Катер выглядел скромно, метров восемь в длину. Закрытая каюта, гальюн — мне в качестве пассажира этого было вполне достаточно.

Пожилой капитан оказался немногословен, и это тоже меня устраивало. По-моему, он вполне тянул на морского волка — с обветренным лицом, прищуренным взглядом и шкиперской бородкой.

Погода благоприятствовала. Во всяком случае, не штормило, дождь не хлестал. Даже солнце выглянуло на пару минут, но спряталось обратно.

Чтобы попасть в пролив Дюка, нам пришлось обогнуть остров Баранова с юга, а затем проскочить в зазор между здоровенным островом Кую (классное название, да) и островом Коронации. На это ушло несколько часов.

Как мне пояснил капитан, на дореволюционных картах искомая акватория называлась проливом герцога (дюка) Кларенского. Но затем называние в обиходе подсократилось и стало просто проливом Дюка.

Мы двинулись на север, нам стали попадаться мелкие островки.

— Причаливать не будем, — предупредил капитан. — Закрыто здесь всё.

— Частные владения?

— Угу. С воды если глядеть — на здоровье, хоть до зимы. А к берегу — нет.

— Я так и предполагал, — сказал я. — Давайте мимо каждого островка — максимально близко, не торопясь.

Я смотрел в бинокль. На некоторых клочках суши проглядывали строения вполне обычного вида в окружении ельника, без всяких фантастических элементов. Периодически на глаза мне попадались причалы с катерами и лодками. Научная база могла укрыться на любом из этих островков — либо под землёй, либо просто в зарослях.

Пока я обшаривал взглядом берег, к плеску волн вокруг катера стал примешиваться едва уловимый шорох, как от синтетической ткани вроде нейлона.

Я опустил бинокль и посмотрел на воду.

По поверхности моря двигалась тень. Так мне показалось в первый момент, хотя солнца не было. Через пару секунд, однако, я понял — это что-то другое. Размытый круг диаметром метров двадцать, внутри которого вода чуть заметно меняла цвет. К её пасмурной серости там примешивался лиловый оттенок. А ещё было ощущение, что волны в кругу колышутся медленнее, чем надо. Они как будто затормозились.

И нет, это не был какой-нибудь разлив нефти. Я чётко видел — внутри пятна именно вода, но неправильная.

Круг неторопливо приближался к нам по касательной, со стороны островка. Капитан, выглянув из рубки, флегматично заметил:

— Клякса. Ты не боись, вреда он них нет.

— Что за клякса? — спросил я быстро.

— Хрен знает. Гуляют тут иногда в проливе.

— Давно их видят?

— Месяца два, — сказал капитан. — Но к лодкам они не липнут. Наоборот, отталкиваются.

Лиловая клякса-тень должна была пройти мимо, в нескольких метрах позади нас, судя по её курсу. Но вдруг замедлилась ещё больше, словно засомневалась, и подползла к корме. Капитан нахмурился. Мы уставились с ним за борт.

Клякса поднырнула под катер и окружила нас.

Пропали все звуки, исчезла качка. И даже время застопорилось. Я рефлекторно посмотрел на часы — секундная стрелка сдвигалась нехотя, еле-еле, цепляясь за каждое деление.

Мысли в голове тоже теперь ворочались медленно и громоздко. То, что происходило вокруг меня, я воспринимал отстранённо, с некоторой задержкой. Фиксировал визуально, не в силах что-либо объяснить или предпринять.

Циферблат часов раскрошился, распался на зернистые пиксели. То же самое миг спустя случилось с моей рукой, затем с палубой и с её ограждением. Пиксели сохранили свой изначальный цвет, но с лиловой примесью.

И выглядели они не как компьютерный спецэффект, а…

Формулировка не шла на ум, я слишком тупил.

Но оно и к лучшему, иначе бы я, наверное, заорал от полного офигения.

Впрочем, всё это продолжалось лишь три-четыре секунды. Затем картинка восстановилась, время вернулось к норме. Секундная стрелка вновь бежала по кругу, циферблат выглядел совершенно неповреждённым, как и моя рука.

Клякса смещалась прочь по воде.

Увиденное выветривалось из памяти, и пришлось сконцентрироваться, чтобы сохранить в голове подробности. В целом мне это удалось — потому, наверное, что я заранее готовился к странностям.

