Столетие между 1850 и 1950 годами – апогей западного империализма и золотой век возвеличивания героического западного исследователя в средствах массовой информации. Именно в эту эпоху Джордж Мэллори озвучил мотив целого поколения исследователей, объяснив свое желание покорить Эверест просто тем, что «он существует». Но в тени таких прославленных искателей приключений оставались тысячи проводников, переводчиков и носильщиков всех рас и вероисповеданий. Как и устремления знаменитых путешественников, с которыми они работали, их мотивы не сводятся к чистому идеализму. Однако при внимательном чтении документов перед нами складывается образ мужчин и женщин, обладавших тягой к приключениям, духом исследований и безграничной любознательностью, какие отличали и Мэллори. Без этих людей экспедиции просто не состоялись бы, но в рассказах западных исследователей их имена, как правило, не упоминались. Подобно Эвересту, они просто «существовали».

Генри Стэнли не имел ни малейшего представления о том, как организовать экспедицию. Он предложил отправиться на поиски шотландского миссионера-исследователя Давида Ливингстона с уверенностью, присущей невежественному человеку. Ливингстон прославился в англоговорящем мире после публикации в 1857 году его книги «Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке». Он стал иконой викторианских исследований, сочетая в себе бесстрашие и горячее стремление искоренить последние очаги работорговли в Африке. Ливингстон олицетворял собой патерналистскую «цивилизаторскую миссию», он был человеком, который стремился принести христианство и британскую культуру тем, кому, как он считал, не очень повезло в жизни. Исчезновение миссионера где-то в сердце Восточной Африки в 1860-х годах лишь прибавило ему известности, а заодно натолкнуло Генри Стэнли на идею прославиться за счет Ливингстона.

При поддержке газеты «Нью-Йорк Геральд», профинансировавшей экспедицию, в 1871 году Стэнли отправился на Занзибар и приступил к подготовке. Он тщательно изучил все документы об африканских исследованиях, какие смог найти, уделяя особенное внимание сообщениям сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона, Джона Хеннинга Спика и Джеймса Огастеса Гранта, которые искали истоки Нила, святой Грааль африканских исследований. Стэнли начал свой путь с Занзибара, потому что так же поступили Бёртон, Спик, Грант и сам Ливингстон. Из их отчетов Стэнли узнал, что в экспедиции потребуется задействовать множество местных жителей: проводников, солдат для охраны и носильщиков для переноски припасов и товаров, необходимых в пути. Он прикинул, что в общей сложности ему понадобится более ста человек.

Однако практические детали организации ускользали от Стэнли. «Я совершенно ничего не знал о внутренних районах Африки, – признавался он в своей книге об экспедиции, – и поначалу было трудно понять, что мне нужно… я подумал, что было бы настоящим подарком судьбы, если бы кто-либо из этих трех джентльменов – Бёртон, Спик или Грант – оставил бы какие-нибудь сведения по этим вопросам, если бы они написали главу “Как организовать экспедицию в Центральную Африку”». Не имея такого руководства, Стэнли первым делом обратился за советом к местному специалисту по решению разных вопросов Шейху Хасиду. Хасид знал на Занзибаре всех; он рассказал Стэнли, какие именно припасы ему понадобятся, какой тип ткани или цвет бус предпочитает тот или иной народ по пути маршрута, где все это купить и кого нанять в качестве проводников и носильщиков. Он также сообщил Стэнли, что тому повезло: на Занзибаре по-прежнему живут несколько «Верных» – людей Бёртона и Спика. Действительно, знаменитый проводник Сиди Мубарак Бомбей из племени яо жил совсем недалеко – на Пембе, северном острове Занзибарского архипелага. Хасид хорошо его знал, он слышал, с каким воодушевлением тот рассказывал о своем путешествии в поисках истоков Нила, и заверил Стэнли, что проводник «подпрыгнет от радости, услышав об еще одной экспедиции».

Вскоре Стэнли набрал основных членов группы. Как и говорил Хасид, Бомбей с радостью согласился на участие в походе. Восхищенному Стэнли, который читал о Бомбее в записях Бёртона и Спика, проводник сказал, что готов делать все, что ему скажут, и идти куда потребуется. Стэнли назначил Бомбея старшим над проводниками и носильщиками, предоставил ему жалованье и выдал винтовку и новую форму, подобающую его положению. И все же Бомбеем двигали не только деньги. Пятеро других «Верных», которые согласились отправиться в еще одну экспедицию, – Амбари, Улименго, Барути, Уледи и бывший слуга Бёртона Мабруки – тоже руководствовались смешанными мотивами. Безусловно, их привлекала плата, предложенная Стэнли, хотя многие сочли бы ее недостаточной компенсацией за подобный риск. У местных жителей были и другие мотивы, которые европейские писатели часто не брали в расчет: любопытство, тяга к приключениям, слава. Пусть та часть западного мира, которая боготворила бесстрашных белых исследователей, возможно, никогда и не слышала имен Амбари или Мабруки, но странствия и их сделали знаменитыми фигурами в собственных сообществах.

Все шестеро «Верных» по-прежнему с гордостью хранили медальоны, которые получили от Королевского географического общества за свою роль в «открытии истоков Нила», как гласила надпись на их наградах. Ни один из них не продал и не сдал в залог доказательство своих путешествий, чтобы свести концы с концами. Не было бы ничего удивительного, если бы африканцы поступили именно так: ведь это были медали какой-то иностранной организации, которую они никогда не видели, а слова были написаны на языке, которого они не знали, и к тому же изготовлены медальоны были из драгоценных металлов. Если бы для «Верных» значение имели только деньги, они бы давным-давно продали свои награды. Однако они хранили их как доказательство того, кем они были, что видели и что совершили.

