Вначале XX века многим казалось, что открывать больше нечего. Полюса покорены[54], а все белые пятна на карте между ними заполнены, соединены телеграфом и телефоном, пароходами и железными дорогами. Эпоха исследований завершилась. И все же открытия не ограничиваются лишь исследованиями неизведанного в физическом мире. Когда люди ищут новую родину и открывают для себя новую жизнь, движимые мечтами, нуждой, желанием или войной, это тоже может оказаться величайшей экспедицией. Пароход, железная дорога и телеграфная связь поспособствовали беспрецедентному росту миграции: миллионы людей перемещались по всему миру, знакомясь с новыми народами и исследуя новый образ жизни.

Путешествие в Новую Англию стало для тринадцатилетней Мэри Антин[55] настоящим испытанием. Посреди Атлантики она оказалась между двумя мирами. Позади на востоке остался старый мир ее детства – мир, в котором была ее родина и история, но вместе с тем и мир религиозной напряженности, преследований и даже массовых убийств во время жестоких погромов в российской черте оседлости. Впереди на западе, куда был направлен нос корабля, простирался Новый Свет – мир надежды и неопределенности, мир будущего.

Открытый океан – жутковатое место, он и пугал, и очаровывал. Свет, воздух, палуба под ногами казались изменчивыми и ненадежными. Корабль находился в постоянном движении, раскачиваясь во всех направлениях сразу, словно пьяный. Его подбрасывало и кренило, подбрасывало и кренило, и поначалу было трудно даже просто стоять, не говоря уже о том, чтобы спать. «Я пытался заснуть, – вспоминал один из пассажиров, – но корабль ходил вверх и вниз как детская доска-качели, и вся утварь ударялась о стену в каком-то совершенно оглушительном музыкальном ритме». В довершение всего атмосфера под палубой была угнетающей: по словам одного путешественника, она казалась «ужасной, соленой, удушливой». Первую неделю в море Мэри страдала от морской болезни, цепляясь за кровать в отчаянной попытке остановить вращение мира. Она спрашивала себя, сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать себя хорошо.

Наконец организм девочки привык к ритму волн. Выбравшись из трюма на палубу, она оказалась на свежем воздухе: вспышка яркого света, пронизывающий ветер и привкус соли в воздухе. Однако облегчение смешивалось с дезориентирующим эффектом открытого океана. Корабль казался крошечным, беззащитным и совершенно беспомощным, особенно при неспокойном море, когда судно оказывалось во власти стихии. Кораблю Мэри посчастливилось избежать самых сильных штормов Северной Атлантики, но даже небольшая буря нагоняла на пассажиров страх. «Все море покрывали гороподобные волны, – писал один современник Мэри, – корабль швыряло как щепку, то вверх по одной волне, то вниз по другой». «Страшно видеть огромные волны, черные как чернила, которые, казалось, готовы были поглотить весь корабль, – вспоминал другой путешественник о своей первой встрече с бушующим морем. – Все на палубе покрылось льдом… Все в каютах были очень напуганы. Женщины плакали. Мужчины собрались вместе и читали псалмы». Только Бог знал, доберутся ли они когда-нибудь до Америки.

Когда море успокаивалось и страх отступал, плавание превращалось в чудо. «По вечерам, когда небо становилось ясным, мы любовались чарующими красками заката – любовались, давая волю своему восторгу», – вспоминал один из пассажиров. Заходящее солнце, казалось, направляло их к обетованной земле Нового Света, вело к светлому будущему. «Затем, когда волшебные оттенки один за другим угасали, наши сердца устремлялись вперед с надеждой и волнением». В такие моменты раздавался смех, начинались танцы, звучали песни о родине и велись мечтательные разговоры о новой жизни за далеким горизонтом. Мэри было проще: она плыла с семьей.

В Америку отправились не только Антины. К 1880-м годам сотни тысяч евреев от Балтики до Черного моря бежали за границу, спасая свою жизнь – от погромов, от разрушения их домов и предприятий. Как и многие соседи семьи Мэри, Антины искали место, где могли бы жить свободно, не опасаясь притеснений. «Слово “Америка” звучало чаще любого другого», – писал еще один еврейский мигрант той эпохи. Это слово «имело для них особую притягательность, какое-то волшебное значение. Оно олицетворяло идеал, о котором многие, многие давно мечтали, – своего рода небеса, своего рода рай». «Америка была у всех на устах, – вспоминала Мэри. – Деловые люди обсуждали ее в конторах; рыночные торговки прекращали ссоры, чтобы обсудить ее за прилавками; люди, имевшие родственников в этой славной стране, ходили и читали окружающим письма от них, просвещая тех, кто оказался не таким удачливым… дети играли в эмиграцию; старики качали мудрыми головами у вечернего огня и пророчили дурное тем, кто отважился бросить вызов ужасам моря и уехал на чужбину». В 1891 году в этот новый мир отправился отец Мэри.

