Нам трудно представить, что когда-то люди путешествовали только пешком или верхом на лошадях и мулах; океаны оставались почти непреодолимой преградой. Однако вода может не только разделять, но и объединять. По мере совершенствования технологий судостроения в XV и XVI веках путешествия упрощались, становились быстрее, и мир начал сжиматься. Люди отправлялись в плавание по открытым морям; наступила новая эра открытий, эра сближения, эра новых миров.

Эпоха сближения началась в 1405 году, когда в Индийский океан зашел флот из трехсот с лишним огромных «кораблей-сокровищниц». С 1405 по 1433 год Юнлэ, третий император китайской династии Мин, снарядил семь экспедиций до Индии, Аравии и Африки – самые масштабные на тот момент морские путешествия в мировой истории. После столетий правления монгольской династии Юань династия Мин – этнические ханьцы[16] – стремилась вновь утвердить историческое место ханьского Китая на мировой арене, восстановить морские торговые связи, ослабевшие за прошедшие годы, и напомнить правителям Азии, где сосредоточены власть, богатство и культура. Предполагалось, что эти экспедиции продемонстрируют другим народам мощь и развитие Китая, а также обеспечат ему культурное и экономическое сближение с другими странами; для этого сознательно выбрали колоссальный масштаб. Флотилии состояли из сотен кораблей, включая десятки 120-метровых, девятимачтовых, трехпалубных «кораблей-сокровищниц». Эти суда везли в трюмах шелка и фарфор, литературные тексты и учебные материалы, а также всевозможные товары, которые могли заинтересовать народы Индии или Персии. На кораблях находились почти 28 000 моряков, солдат, чиновников, переводчиков, ученых, врачей, травников, инженеров, художников и купцов. Руководил экспедицией адмирал Чжэн Хэ, исповедовавший ислам.

Среди многочисленных советников и переводчиков адмирала был Ма Хуань, китайский мусульманин из уезда Куайцзи, составивший беспристрастные описания трех своих плаваний с Чжэн Хэ[17]. Во время путешествий из Китая во Вьетнам, затем через Индонезию в Шри-Ланку, Индию, Иран, Аравию и Малинди (территория современной Кении) Ма Хуань и его спутники собрали огромное количество сведений, артефактов и живых животных, относящихся к миру, который они именовали «Западным океаном». В каждом порту они засыпали местных жителей вопросами о географии, религии, обычаях, политическом устройстве, товарах и обо всем, что возбуждало их любопытство. Они составляли карты новых территорий, рисовали людей, костюмы и памятники, а также собирали лекарственные растения, произведения искусства, религиозные тексты и экзотических животных – зебр, леопардов, страусов и жирафов, – которые впоследствии произведут фурор в Китае.

Прибыв в город Каликут (современный Кожикоде) на юго-западном побережье Индии – на поколение опередив португальского мореплавателя Васко да Гаму, который первым из европейцев добрался до Азии по морю, – Ма Хуань ощутил, что наконец-то оказался в «великой стране Западного океана», в новом мире, разительно отличающемся от стран Восточной и Юго-Восточной Азии, находившихся под сильным влиянием Китая. Каликут – центр оживленной торговли пряностями – с древних времен служил местом встреч купцов со всего мира; здесь греки и римляне могли торговаться с купцами из Восточной Африки, Аравии, Персии, Индии и Юго-Восточной Азии. Ма Хуаня поражало исключительное разнообразие города. «Отовсюду приходят чужеземные корабли», – восхищался он. Здесь продавали перец, жемчуг и драгоценные камни. Здесь жили индуисты, мусульмане, буддисты, иудеи, зороастрийцы и христиане – со своими ритуалами и традициями. Ма Хуань писал о почитании «слона и быка», о сверкающем медном Будде и об истории «святого человека по имени Му-сьень» [Моисей] и его младшего брата «Са-мо-ли» [самаритянин], которые вместе «основали религиозный культ»; затем между ними произошел раскол, и приверженцы обоих братьев «с тревогой ожидали его [святого человека] возвращения… вплоть до наших дней»[18]. Ма Хуань был открыт для новых знаний, его очаровывало все новое или странное, и в его повествовании нет ни намека на снисходительность или чувство превосходства. Он писал, что жители Каликута «очень честны и заслуживают доверия. Их внешний вид изящен и благороден». Хотя индийская музыка совершенно не походила на привычную ему, он настаивал, что она «достойна того, чтобы ее послушать».