Стэнли прекрасно понимал подобное желание переосмыслить себя. Он был незаконнорожденным ребенком: мать, родившая в 18 лет, рано оставила его, а отца он никогда не знал. Он вырос в работном доме в Уэльсе и выдавал себя за американца, чтобы скрыть постыдную правду о своем рождении. Он приехал в Африку, чтобы доказать свою состоятельность и стереть прошлое, чтобы сделать имя, которое он выбрал для себя, своим собственным[43].

После нескольких месяцев поисков и 700-мильного перехода по джунглям и саваннам Восточной Африки, ведомые слухами и сообщениями из вторых уст, 10 ноября 1871 года Стэнли и его экспедиция обнаружили Ливингстона в деревушке Уджиджи на берегу озера Танганьика (современная Танзания). В более поздних сообщениях для прессы Стэнли утверждал, что приветствовал Ливингстона словами: «Доктор Ливингстон, я полагаю?» «Да, – якобы ответил Ливингстон, – и я благодарен, что могу приветствовать вас здесь».

Однако реальность их судьбоносной встречи отличалась от истории, которую Стэнли впоследствии рассказывал американской и британской публике. Его знаменитой фразы нет в дневниках обоих путешественников: она появилась в газетных статьях спустя некоторое время после их встречи[44]. И вовсе не Ливингстон первым приветствовал Стэнли в Уджиджи. Факты свидетельствуют о том, что Стэнли сначала натолкнулся на проводника из племени шупанга Абдуллу Сузи и переводчика из племени яо Джеймса Чуму. Стэнли, репетировавший встречу с Ливингстоном, чтобы она эффектно выглядела в газетах, был немало ошеломлен, когда какой-то африканец обратился к нему по-английски:

– Доброе утро, сэр.

– Кто ты, черт возьми? – выпалил Стэнли.

– Я Сузи, – последовал уверенный ответ[45].

Стэнли был в замешательстве. Он ожидал встретить Давида Ливингстона, давно пропавшего шотландского исследователя. Он и представить не мог, что столкнется с парой африканских исследователей, которые успели достичь большего и зайти дальше, нежели он мог себе представить.

Чума и Сузи путешествовали с миссионером уже почти десять лет. Изначально Сузи нанялся дровосеком на пароход во время второй экспедиции Ливингстона на Замбези в 1863 году. Чума был с Ливингстоном с одиннадцати лет, когда Ливингстон освободил его из рабства в 1861 году. Вместе они исследовали Замбези и озеро Ньяса, путешествовали в Занзибар и Бомбей, где Сузи работал портовым рабочим, а Чума учился в колледже Уилсона, пока Ливингстон не вернулся из Британии в 1865 году ради поисков истоков Нила. Мотивация их путешествий была сложной. Например, Чума отказывался верить, что в двухлетнем возрасте семья продала его в рабство, и продолжал искать своих родственников. Но если другие носильщики, проводники и слуги после походов возвращались домой, то Чума и Сузи всегда оставались с Ливингстоном и с готовностью соглашались участвовать в его экспедициях.

Когда Ливингстон умер в Замбии спустя два года после встречи со Стэнли, Чума и Сузи вместе с еще одним африканским проводником Ливингстона, Джейкобом Уэйнрайтом, похоронили сердце миссионера в тени дерева мпунду и вырезали на его коре памятное изображение. Затем они вместе с десятками других африканцев – членов экспедиции завернули останки миссионера в саван из коры и пронесли их более тысячи миль через буш до порта Багамойо, проигнорировав предложение встреченного ими британского путешественника Камерона похоронить Ливингстона на месте. Они несли его при жизни, когда он заболел и не мог идти, и несли его после смерти. В итоге тело Ливингстона обрело покой в Вестминстерском аббатстве, а семья смогла оплакать его.

Приехав через некоторое время в Англию, Чума, Сузи и Уэйнрайт встретились с друзьями и родственниками Ливингстона в Шотландии, посетили работный дом и сельскохозяйственную выставку в Англии и были удостоены медалей Королевского географического общества за «ревностно выполненные обязанности». Они участвовали в сохранении наследия Ливингстона, помогая редактировать его дневники для публикации, дополняя текст подробностями о географии и народах и рисуя по памяти целые речные системы. Во введении к «Последним дневникам Давида Ливингстона» редактор Хорас Уоллер отметил крайне важный вклад этих троих людей: «Поразительнее всего их знание стран, по которым они путешествовали. …Я считаю их настоящими географами немалой квалификации».

Сузи и Чума вернулись в Африку и отправились в новые экспедиции: первый присоединился к Стэнли в конголезской экспедиции 1879–1882 годов, а второй – к Джозефу Томпсону. Томпсон признавал то, что тогда еще мало кто знал, а сейчас большинство уже забыло: африканские мужчины и женщины, такие как Чума и Сузи, «по-своему» «так много сделали, чтобы открыть Африку для науки и коммуникации». Исследование Африки было не только западным, но в равной степени и африканским достижением.

Распространенный образ исследователя – одиночка в дикой природе, смело прокладывающий новые пути в неизведанное. Подобная картина самодостаточности – фикция. Исследователи полагались на знания и мускулы местных жителей: проводники указывали путь, а группы носильщиков переносили снаряжение и припасы. Ни проводники, ни носильщики, как правило, не оставались в истории исследований. Первых обычно низводили до местных жителей, которые вели «настоящих» исследователей по землям, им давно знакомым. Однако проводники зачастую путешествовали по территории, о которой знали немногим больше европейцев, которых они сопровождали. Вторых обычно представляли (если вообще упоминали) «рабочими лошадками», ничем не отличавшимися от вьючных животных экспедиции: склоненные под тяжестью груза шеи и согнутые спины. Именно так многие исследователи воспринимали носильщиков, практически полностью вычеркивая их из своих записей и отказывая им в праве считаться исследователями. Однако внимание носильщиков не всегда было сосредоточено только на земле под ногами, на грузе, который они несли, на предстоящей работе и на очередном усталом шаге.