Остальные члены семьи последовала за ним весной 1894 года. Покинув свой дом в Полоцке (на территории современной Беларуси), они проехали через Литву и пересекли границу с Германией в Эйдткунене (сейчас это поселок Чернышевское). Битком набитый поезд ехал в Берлин. Несколько суток Мэри, ее мать и три сестры провели без сна, устроившись на своем багаже. Головокружительный водоворот Берлина приводил в восторг девочку, вся жизнь которой прошла в маленьком Полоцке. Она всегда мечтала о Париже, Вене или Берлине, и вот она здесь. «Великолепные дома, каменные и кирпичные, и яркие витрины», электрический трамвай и толпы людей – Мэри очаровывало все, чего она не видела в Полоцке. После Берлина они отправились в Гамбург, где ютились в ночлежке две мучительные недели, прежде чем для них нашлось место на корабле, идущем в Америку. В апреле 1894 года Антины поднялись на борт «Полинезии», и судьбоносное плавание началось.

Новый Свет показался на горизонте через семнадцать дней. Стоял май, и погода сулила нежное тепло. Все на борту «Полинезии» с нетерпением прижались к поручням, надеясь первыми увидеть Новую Англию. «Радостное зрелище! – писала Мэри. – Мы заметили верхушки двух деревьев!» Все кричали с безудержным восторгом. Когда берег стал ближе, пассажиры увидели зеленеющую землю. Именно так Мэри воображала себе Ханаан – Землю обетованную. «Что за прекрасная сцена! – писала она. – Ни один уголок мира и вполовину не столь красив, как чудесная картина перед нами. Она возникла перед нашим взором внезапно – зеленое поле, настоящее поле с травой, и большие дома, и самые милые на свете куры и цыплята, и деревья, и птицы, и работающие люди».

«О! Наконец-то наша очередь! – описывала Мэри Антин высадку в Бостонской гавани и воссоединение с отцом. – Рывок по трапу… по земле… шесть взволнованных людей прижимаются друг к другу, связанные нежной радостью, и долгой разлуке пришел КОНЕЦ». Теперь семейству Антин предстояло пройти через странные ритуалы американской иммиграции – извивающиеся очереди, бесконечное ожидание, навязчивые расспросы, бесцеремонные медицинские осмотры и нескончаемую череду недоразумений. «Зачем столько формальностей при высадке?» – недоумевала утомленная девочка. Это была первая из многих странностей, с которыми Мэри и ее спутники-иммигранты столкнулись на этой новой земле.

Иммигрантов, подобных Мэри Антин, редко считают исследователями. Но их рассказы о путешествиях доказывают, что их опыт следует ставить в один ряд с признанными формами «исследования». К началу XX века все больше мигрантов описывали пережитое, и в их текстах мы можем услышать язык открытий. Зачастую эти люди покидали родину вынужденно, не имея выбора, – и мы уже видели подобное начало у многих историй. В своих рассказах они не преуменьшали жестокость и ужасы, которые остались позади, или ксенофобию, с которой они столкнулись на новом месте. Но они также недвусмысленно и осознанно изображали себя людьми, открывающими мир. Признать это – не означает романтизировать миграцию; это означает позволить иммигрантам говорить за себя, серьезно отнестись к их опыту.

В XX веке – несмотря на то, что планету сотрясли две мировые войны, а границы между государствами теперь были более защищенными, – миграция стала проще и дешевле, и миллионы людей отправились на поиски новых возможностей. Их путешествия тоже были полны открытий.

Иммигранты, проходящие через иммиграционный пункт Касл-Гарден в Бэттери-парке, Нью-Йорк (предшественник центра по приему мигрантов на острове Эллис), – часть многомиллионного потока иммигрантов-исследователей, чьи путешествия изменили облик земного шара в XIX и XX веках.

(Национальная галерея искусства, коллекция Коркоран; покупка музея, Фонд галереи)

Эллисон Уильямс было двадцать лет, и она с комфортом жила в Порт-оф-Спейне, столице Тринидада и Тобаго. У нее было счастливое детство – смех, музыка, семья. Она хорошо училась в школе и уже дважды получила повышение на работе в Министерстве образования. Она могла работать там всю жизнь. Ей завидовали одноклассники. Ее ждало обеспеченное будущее. И все же в двадцать один год Эллисон променяла свою стабильную жизнь в Тринидаде на неопределенное будущее за океаном.