Способность Ма Хуаня с искренним любопытством впитывать все, с чем он сталкивался, проявилась и тогда, когда флот добрался до Джидды на побережье Аравии. Поскольку переводчик был мусульманином и владел арабским языком, его отправили в священные города Мекку и Медину в качестве официального посланника экспедиции. В Мекке он присоединился к толпам паломников, прибывшим из самых дальних уголков мусульманского мира к Каабе, одной из самых значимых мечетей ислама, и позаботился о том, чтобы была сделана точная схема «Небесного зала»[19]. В Медине Ма Хуань отдал дань уважения гробнице Мухаммеда. Он счел, что люди здесь «крепкие и красивые», хотя цвет их кожи показался ему «темно-пурпурным». В то время как европейские путешественники зачастую изображали арабов жестокими и суеверными, Ма Хуань описывал их в более благожелательном тоне. «Нравы этого народа миролюбивы и достойны восхищения, – утверждал он. – Они соблюдают все предписания своей религии, и нарушители закона немногочисленны. Это поистине самая счастливая страна».

Собирая этнографические данные и информацию, Ма Хуань не просто удовлетворял свое любопытство. Его работа должна была поспособствовать расширению влияния Китая в регионе Индийского океана и донести до внешнего мира новый образ государства. После периода политики, направленной против мусульман, династия Мин пыталась переключиться на менее враждебный и более космополитичный подход к международным отношениям. Поэтому в то время, когда Ма Хуань и его коллеги собирали информацию, а китайские торговцы скупали товары, другие участники экспедиции раздавали литературные и образовательные тексты, призванные сформировать положительное отношение к китайской цивилизации и сблизить Китай и остальной мир через общую культуру. Стремясь увековечить послание о связи и доброй воле, экспедиции устанавливали каменные стелы в различных местах их высадки – свидетельства новой политики открытости Китая. Как рассказывал Ма Хуань, в Каликуте Чжэн Хэ приказал установить стелу под большим павильоном, чтобы ее могли увидеть все. На боковой стороне было высечено новое послание Китая миру: «Хотя путь от этой страны [Индии] до Срединного государства [Китая] составляет более тысячи ли, эти народы во многом схожи: они счастливы, благоденствуют и имеют одинаковые обычаи. Мы сделали надпись на этом камне, вечное заявление на десять тысяч лет».

Стела в Каликуте олицетворяет одно из течений новой эпохи сближения, определяемое духом любознательности и искренним желанием наладить связи и обмен. Но существовали и более темные силы, которые также вели к сближению: жажда завоеваний, наживы и господства. Зачастую эти устремления оказывались неразделимы. Алчность и жажда познания могли сосуществовать вместе; открытие и утрата могли идти рука об руку. Действуя совместно, они привели миллионы людей к далеким берегам новых миров и в ходе этого процесса связали части земного шара друг с другом – необратимо и так сильно, как никогда прежде.

После бесчисленных дней в море вид суши принес облегчение. Племена таино были опытными мореходами, привычными к ветру и волнам. Они родились в сердце Карибского моря, их дома стояли на островах посреди его вод, и само море давало этому народу пропитание. В морских плаваниях – чтобы наловить рыбы, поторговать или по дипломатическим делам – не было ничего необычного. Вода находилась в центре вселенной таино и их понимания собственного места в мире. Однако в этом новом путешествии, в тесном трюме скрипучей каравеллы, куда не проникали ни свет, ни воздух, им приходилось тяжело. Каноэ индейцев были открыты солнцу и небу; их плавания измерялись часами или днями. Но небольшие каморки, в которых они теперь сидели вплотную друг к другу неделю за неделей, были «столь тесными, темными и зловонными, что больше походили на усыпальницы или склепы», нежели на места, предназначенные для жилья, – напоминали «адские пещеры», по словам одного путешественника, пережившего подобное плавание позже. Тошнотворная монотонность качки нарушалась лишь шуршанием «полчищ тараканов», царапаньем крыс и звуками рвоты страдавших морской болезнью путешественников, спрессованных в слишком тесном пространстве.

Разум мутился. Облегчения не было. «Все становится только хуже, – писал современник об этом трансатлантическом переходе, – качка на судне все сильнее, а еда», – и без того непривычная для путешественников, – «с каждым днем все скуднее и отвратительнее». Море всегда играло центральную роль в жизни и культуре таино, однако никто не способен постичь безбрежность океана, не испытав ее на себе. К тому времени, когда индейцы увидели землю, зловонная сырость переполненного трюма уступила место непривычному для них пронизывающему холоду. Они и впрямь оказались далеко от дома.