Джеймс Чума и Абдулла Сузи – двое из тысяч африканцев, азиатов, полинезийцев и индейцев, работавших проводниками в экспедициях, которым обычно приписывают картографирование земного шара. Чума и Сузи сопровождали шотландского исследователя Давида Ливингстона в прославивших его путешествиях по Экваториальной Африке.

(Well/BOT/Alamy Stock Photo)

Даже когда западные путешественники упоминают проводников и носильщиков, их обычно изображают людьми, ведомыми деньгами и нуждой, а не какими-то более благородными целями. Нужно погрузиться в такие записи поглубже, чтобы обнаружить, что ими двигали те же самые любопытство, восхищение и воображение, которые вели и их нанимателей, и что они так же испытывали и восторг, и изнеможение. Только тогда мы сможем наконец увидеть в них исследователей.

Единственное различие между этими фигурами, оставшимися в тени официальных отчетов (Мубараком Бомбеем или Абдуллой Сузи), и Стэнли или Ливингстоном заключается в том, что голоса первых довольно сильно заглушали. Но получить некоторое представление о любопытстве и решимости этих людей все же можно, поскольку иногда они оставляли и собственные записи, являя миру свои изумление и радость.

К 1923 году Гулам Расул Галван достиг высот, о которых мог только мечтать. Аксакал в Ладакхе, он был главным местным помощником британского комиссара в Лехе[46] и самым влиятельным посредником между британским правительством и различными племенами пуштунов, балти, кашмирцев, шина и чангпа, которые жили на плоскогорье в верховьях реки Инд между грозным хребтом Каракорум и парящими Гималаями. Имея такое положение, Расул входил в элиту Леха, однако друзья и соседи тянулись к нему не только из-за официального статуса, но и из-за приятного характера и обаяния. Несмотря на свой возраст – ему было сорок пять лет – и годы тяжелого труда в прошлом, он сохранил изящность движений и отличную осанку. Он говорил почти на всех языках, которые можно было услышать в этом многоязычном уголке мира, и освоил еще множество других, используемых за пределами Ладакха. Расул ценил красоту, обладал музыкальным слухом, был одаренным музыкантом и востребованным рассказчиком. Хотя некоторые слушатели сомневались в правдивости всех его рассказов, именно самые невероятные истории пользовались у них наибольшей популярностью. Зимой, при мерцающем свете от огня, когда падал снег и завывал ветер, Расула снова и снова просили рассказать о его путешествиях по миру с людьми из Англии, Америки и Италии. Он всегда был рад исполнить такую просьбу. Он и сам любил эти истории, потому что в них крылась разгадка его высокого положения.

Путешествия Расула – неотъемлемая часть его личности. В Лехе он слыл человеком, который пересек бесплодные пустыни и преодолел высокие горные перевалы, человеком, имеющим друзей на трех континентах, человеком, который благодаря своим странствиям пользовался доверием британского комиссара. Впервые он начал записывать свои истории в 1901 году, когда работал караван-баши в экспедиции американских исследователей Роберта и Кэтрин Барретт. С помощью Барреттов Расул оттачивал свой английский, читая Библию короля Якова и путевые заметки XVII века во время нередких «периодов ожидания без приключений и работы», неизбежных в путешествиях. Уже в двадцать три года он «очень хотел написать книгу». Рассказы у огня эфемерны, а книги вечны. Книги завораживали Расула с детства, когда он впервые увидел красочные тексты на пергаменте, которые ламы хранили в горных монастырях. Их потрескавшиеся страницы, казалось, вмещали тайны всех эпох, нетленное наследие, передаваемое из поколения в поколение. Если бы он написал книгу о своих приключениях, его имя и его деяния могли бы жить, как те буддийские писания.

В течение четырнадцати лет Расул посылал Роберту и Кэтрин Барретт страницу за страницей «истории того, что происходило со мной», как он это называл; они помогли ему отредактировать тонкие листы рукописи и превратить их в уникальные мемуары караван-баши Гималаев, оставив нетронутым язык Расула: подлинная запись голоса человека, с которым они переписывались более десяти лет. Получившаяся книга – это редкое повествование об исследованиях с точки зрения одного из многочисленных невидимых мужчин и женщин, прокладывавших путь для более знаменитых западных исследователей. Для Гулама Расула Галвана и бесчисленных проводников, носильщиков и переводчиков со всего мира исследования являлись призванием и профессией, такими же важными для их самооценки, какими они были и для Мериуэзера Льюиса или Генри Мортона Стэнли.

Маленького мальчика из долины в Ладакхе на западной окраине Тибетского нагорья манил мир, лежавший за пределами холодных горных объятий. Караванный город Лех располагался на пути между Индией на юге и западным Китаем на севере, и летом, когда снег на перевалах таял, сюда со всех сторон съезжались торговцы, привозившие с собой истории о далеких землях. Юному Расулу казалось, что окруженный деревьями базар Леха хранит ключи ко всем тайнам мира. Здесь он слышал многоголосицу чужих языков и видел товары, привезенные из мест, о которых Расул знал только по рассказам. Все это завораживало мальчика, и он мечтал только о чужих землях.

Когда в Лех прислали британского чиновника, Расул поспешил сам увидеть семью белых людей. В чужеземцах его пленяло все: внешность, одежда, язык, их мебель; он изучал все это часами, а после мастерил копии из жести и бумаги, используя белый саман, чтобы передать цвет кожи европейцев. Хотя Расул был мусульманином, он восхищался яркими фресками на стенах местного буддийского храма и воспроизводил сцены, изображенные на них, на плоских камнях и стенах глинобитной крепости Леха. Он корпел над книгами, которые попадали ему в руки, мысленно переносясь в миры, описанные на их страницах. Его не интересовали игры других детей, привязанные к одному месту, он предпочитал играть в одиночестве, мечтая о том, как отправится путешествовать по свету.