Еще школьницей Эллисон мечтала стать переводчиком в штаб-квартире Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. Предки многих ее друзей и соседей приехали на Карибы со всех уголков земного шара – из Африки, Индии, Сирии, Китая. Ее отец работал на американской военно-морской базе неподалеку. Девочка много знала о жизни за пределами Тринидада. И все же в 1967 году ей казалось, что внешний мир навсегда останется для нее недостижимой мечтой. Именно поэтому для всех, включая саму Эллисон, стало неожиданностью, когда известие о нехватке медсестер в Великобритании захватило воображение девушки и изменило ее жизнь.

Британия после Второй мировой войны представляла собой тень прежней себя. Экономика страны находилась в плачевном состоянии. Рабочих рук катастрофически не хватало. Для восполнения дефицита рабочей силы и восстановления страна отчаянно нуждалась в мигрантах. В 1948 году судно Empire Windrush доставило в Британию первую группу работников; их набрали со всего Карибского бассейна – с Ямайки, Барбадоса, Гренады, Сент-Люсии. В течение следующих трех десятилетий за ними последовали тысячи других людей, которых привлекала возможность лучшей жизни в Британии, – из Вест-Индии, Африки и других регионов Британского Содружества. Их стали называть «поколением Windrush».

В Тринидаде тоже хватало таких людей, поэтому Эллисон, узнав о возможности присоединиться к ним, твердо решила последовать их примеру и отправиться в Британию. Ее мать работала медсестрой и акушеркой, поэтому при подготовке к путешествию у Эллисон была возможность набраться необходимого опыта. Она немало знала о бывшей метрополии – для людей из Содружества Великобритания не являлась какой-то загадкой. «Англия постоянно была в наших умах, в наших головах и в наших сердцах, – вспоминала Эллисон. – Все, что мы делали… все, чему мы учились, все эти короли и королевы… английская литература, все. Все вращалось вокруг метрополии. …Так что все это постоянно было в наших головах. Я думала, что съезжу и посмотрю, что это такое, а затем вернусь домой. …Я думала, что стану первопроходцем и поеду в Англию».

Но Эллисон Уильямс быстро поняла, что жизнь мигранта – это не только широко раскрытые от удивления глаза и сбывшиеся мечты. Как и другие исследователи, приезжие оценивали окружающую обстановку критическим взглядом, сопоставляли реалии новой среды с рассказами о чужих странах, которые вдохновили их на отъезд. Увиденное шокировало не только отличиями от родных мест (этого как раз следовало ожидать), но и тем, что новый дом часто не соответствовал образу, который складывался в представлении мигрантов. Когда в 1968 году Эллисон приехала в Лондон и заняла должность медсестры-практикантки в больнице Уиттингтон, ее охватило разочарование. «Я была в шоке, когда оказалась в Лондоне, – признавалась она позже. – Он был таким унылым и темным. Тогда я не знала, что именно так выглядят британские города со всеми этими домами, прилепленными друг к другу. Это угнетало… и трудно поддавалось осмыслению». Многие новоприбывшие, глядя на тесные ряды почерневших от копоти домов, трубы которых извергали темные облака едкого угольного дыма, принимали их за фабрики. Как могли в них жить британцы, самая богатая нация? Эллисон ожидала увидеть блеск Букингемского дворца, а не мрачный и грязный послевоенный Лондон. Она «проплакала около трех месяцев, потому что вокруг было темно и серо», и начала думать: «это не та метрополия – что случилось с этой страной?»

В слезах девушка заказала дорогой международный звонок домой и сказала матери, что хочет вернуться в Тринидад. Мать напомнила, что она поехала в Англию не затем, «чтобы ей там понравилось», а ради лучшей жизни. Ей следовало продержаться до окончания обучения. Со временем точка зрения Эллисон начала меняться. Она по-прежнему считала Англию «темной», «депрессивной» и «унылой», но, изучая страну, она начала понимать ее, осознавать, «почему она выглядит так, как выглядит». И по мере того, как менялись взгляды Эллисон, у нее стали появляться друзья среди иммигрантов. Вместе они изучали свою новую среду. «Мы ходили исследовать метро, – вспоминала Эллисон. – Мы не умели читать указатели и прочее, поэтому просто садились в поезд… вот так мы начали». Они посетили Кенсингтон, универмаг Harrods и музей восковых фигур мадам Тюссо. Вскоре Эллисон почувствовала, словно «стала знаковой фигурой в Лондоне» для людей, прибывающих из Вест-Индии, проводником и ориентиром для каждой новой волны иммигрантов с родины.