Я оглянулся на капитана. Тот тряхнул головой, несколько раз моргнул, а затем удивлённо проводил взглядом кляксу:

— Под нами, что ли, прошла? Хм, странно… Обычно мимо…

Судя по всему, он забыл последние полминуты — с «пикселями» и замедлением времени.

Ощутив, что снова могу нормально соображать, я прикинул — почему клякса к нам притянулась? Разумное объяснение было только одно — потому что, в отличие от всех предыдущих случаев, на борту присутствовал я…

Да, я отличаюсь от местных. Пропитан другим временем — так, кажется, выражался мой приятель из будущего. Поэтому клякса-тень на меня и клюнула, видимо…

— А ещё что-нибудь кроме этих клякс тут бывает? — спросил я. — Всякое странное?

— Да вроде и ничего, — сказал капитан. — Кляксы тоже редко, не каждый день. До сих пор я только одну и видел, эта — вторая.

Я мысленно констатировал — ну, значит, это и есть те самые «вкрапины», можно спорить на ящик водки.

Синельников-то зачем их искал?

Ну, впрочем, он ведь не знал, что они собой представляют. Раскатал губу — вот выловит он «вкрапину», а внутри неё сундучок с инопланетными тайнами. Хотя клякса, наверное, от него просто ускользнула бы…

Возле острова мы крутились ещё какое-то время, но больше ничего интересного не увидели. Потом я заметил, что с берега на нас смотрит в бинокль какой-то неприветливый тип, и сказал капитану — всё, закругляемся.

По дороге назад я вновь ломал голову — что за «пиксели» мне привиделись?

При этом я был уверен — это не пресловутый «сбой в матрице». Во-первых, такая версия выглядела бы ещё более попсово, чем летающая тарелка. А во-вторых, эти «пиксели» вызывали у меня ассоциации не с компьютером, а с чем-то совсем другим, о чём я недавно слышал, но никак не мог вспомнить…

К вечеру мы вернулись в Новоархангельск.

Я ощущал разочарование. Да и вообще самочувствие было так себе. Головокружение подступало, а по спине вдоль позвоночника пробегала ледяная щекотка.

Не включив даже телик, я лёг в кровать. Несколько минут проворочался в изнуряющей полудрёме и лишь затем провалился в сон.

Мне приснилась клякса.

Я опять оказался внутри неё и увидел «пиксели». Но теперь, в режиме «повторного просмотра», соображал я лучше, и до меня дошло — «раскрошенная» картинка лишь косвенно отражала реальность.

Тогда, возле острова, мой мозг пытался визуализировать информацию, которой была напичкана «вкрапина». Лихорадочно конвертировал всё в картинки, которые я хоть как-то мог воспринять.

А расшифровал я их вот только сейчас.

Мне вспомнилась-таки ключевая фраза из будущего: «Это даст нам понимание хроноквантовых механизмов».

«Пиксели» — кванты времени…

На самом-то деле они, наверно, никак не выглядят, а воспринимаются каким-нибудь шестнадцатым чувством. Но я, привыкший к компьютерам, визуализировал их вот так…

И этот ключ теперь вывел меня из тупика. Мой мозг во сне заработал чётче, спокойнее. Картинка достроилась.

Мне представилось что-то вроде многожильного кабеля. Он тянулся через пространство-время, в будущее из прошлого. В него вплетался тонюсенький проводок, идущий извне, от другого «кабеля», видневшегося поодаль.

Это проводок был линией моей жизни, которая перебросилась почему-то из одного хронологического потока в другой, соседний.

Да, перебросилась, а затем заменила здешнюю линию, почти идентичную. Ту, что принадлежала другому Комлеву, молодому. Замена произошла вопреки моему желанию. И, судя по всему, вопреки желанию тех, кто меня отправил из будущего.

Почему так случилось?

Этот вопрос, которым я задался во сне, вновь что-то переключил у меня в сознании. Теперь я увидел «кабель с жилами» изнутри. А катализатором для этих видений всё так же служила «вкрапина», в которую я окунулся днём.

Я двинулся по своей же линии в прошлое.