В двенадцать лет Расул отчаянно хотел пойти в школу, но матери было не под силу платить за учебу сына. Она сказала удрученному мальчику: «Читать и писать – это удел богатых, не наш». Сначала ее оставил отец, а потом и муж (оба уехали на север в Яркенд), и она растила Расула и трех его братьев и сестер на деньги, которые с трудом зарабатывала на веянии зерна. Ей нужна была помощь сына. «Ты все делаешь не так, как другие мальчики, – вздыхала она, – они усердно трудятся». Мать пристроила Расула в дом к одному портному, чтобы ребенок зарабатывал себе на жизнь и обучался надежному ремеслу, однако мастер отличался жестокостью, а сидячая работа не привлекала непоседливого мечтательного мальчика, и поэтому он сбежал. Расул жаждал странствовать повсюду, куда его влекло воображение. «Я торопился повзрослеть, – писал он позже, – и в мыслях все время становился богатым, встречался с важными людьми… и видел много разных стран. …С этой идеей я жил». Бедные мальчики из Леха тоже могли мечтать о приключениях в далеких странах.

В конце концов мать Расула уступила и позволила своему неугомонному ребенку найти работу, более подходящую его живому воображению и жажде экзотики. В подростковом возрасте Расул стал слугой кашмирского купца, который иногда платил его матери за веяние зерна. Хотя поначалу Расул в основном носил дрова и воду, работа у торговца открыла для него новые горизонты. Он доставлял зерно индийским солдатам, служившим в местном форте, и приносил еду и топливо в лагеря европейцев, путешествовавших через Кашмир или Яркенд. Проявив способности к языкам, он научился кашмирскому у купца и хинди у сипаев. Работа у кашмирского торговца дала Расулу шанс присоединиться к экспедиции одного европейского антрополога.

Доктор Тралл ехал через Лех на юг в Кашмир, чтобы измерять «лица, ступни и головы» встреченных людей. Путешествие было рассчитано всего на два месяца, но настолько далеко Расул все равно раньше не забирался. Он исходил Ладакх в поисках дров и поднимался в предгорья со всех концов долины, однако то, что находилось по другую сторону гор, оставалось для мальчика загадкой. Когда экспедиция достигла места под названием Фейангтакпо (современный Фьянг), его внезапно осенило: «Дальше я не бывал». Всего 18 миль отделяли подростка от Леха, но ему казалось, что он уже прошел полмира. Расул спросил своих более опытных спутников, сколько времени потребуется, чтобы добраться до Кашмира, думая, что это место находится не так далеко. Они посмеялись над его наивностью. Путешествие только начиналось. И все же Фейангтакпо «показался мне очень далеким».

Многие жители Леха бывали в Кашмире раньше. Но для Расула это путешествие изменило всю жизнь. Он радовался первым по-настоящему заработанным деньгам, но больше всего его восхищали открывшиеся перед ним новые горизонты; два месяца исследований – этого всегда мало.

Как только подросток вернулся в Лех, он начал искать еще какую-нибудь экспедицию и – вопреки желанию матери – попытался наняться к знаменитому караван-баши Мохаммаду Исе. Иса уже много лет водил европейские экспедиции в Центральную Азию и Гималаи и заслуженно имел репутацию несравненного проводника и знатока гор. Расул рассудил, что работа носильщиком у Исы даст ему наилучшие возможности увидеть новый мир.

В 1890 году Иса готовился к путешествию на север через Каракорумский перевал в Яркенд и далее по краю смертоносной пустыни Такла-Макан к легендарному форпосту Шелкового пути – Кашгару. Караван должен был везти шестерых британских посланников и чиновников, включая Джорджа Макартни, нового генерального консула в Кашгаре, и известного офицера Фрэнсиса Янгхазбенда, который уже прославился исследованиями гор Чанбайшань в Маньчжурии и сухопутным походом на запад по Китаю через Такла-Макан в Кашгар, а оттуда на юг через неизведанный и почти непроходимый перевал Мустаг к горам Памира и системе Гиндукуш в Индии. Регион к северу от Ладакха оставался белым пятном на британских картах – потенциальная горячая точка в соперничестве с Россией за контроль над Центральной Азией. Янгхазбенд и отряд его солдат-гуркхов планировали нанести на карту путь между Лехом и Яркендом и очистить регион от разбойников из долины Хунза, промышлявших грабежом караванов.

Расул умолял Ису взять его с собой, даже предлагал работать бесплатно. Однако Иса считал, что подросток слишком мал для путешествия, и настаивал, чтобы тот остался в Лехе. В качестве последнего средства Расул обратился лично к Янгхазбенду. Хотя мальчик не говорил по-английски, его энтузиазм преодолел языковой барьер. Молодой пуштун понравился офицеру, и тот нанял его в качестве носильщика.

Янгхазбенд узнал в Расуле себя. Он тоже увлекся открытиями в юности, а в первую экспедицию по Китаю отправился, когда ему было двадцать с небольшим. Он не спрашивал у британской армии разрешения на путешествие, которое его прославило. Он прекрасно знал, каково это – стремиться увидеть мир. Янгхазбенда вдохновляли рассказы его дяди Роберта Шоу, который примерно тридцатью годами ранее побывал в легендарном Кашгаре в Центральной Азии. Спустя пять лет после смерти Шоу Янгхазбенд отыскал его дом в Дхарамсале. Когда молодой человек осторожно вошел внутрь, он был потрясен. Повсюду, куда бы он ни взглянул, лежали ветхие остатки карт и рукописей. «Я оказался среди реликвий исследователя, – писал Янгхазбенд позже, – в том самом доме, где он планировал свои экспедиции и откуда отправлялся в путь. Я часами изучал книги и карты и подолгу разговаривал со старыми слугами, и постепенно дух путешествий проник в мою душу». Он был покорен.