То же самое можно сказать и о тысячах китайских исследователей, которые отправлялись в Калифорнию, Австралию и Южную Африку, а также о мигрантах всех эпох. Те, кто прокладывал путь из России в Нью-Йорк или из Тринидада в Лондон, – такие же пионеры и исследователи, как и те, кто покорял горы Калифорнии или внутренние районы Австралии. В самом деле, недавние научные работы показали, что иммигрантам зачастую присущи черты, свойственные исследователям и первопроходцам: они, как правило, более самостоятельны и независимы в суждениях, более целеустремленные и мобильные, нежели люди, не покидающие родные края. Работа Анны Софии Бек Кнудсен, посвященная скандинавским иммигрантам, показала, что те, кто отправился в Америку в XIX веке, чаще обладали различными маркерами индивидуализма. Возможно, многие из них узнавали себя в рассказах исследователей.

В старости Эсекьель Перес вспоминал рассказы о первых людях из его пуэбло[56], совершивших путешествие на Север. В 1914 году трое мужчин, имена которых помнили даже спустя более полувека, пешком отправились из Лас-Барранкаса на золотые прииски близ Сакраменто (Калифорния). Их возвращение произвело столь сильное впечатление, что целые поколения молодежи стали ассоциировать эль Норте[57] с богатством и возможностями. По словам Переса, Сантьяго Гонсалес вернулся в пуэбло «весь разодетый, в костюме из чистого кашемира» и щедро тратил деньги на мариачи[58] и текилу на свадьбе своих крестников. В каждом городке и деревушке северной Мексики был свой Сантьяго Гонсалес – человек, который отправился на Север и вернулся богатым, и в последующие десятилетия миллионы людей шли по следам таких путешественников, откликаясь на зов эль Норте. Народные баллады (корридо), прославляющие этих исследователей, стали неотъемлемой частью культуры страны; их пели на перекрестках и крутили по радио, благодаря чему целые поколения мексиканцев слышали истории о Севере.

В 1986 году на холме над Тихуаной встретились четверо мужчин – наследников этой традиции. Их, как и многих предшественников, влек эль Норте. Они выросли на рассказах об улицах, вымощенных золотом, о сколоченных состояниях и навсегда изменившихся жизнях. Леонардо, которому было под тридцать, приехал в Тихуану в надежде найти работу по ту сторону границы в Калифорнии, где платили лучше. Сорокапятилетний Энрике оказался здесь, потому что не мог обеспечить свою семью, как бы усердно ни трудился в своем городке. Но, как и для многих мексиканцев до них, притягательность Севера заключалась не только в деньгах. Самый молодой из четверки – Роберто, которому было двадцать, – надеялся найти работу на эль Норте, однако в глубине души мечтал о чем-то большем, о чем-то невыразимом, но глубоко человеческом. Он хотел вырваться из привычного мира и отправиться в неизведанное. «Да, конечно, я хочу трудиться и зарабатывать, – охотно признавался он репортеру, – но настоящая причина в том, чтобы больше знать о мире. Я много лет узнавал про Соединенные Штаты, а теперь хочу приключение, хочу увидеть все собственными глазами». Для многих это путешествие превратилось в своеобразный обряд инициации, а возможность увидеть внешний мир обрела не меньшее значение, чем перспектива заработать денег. Хосе Васкес Ордас направился на Север, потому что его отец сделал это, «и я тоже хотел пережить это приключение». Как и отец, Ордас вернулся домой с деньгами, изменившими его жизнь, и массой историй, которые он будет рассказывать и пересказывать до конца своих дней. После возвращения из Калифорнии в Мексику он сказал: «В тот год это было грандиозное приключение».

Не стоит преуменьшать значимость ужасных сил, которые движут миграцией, – бедности, коррупции, насилия, экологического кризиса. Но, фокусируясь исключительно на физическом и материальном, мы порой упускаем из виду роль, которую играют воображение и приключения в решении людей отправиться в неведомые края. Каждый год миллионы людей по всему миру эмигрируют, и не все они идут на такой шаг под влиянием каких-то тяжелых событий или крайней нужды. Да, многие решились на это, потому что у них не было выбора. Но чтобы стремиться к безопасности или лучшей жизни, требуется умение вообразить, что такая жизнь существует – где-то там, за горизонтом.