Поначалу было легко. Я перебирал в памяти свои приключения в Новоархангельске, продвигаясь мысленно вспять, из сегодняшнего дня в предыдущие.

Затем я, однако, дошёл до точки, где стало сложно. А именно — до момента на смотровой площадке, когда я, собственно, и очнулся в теле здешнего Комлева.

Если я пытался из этой точки протиснуться ещё дальше в прошлое, то меня выбрасывало в «паст фьючер». В Москву две тысячи девятнадцатого года, в лабораторию с линзой. Короче говоря, в мой прежний поток, где и начиналась моя история.

Но сейчас мне требовалось другое.

Я хотел заглянуть в прошлое молодого Комлева, здешнего. Посмотреть, что с ним происходило до моего появления.

И вот именно это мне не давалось.

Как это делается, я понятия не имел. Экспериментировал, пробовал, но меня вновь и вновь вышвыривало в Москву, в мою тамошнюю память. Дёрнувшись от досады, я просыпался, некоторое время таращился в потолок, а затем проваливался в очередной неудачный сон. Раз за разом пытался сосредоточиться, и это выматывало. На пару часов мой мозг отключался, и я нырял в прохладную темноту без всяких картинок. После чего выныривал, и всё повторялось.

Ночь промелькнула, наступил новый день, но мой мозг зациклился, его затянуло в этот полубредовый водоворот.

И только под вечер у меня наконец-таки получилось.

Из точки преткновения я сместился в прошлое по хронологической нити, которая принадлежала не мне, а здешнему Комлеву.

Ощущение было странное. Я смотрел вроде бы своими глазами, но при этом чужими. Был наблюдателем и действующим лицом одновременно. Но всё-таки полностью не отождествлял себя с персонажем. Главным был он, «тот» Комлев.

Вот он съезжает на автомобиле с парома.

Вот у него звонит телефон.

Собеседник в трубке говорит вежливо:

— Александр Юрьевич, некоторое время назад вы связывались с концерном «Ситка Дайнемикс»…

— Да, — подтверждает молодой Комлев. — Но я не получил ответа, поэтому устроился на другую работу. Всего хорошего.

— Буквально одну минуту, Александр Юрьевич! Не бросайте трубку, пожалуйста. У нас есть очень серьёзное предложение. И мы постараемся не отнять у вас много времени.

Комлев колеблется, я чувствую это. А голос из телефона увещевает:

— Приглашаем вас на личную встречу. Не больше часа. Если у вас найдётся возможность сейчас подъехать на Гаваньскую сопку, мы объясним подробности.

— В каком смысле — на сопку?

— У нас тут база. Подъезжайте сначала на южный склон, на смотровую площадку. Там мы вас встретим и покажем дорогу. Это вас ни к чему не обязывает. Мы сообщим подробности, а вы на этой основе сделаете свой выбор.

Некая логика в этом предложении есть. Если уж вести такие переговоры, то лучше прямо сейчас, пока Комлев не приступил к работе у приставов. Уходить в частный сектор он, честно говоря, уже не планирует, но ему любопытно.

— Ладно, — говорит он, — давайте попробуем. Как удобнее ехать, если от порта? От малого, где паромы?

— Я подскажу…

И Комлев едет на гору.

Дорога ведёт наверх, сквозь ельник в тумане.

Возле площадки на проезжую часть выставлен предупреждающий знак — ремонт. Удивившись, Комлев тормозит. Но к нему подходит крепкий мужчина в строгом костюме:

— Александр Юрьевич? Здравствуйте, проезжайте. Знак — для удобства, чтобы нас не отвлекали. Хотя туристов всё равно нет — вы же сами видите, какая погода.

Комлев выруливает на смотровую площадку. С одного края там припаркован малотоннажный фургон, с другого — чёрный солидный «бьюик», седан. Ещё один господин в костюме, стоя возле седана, делает Комлеву приглашающий жест — паркуйся, мол, по соседству.

Когда Комлев вылезает из-за руля, человек в костюме говорит:

— Благодарю, что откликнулись. Насколько я понимаю, вы только что из Южного? Ещё не общались с вашим новым начальством?

— Нет, мне назначено ближе к вечеру.

— Что ж, отлично. Поздравляю вас с новой должностью, кстати. Перевод из провинции в столичное управление — серьёзный карьерный шаг для молодого сотрудника.