Для Роя Чепмена Эндрюса, который вырос в Висконсине на книгах великих исследователей XIX века – Янгхазбенда и Свена Гедина, Генри Мортона Стэнли и Фритьофа Нансена, – «вопрос выбора не стоял никогда. Я не смог бы заниматься ничем другим и быть счастливым… желание видеть новые места, узнавать новое – любознательность всегда была моей беспокойной движущей силой». Он чувствовал, что рожден быть исследователем: «За каждым углом всегда ждало приключение – а мир по-прежнему полон углов».

Подобная любознательность, безусловно, была присуща и Расулу, и многим другим местным исследователям, включая и тех, кто рисковал жизнью, чтобы нанести на карту Гималаи. Британцы нанимали индийских пандитов[47] для выполнения самых сложных и опасных картографических миссий в приграничных районах между Россией, Китаем и Британской Индией. Они рассудили, что местный житель, замаскированный под торговца или паломника – с геодезическим оборудованием, спрятанным среди товаров, и картами, укрытыми в молитвенных барабанах, – имеет больше шансов незаметно выполнить работу, нежели европеец. Пандитов обучали топографической съемке местности и шпионским приемам и отправляли в экспедиции, которые иногда длились годами, а нередко стоили им жизни. Плата за такие риски была слишком мала, чтобы привлечь искателей наживы или отчаявшихся. Теми, кто решил стать пандитом, двигали не деньги, а нечто иное.

Кишен Сингх, принадлежавший к целому семейству[48] пандитов из Уттаракханда, был удостоен золотых часов с гравировкой от Королевского географического общества в Лондоне. Его двоюродного брата Найна Сингха в 1877 году наградили Золотой медалью Королевского географического общества «за выдающееся путешествие и съемки Тибета и верховьев Брахмапутры». По словам шотландского востоковеда Генри Юля, который принял медаль от имени Сингха, «его наблюдения добавили на карту Азии больше важных сведений, чем наблюдения любого другого ныне живущего человека». Оказывается, признание в качестве исследователя оправдывало все трудности. В романе «Ким» Редьярд Киплинг описывает подготовку пандита, прототипом которого послужили такие люди, как братья Сингх. Один из персонажей говорит: «Вы знаете, чего Хари-бабу действительно хочется? Ему хочется, чтобы его за этнологические исследования выбрали в члены Королевского общества»[49]. Другой отмечает: «Любопытно, что Хари стремится стать Ч.К.О. И вполне естественно». То, что удивило зашоренного персонажа Киплинга, не должно удивлять нас: стремление к исследованиям присуще всем.

Многие западные путешественники не могли поверить, что бедняки вроде Расула соглашались на изнурительную работу и постоянные опасности, ожидающие их во время западных экспедиций через горы и пустыни Азии, не ради денег, а по иным причинам, и тем не менее это было так. «Секрет в том, что эти люди… любят приключения не меньше, чем их наниматели», – утверждал Янгхазбенд.

Любопытство Расула Галвана было щедро вознаграждено. Во время путешествия в Яркенд он познакомился с новыми людьми и местами, о которых раньше мог лишь мечтать. В деревне Панамик до отряда дошли слухи о русском натуралисте, собирающем в этом районе бабочек. На фоне непрекращающегося соперничества Британии и России за контроль над Центральной Азией Янгхазбенду и Макартни в каждом русском мерещился потенциальный шпион, пытающийся склонить местных жителей на свою сторону, чтобы проложить путь для будущего вторжения в Британскую Индию. Что касается Расула, то напряженность Большой игры лишь усиливала его интерес к русским. «Я страстно желал взглянуть на него, – писал позже Расул о первой встрече с русским, – и узнать, кто такой русский. Я никогда не видел русских». Однако увиденный им в одном из садов деревни иноземец оказался просто «белым бедным человеком», не походившим на зловещего шпиона из британских фантазий. Гораздо большее впечатление на подростка произвела встреча с Шукаром Али – единственным проводником из Ладакха, который отважился пройти с Янгхазбендом через опасный перевал Мустаг в 1887 году. В Панамике он также познакомился с китайским переводчиком, афганским проводником и мальчиком-слугой из гуркхов, ставшим его «очень хорошим другом».

Между Панамиком и Яркендом караванный путь пролегал через коварный Каракорумский перевал высотой 18 000 футов[50] в самом сердце хребта Каракорум. Как самому младшему в караване, Расулу поручили присматривать за измученным пони, и он быстро отстал от остальных. Несмотря на то что равнина Депсанг простиралась на 31 милю, было важно пересечь ее и пройти через перевал за один день. Отставших никто не ждал. Расулу пришлось пешком подниматься по крутому склону к перевалу в полном одиночестве. Он разрыдался от отчаяния, когда понял, что пони не может идти дальше, но ему ничего не оставалось – нужно было продолжать восхождение.

Раскинувшаяся на высоте более 17 000 футов[51] равнина Депсанг поначалу ужасала своими размерами. «Голая, как посыпанная щебнем дорожка к загородной вилле», – записал Янгхазбенд в своем отчете о путешествии. «Позади нас над горизонтом вздымались снежные пики Сасира и Нубры, словно паруса гигантских кораблей; но впереди не было ничего, кроме каменистых равнин и высоких холмов, чудовищно пустынных и нагоняющих тоску. По равнинам проносились ослепляющие снежные заряды, а по ночам температура опускалась до нескольких градусов мороза, несмотря на то что была середина лета». Совершенно чуждый пейзаж – все равно что выход на поверхность Луны. «Сначала я испугался, – признавался Расул, – потому что никогда раньше не видел такой местности». Затем он обнаружил следы, оставленные лошадьми экспедиции. Теперь он знал, куда идти. По мере того как подросток спускался с перевала, его страх постепенно рассеивался, уступая место благодарности и изумлению.

