского стекла ещё не поступило на казённый склад.