— Спасибо, конечно, — говорит Комлев, — но хотелось бы всё же знать, зачем вы меня позвали. Пока ситуация не очень понятна.

Собеседник в костюме усмехается:

— Не любите терять время? Предпочитаете сразу к делу? Полностью разделяю такой подход. Поэтому сокращу преамбулу буквально до одной фразы. Мы полагаем, что в наше время информация — самый ценный ресурс, основополагающий капитал, который при желании можно конвертировать либо в деньги, либо во влияние. Вы с этим согласны, Александр Юрьевич?

— Ну, допустим. И что из этого следует?

— Информацию желательно получать из разных источников. Но для этого иногда возникают чисто технические препятствия. К примеру, в столичных правоохранительных органах планируется достаточно спорное нововведение. Со следующего года сотрудники должны проходить регулярную проверку на полиграфе.

— К чему вы это? — хмурится Комлев.

— К тому, Александр Юрьевич, что мы предлагаем вам существенную прибавку к зарплате. Очень существенную, вы не разочаруетесь. Взамен мы хотели бы получать некоторые сведения инсайдерского характера с вашей новой работы. Обоюдная выгода. Причём мы организуем всё так, что проверка на полиграфе вас не разоблачит. У нас для этого есть технические возможности. Грубо говоря, на момент проверки вы не будете помнить лишнего. Это реализуемо, как уверяют наши специалисты.

Несколько секунд Комлев, набычившись, молча смотрит на собеседника. Затем произносит, будто выплёвывает:

— Я не продаюсь и не покупаюсь. Больше не приближайся ко мне, козёл. Если ещё хоть раз заговоришь со мной, положу мордой в землю и сдам в полицию. Я предупредил.

— Ну-ну, Александр Юрьевич, — спокойно говорит собеседник, отступая на шаг и делая примирительный жест. — Зачем реагировать столь эмоционально? Это был чисто гипотетический разговор. Вы выслушали и приняли решение, мы уважаем ваш выбор. Благодарю и не смею больше задерживать.

Комлев гвоздит его напоследок взглядом, затем садится в свою машину.

В зеркале он видит фургон, стоящий прямо напротив, на противоположном краю площадки. Задняя торцевая дверь в фургоне распахивается, и там, в глубине, можно рассмотреть какую-то сложную установку.

Комлев рефлекторно хватается за оружие, вытягивает его из кобуры.

В глубине фургона что-то мерцает.

Рука у Комлева свешивается бессильно, и он роняет «вальтер».

Его сознание затуманивается, и я перестаю видеть его глазами.

Но отголоски происходящего я всё ещё улавливаю.

Теперь это уже не чёткая цветная картинка, а лишь смутные контуры, едва различимые. Я толком не понимаю даже, с какого ракурса я смотрю. Звуки же скорее угадываются, чем слышатся.

Фургон ползёт задним ходом, подъезжает вплотную к машине Комлева. Мерцание усиливается. Затем, через полминуты, оно вновь затухает. Установка в фургоне прекращает работу. Молодой техник, который её обслуживал, вылезает наружу.

— Что по итогу? — спрашивает человек в костюме.

— Забудет последние полчаса, — отвечает техник, — а то и больше.

— Больше — и пёс бы с ним, — говорит «костюм». — Главное — не меньше. Из нашего разговора он что-нибудь вспомнить может?

— Вероятность крайне мала, какие-нибудь доли процента. И в любом случае он не вспомнит всё чётко. Для него это будет выглядеть как обрывки полузабытого сна.

— Я подстраховался, дал ему ложный след. Если теперь он что-то и вспомнит, то будет думать, что мы из «Ситка Дайнемикс». Вот пусть он их и трясёт хоть до посинения, мне не жалко. Но лучше, если меня он забудет наглухо.

— Так и будет, скорей всего, — уверяет техник. — Я даже опасаюсь, что память сотрётся полностью. Всё-таки установка экспериментальная, мы только тестируем…

Человек в костюме и техник расходятся по машинам и уезжают.

На смотровой площадке остаётся только машина Комлева. Сам он полулежит на сиденье, в беспамятстве. Справа от него на полу валяется «вальтер».