После однообразия равнины Депсанг Яркенд оказался пиршеством для чувств. Город был последней крупной остановкой для караванов, направлявшихся на север через пустыню Такла-Макан (известную как пустыня, откуда не возвращаются); со всех сторон сюда стекались люди, и каждый вызывал у Расула неподдельный интерес. Казалось, будто в Яркенде собрался весь мир. Подросток хотел увидеть все. Но больше всего Расул жаждал посмотреть на китайского амбаня (так называли высших чиновников), так что он едва смог устоять на месте, когда процессия китайца с развевающимися красными флагами двинулась по узким улочкам города под гулкие звуки гонга, эхом отражавшиеся в переулках с глинобитными домами. Он упрашивал Ису позволить ему сходить на яркендский базар и сопроводить Янгхазбенда и Макартни на аудиенции во дворце амбаня. Расул впитывал каждую деталь – остроконечную черепичную крышу дворца, великолепно расписанные ворота и резных львов-стражей – и тщательно отмечал для себя детали протокола дипломатической встречи. «Все это я держал в голове», – писал он с исступленным удовольствием. Он не смел забыть ни одной мелочи.

В 1892 году третья экспедиция Расула, во время которой он присоединился к каравану яков лорда Данмора и майора Роша, завела его еще дальше – в Кашгар. Первый этап путешествия через равнину Депсанг и Каракорумский перевал был ему уже знаком, но на третий день после выхода из Яркенда он вспомнил, ради чего пустился в дорогу. Караван тащился в тишине по безликой равнине. Все слишком устали, чтобы разговаривать или петь; затих даже обычно не смолкавший Расул. Но под вечер, когда резкий свет Гималаев сменился на золотистый, караван вошел в долину восхитительной красоты. «Обе стороны были прекрасными, высокими, отвесными и серыми, – писал Расул. – Там были скалы, похожие на замки. Это показалось нам чудесным». Усталость испарилась. «Мы говорили друг другу: “Мы забываем об усталости, глядя на это чудесное зрелище”». Той ночью участники каравана разбили лагерь в густой траве под одиноким деревом – редким зрелищем на такой бесплодной высоте – рядом с кристально чистым горным источником. Несмотря на утомление, они бегали «и очень много смеялись». Заснуть было трудно. Мир полнился чудесами.

Из путешествия в Кашгар Расул вернулся другим человеком. Он видел зыбучие пески пустыни Такла-Макан и сказочные каменные замки. Новая красивая одежда, которую он купил в Кашгаре, демонстрировала Леху, что он повидал мир. «В этой одежде я казался себе большим бабу[52], – посмеивался он, – с головы до ног я выглядел как англичанин». Для жены и матери Расул купил экзотические сувениры – самовар и «русскую одежду»: он никогда не упускал случая рассказать историю своего последнего приключения. И все же новый наряд вызывал у него смешанные чувства: «Иногда мне было очень стыдно в той одежде. Иногда приятно». За время его отсутствия Лех тоже изменился – по крайней мере, в глазах Расула. После пережитого в дороге, на горных перевалах, в Яркенде и Кашгаре родной город казался ему и меньше, и милее сердцу.

Подобные атрибуты исследователя – чужеземная одежда, экзотические сувениры – были важны не только для номинальных руководителей экспедиций, но и для проводников и носильщиков. Когда в предыдущей экспедиции Янгхазбенд достиг оазисного поселения Я-ху после девяти недель в пустыне Гоби, он с удивлением обнаружил, что Ма-те-ла, монгольский погонщик верблюдов, нанятый им в Гуйхуачэне, собирал всякую всячину, связанную с экспедицией, – «например, обрывки бумаги, обрезки веревок, поношенный носок». Поначалу Янгхазбенд не мог понять, зачем хранить то, что в его глазах выглядело мусором, но затем он узнал, что у Ма-те-ла есть семья в Я-ху. Он собирал эти вещи, чтобы потом показать их родным. В глазах этих людей такие предметы являлись свидетельством существования другого мира – а также подтверждением, что Ма-те-ла видел собственными глазами. Он был исследователем и мог это доказать.

Облегчение, которое приносило Расулу Галвану возвращение домой, никогда не продолжалось долго. Через несколько недель тоска по дому, которую он испытывал в дороге, сменялась жаждой путешествий. Из своей четвертой экспедиции – охотничьего похода вглубь Памирских гор с двумя англичанами – он вернулся с целой кучей новых историй и впечатлений. Он встретил народ шамал и наблюдал, как их обученные соколы стремительно пикировали с неба на спину ничего не подозревающего кролика. Видел китайские похороны и празднование китайского Нового года, завершавшегося танцем льва, во время которого, казалось, ожил огромный бумажный дракон. «До того момента я не видел ничего подобного, – писал Расул. – Это показалось мне настоящим чудом». Он делал подробные заметки о лодке из бумаги, чтобы поразить своих соседей в Лехе. Новые впечатления принесла даже охота. Ему запомнился «очень красивый» олень, застреленный одним из британцев. «Никогда раньше я не видел такого животного», – вспоминал он в записях. После нескольких месяцев путешествия Расулу не терпелось вернуться в Лех и поделиться увиденным. Но не успел он переступить порог дома, как узнал, что его жена умерла, пока его не было.

Все его воспоминания за несколько недель казались отравленными: «сильный ветер» и колючий снег перевала Мустаг; бесконечно тянущийся ледник, который при определенном освещении выглядел как пейзаж, усеянный переливающимися буддийскими ступами; огромное облегчение от того, что перевал остался позади и они спустились в зеленую и лесистую долину, словно за один день переместившись из зимы в лето; зубчатый венец невероятно высоких пиков, увенчанный божественной «облачной шапкой» («Я сказал себе: “Счастливец… если увидел эту гору”»); даже бренди, который путешественники пили, чтобы согреться. В то время, когда он наслаждался этими радостями, его жена болела. Он должен был находиться рядом с ней в Лехе. Мир изменился, пока его не было.

Несмотря на скорбь, Расул вскоре снова женился; ему нужен был магнит, притягивающий его домой. Он устроил свадебное пиршество для друзей и сделал бумажную лодку, которую видел на праздновании китайского Нового года в Яркенде. Он гордился тем, что принес домой частичку своих путешествий, частичку внешнего мира. Расул даже пообещал новой жене, что прекратит бесконечные скитания и осядет в Лехе. «Я думал, что проживу годик со своей славной женой, – объяснял он. – Я хотел путешествовать, чтобы посмотреть на другие страны; но теперь мне больше нравилось жить в Лехе, и я был очень счастлив».

Но спустя всего несколько дней после свадьбы и данного Расулом обещания из Кашгара пришла весть о группе английских путешественников, которые искали проводников, способных провести их через Гималаи в таинственный тибетский город Лхасу. Хотя Ладакх сохранял политическую независимость от Тибета, с горным государством его связывали узы культуры и религии. Большинство ладакхцев исповедовали тибетский буддизм, и казалось, что все холмы и утесы в долине увенчаны великолепными побеленными ламаистскими храмами, которые каскадом спускаются на дно долины. Сам Расул был мусульманином, но вырос под сенью буддийского храма Леха и давно испытывал интерес к буддийскому искусству и ритуалам. Услышав, что экспедиция надеется оказаться в самом сердце тибетской культуры, Расул не смог устоять. Его разум вновь наполнился мечтаниями обо всем, что он мог бы увидеть: конечно же, «много интересных стран», а возможно, даже «железную дорогу и пароход». И вот он попрощался с удрученной женой и отправился в Кашгар. Когда он в последний раз взглянул на Лех с вершины перевала Кардун, то «чувствовал и грусть, и счастье».

Экспедиция 1895 года привела Расула на неизведанную территорию. Столица Тибета Лхаса была закрыта для европейцев. Даже пересечение тщательно охраняемых границ Тибета грозило смертью. За почти четыреста лет исследований Гималаев до Лхасы удалось добраться лишь горстке европейцев, и уже целое поколение никто не видел город своими глазами. Но исследователей зачастую сильнее всего манит именно запретное. Расула и его спутников не останавливал даже риск для жизни.

К 1895 году Лхаса стала заветной целью исследователей Азии, вожделенной наградой всех честолюбивых путешественников. Руководители экспедиции Сент-Джордж Литтлдейл и его жена Тереза знали, что предыдущие попытки проскользнуть в Тибет и добраться до Лхасы провалились: подозрительные тибетцы разворачивали чужаков задолго до того, как они приближались к запретному городу. Некоторые путешественники даже поплатились за это жизнью. Литтлдейлы надеялись, что более длинная и опасная дорога в Кашгар через горы Тянь-Шань, а затем на юг через пустынное плато Чангтан в Гималаи позволит им подольше оставаться незамеченными. Этот маршрут также пролегал в обход основных караванных путей, так что слухи об их отряде не должны были дойти до Лхасы. Никому не придет в голову, что кто-то рискнет заявиться в город с севера.

Все шло по плану, пока они не достигли Чангтана. Высокогорное плато, летом утопающее под грозами с градом, а зимой терзаемое холодными ветрами, казалось практически безжизненным. На нем почти не было растений и диких животных, а люди встречались крайне редко: здесь жили лишь кочевники чангпа. Как и планировали Литтлдейлы, они не видели ни души, пока с трудом преодолевали равнину. Сначала путешественники пели, пока шли, а по вечерам отгоняли нарастающее чувство одиночества рассказами о доме и песнями родных мест. По мере продвижения по этому «океану пустыни» дни, а затем и недели начали сливаться в смутную череду издыхающих ослов и безликих равнин. Поскольку животные гибли с пугающей частотой (по прикидкам Расула, во время этого перехода умерло сорок ослов), им пришлось замедлить скорость до нескольких миль в день. Это облегчило участь животных, но припасы начали истощаться быстрее.

Многие ладакхцы впали в уныние, жалея об участии в этой экспедиции. Расул убеждал их продолжать путь. Он отвечал за припасы и был уверен, что закупил их достаточно. Он предлагал подумать обо всех чудесах, которые они видели, и о том, что будут рассказывать своим друзьям дома. «Надеюсь, мы найдем деревни и с божьей помощью через несколько месяцев доберемся до Ладакха. И совершим еще много других путешествий после этого. И тогда будем вспоминать: “А вот когда мы были с мистером Литтлдейлом, было то-то и то-то”». Расул напомнил им о любопытной антилопе, которая подошла очень близко к каравану, потому что никогда раньше не видела людей, и о первых встреченных ими диких яках; о рождественском празднике, устроенном Джорджем Макартни в Кашгаре, и об экзотическом танце, к которому они присоединились в Хотане. Лично он собирался продолжать. Впереди было так много всего, на что стоило посмотреть.

Когда экспедиция приблизилась к Лхасе, стало ясно, что их обнаружили. Солдаты и официальные лица из Лхасы, которые встретили их, настаивали, чтобы экспедиция повернула назад. Когда путешественники миновали священное озеро Тенгри-Нур и вошли в долину Горинг в нескольких днях пути от Лхасы, их встретили более высокие чины с предупреждениями из столицы. Затем заболела миссис Литтлдейл. Наконец мистер Литтлдейл уступил перед нарастающими угрозами со стороны тибетцев. Их экспедиция подошла к Лхасе ближе, чем все европейцы за последние десятилетия, но они споткнулись у самого порога.

На обратном пути они пересекли границу Ладакха у Дурги. Расул «с радостью вернулся на родину». В ту ночь соотечественники допоздна чествовали путешественников музыкой, танцами и песнями. На следующий день они должны были прибыть домой. На рассвете они облачились в новые наряды, купленные в Тибете именно для этой цели. Они хотели войти в Лех так, как подобает тем, кто попутешествовал по миру.

Когда вдали показался Лех, сердца странников запели. Даже двадцать лет спустя Расул с трудом подыскивал слова, чтобы выразить свои чувства: «Как же мне это описать? Каждому знакомо это счастье – после долгого пути вернуться в родные края». Когда он подошел к двери своего дома, его встретили жена и мать. «Увидев меня, они засмеялись и сказали: “С возвращением”. Я ответил: “С Божьей помощью и вашими молитвами я добрался благополучно”». Друзья и соседи собрались, чтобы увидеть человека, которого они считали погибшим. «Это была очень счастливая ночь, – вспоминал Расул, и смеявшийся, и плакавший от счастья. – Я не могу передать свою радость». Тем не менее он уже планировал свое следующее путешествие, короткую экспедицию в Кашмир. Он собирался уехать уже на следующий день.

В будущем Расула Галвана ждали новые путешествия. Он сопроводил еще одну английскую охотничью экспедицию в западный Китай, провел гарвардского профессора Роланда Диксона и итальянского ученого Филиппо Филиппи через горы и по азиатской степи, поучаствовал в нескольких экспедициях американского исследователя Роберта Барретта, который помог ему записать историю собственной жизни. Когда Расул корпел над своими рассказами, он погружался в воспоминания обо всем, что видел. Теперь у него была семья и стабильное положение в Лехе. Многое удерживало его на родине, и многим пришлось бы рискнуть, если бы он снова отправился в странствия. Но даже тогда он не мог не мечтать о чудесных новых мирах, которые еще могли открыться его взору.

В апреле 1912 года носильщики прорубались сквозь густой лес в долине реки Туманная на границе между Кореей и Маньчжурией, ворча, что они на такую работу не подписывались. И действительно, большинство участников отряда вообще ни на что не подписывались добровольно. Молодой американский натуралист Рой Чепмен Эндрюс, возглавлявший экспедицию, приехал в город Ульсан на южной оконечности оккупированной японцами Кореи ради поиска в здешних водах серых китов, которых считали предположительно истребленными. Когда в марте китобойный сезон завершился, американец обратил свой взор дальше на север – на малоизученный район между реками Туманная и Ялуцзян, где прославился герой его детства сэр Фрэнсис Янгхазбенд: это была неизведанная земля «коварных болот, лесистых плато и мрачных ущелий – обширная дикая местность, скрывающая на своих просторах призрачный пик Длинной Белой горы[53], удивительно прекрасной в своем облачении из сверкающей пемзы». Там в кратере среди лиственничного леса притаилось озеро, напоминающее блестящий нефрит. Эндрюс жаждал оставить свой след в истории и видел в этом регионе идеальное место для первой вылазки в романтический мир исследований.

В Сеуле Эндрюс нанял переводчика-японца, свободно говорившего по-корейски, и корейского повара по имени Ким. Севернее, в Мусане, он взял в проводники легендарного охотника на тигров по имени Пэк; кроме того, его группу пополнили пять погонщиков лошадей, или мафу: их отобрал и приказал им присоединиться к экспедиции начальник японского гарнизона. Местные жители считали, что территория вокруг Длинной Белой горы – это обитель бандитов и демонов. За исключением Пэка, никто в Мусане не отправился в экспедицию Эндрюса добровольно.

Чем дальше на север они продвигались, тем было тяжелее. «Лес стал таким густым, что нам приходилось прорубать путь сквозь переплетенные ветви, – вспоминал Эндрюс. – Мрак и тишина подействовали на отряд, и мы с трудом заставляли людей двигаться дальше». Непрекращающиеся ливни пробирали до костей, а земля под ногами превращалась в засасывающую скользкую трясину. Временами топь становилась настолько непроходимой, что приходилось валить деревья и делать гать, чтобы лошади могли пройти по болотистой грязи. Без таких настилов лошади увязали в жиже по брюхо. День за днем отряд пробивался вперед под густым, закрывающим собой солнце пологом леса, погружая измученных путников в мир вечных сумерек, липкой сырости и неослабевающего холода. «Тишина… этого леса начала тяготить корейцев, – писал Эндрюс, – и после того, как мы пять дней пробирались через лабиринты нетронутой дикой природы, наши люди пали духом и попросились назад».

С мафу было достаточно. Начались разговоры об отказе двигаться дальше по этому кошмарному лесу. Однако накопившаяся усталость и недовольство исчезли, когда сквозь завесу лиственничных ветвей впервые показались священные склоны Пэктусана – Длинной Белой горы. Эта гора занимала центральное место в истории и фольклоре корейцев. Здесь родился Тангун, легендарный основатель и бог-правитель первого корейского государства Кочосон. И вот теперь эта мифическая гора, сияя белизной, поднималась над бескрайним морем деревьев. Неделями путешественники с трудом сдерживали отчаяние; теперь они с трудом сдерживали радость. «Покрытая снегом до самой вершины, она казалась большим белым облаком, на мгновение опустившимся на землю, чтобы отдохнуть, – писал Эндрюс. – Открытое небо и гора волшебным образом подействовали на моих людей. Они начали разговаривать, петь и перекликаться друг с другом веселыми голосами».

Для Эндрюса Длинная Белая гора означала приключения и свершения. Для корейцев – кое-что более глубокое. В годы японской оккупации это место – как никакое другое – символизировало корейскую идентичность и сопротивление. Мафу собственными глазами увидели колыбель корейского народа, пусть даже и не искали ее.

В отличие от Расула Галвана, корейские мафу не оставили собственного рассказа о своих путешествиях. По большей части упоминания о них стерты из исторических документов, подобно упоминаниям о множестве мужчин и женщин, которые трудились проводниками и носильщиками в великих экспедициях XIX века. Забыты даже их имена. Но это не означает, что их опыт утерян полностью; кое-что из их жизни все же сохранилось в рассказах таких людей, как Рой Чепмен Эндрюс или Генри Мортон Стэнли. Если мы внимательно присмотримся к этим текстам, то сможем воскресить таких исследователей, как Чума, Сузи или корейские мафу, и начнем понимать их жизнь – страдания и удивления, тяжелый труд и любопытство.