С немалой тревогой таино сошли на незнакомый берег. И все же им повезло по сравнению с несколькими путешественниками, которые серьезно заболели и не смогли выбраться из гроба-корабля. Таино, ступившие на сушу, знали, что они – первые представители своего народа, оказавшиеся на земле нового мира под названием Испания, и, более того, первые люди из Западного полушария, пересекшие безграничное море. Здесь они были чужаками. Они не говорили по-испански, но им удавалось общаться знаками и жестами – универсальным человеческим языком. Их единственным проводником был касик (вождь) чужеземного флота, появившегося у их островов год назад, – мужчина, называвший себя Колумбом. За ним уже закрепилась репутация безжалостного и вероломного человека. Его жажда золота и стремление захватывать мужчин, женщин и детей, чтобы использовать их в качестве переводчиков и посредников, показывали, что доверять ему было нельзя. Но здесь, в этом новом мире, у индейцев не было иного выбора, кроме как следовать за ним.

Часть путешественников попала в Испанию против своей воли. Колумб захватил пятерых мужчин из племени лукаянов на Багамских островах, где в октябре 1492 года его корабли впервые бросили якорь. Эти туземцы отважились выйти в море на каноэ, чтобы рассмотреть странные суда пришельцев, и попали в плен. Из расположенного неподалеку дома европейцы увели еще одну группу местных жителей, состоявшую в основном из женщин и детей. Из еще двадцати таино, захваченных на Кубе, насильно сделали переводчиков. У них отняли возможность решать – остаться или уехать, и то же произойдет со многими другими индейцами в последующие годы. Из тех, кто начал это путешествие, не все сумели выжить и добраться до новых земель.

Группа туземцев из Мариена, вождества на крупном острове, который испанцы назвали Эспаньолой, отличалась от пленников с Багам или Кубы. В нее входили два родственника касика общины, могущественного Гуаканагари́. По словам Колумба, родственники касика были «важными индейцами». Они отправились в качестве послов Гуаканагари к королю и королеве Испании, покровителям Колумба. Гуаканагари был неглуп. Его потрясло внезапное появление в его общине странных людей из-за моря, однако касик быстро увязал их существование со своим пониманием роли и места своего народа в Карибском бассейне. Он осознал, что присутствие чужаков все изменит и что племенам таино нужна дополнительная информация, чтобы понимать, с кем они имеют дело.

Космология таино не предполагала существования за морем другого континента, однако в ней были сюжеты, которые помогли индейцам согласовать появление испанцев со своими представлениями о вселенной. Они верили, что богиня-мать Атабей родила двух детей, Юкаху и Гуакара. Юкаху – дух-творец (земи), населивший землю растениями, животными и первыми людьми. Гуакар, завидуя превосходству брата, женился на Гуабансекс, земи хаоса и бурь, и, объединившись, они превратились в источник всего зла и всех разрушений в мире. Именно Гуабансекс насылала ураганы на острова и натравливала на таино врагов – племена карибов. В связи с этим прибытие испанцев можно было рассматривать с двух точек зрения: либо их послал Юкаху, чтобы помочь таино против их врагов-карибов, либо их направляли Гуакар и Гуабансекс, сеявшие разрушение. Гуаканагари, по-видимому, надеялся, что испанцев послал Юкаху, и относился к ним как к друзьям. Не было смысла игнорировать появление Колумба и его людей или надеяться, что они просто исчезнут. К тому же Гуаканагари и его соплеменники-таино тоже испытывали любопытство. Они надеялись узнать больше об обычаях испанцев, их намерениях и землях, откуда те прибыли. Сосуществование было невозможно без взаимопонимания.

Гуаканагари подарил Колумбу изящный пояс и сделанную из раковин маску гуаиса – «лицо живого», могущественный символ власти; он даже разрешил построить на своих землях небольшое поселение для людей, которые останутся на острове, когда чужаки вернутся в Испанию. Ла-Навидад, как назвали его испанцы, стало первым европейским поселением в Америке[20]. Оно не просуществовало и года – равно как и дружественные отношения между испанцами и таино с острова Эспаньола. В рамках состоявшегося дипломатического обмена родственники Гуаканагари сами вызвались отправиться с миссией к королю и королеве Испании. «По собственной воле [они] пожелали поехать в Испанию», – отметил позже один историк на Эспаньоле, хотя остается неясным, двигало ими чувство долга перед касиком и народом или простое любопытство.

Итак, весной 1493 года послы Гуаканагари стояли в холодном испанском городе Палос-де-ла-Фронтера и пытались постичь новый мир вокруг себя: кричащая одежда, стесняющая движения, огромные вьючные животные, угрюмые здания из кирпича и камня, толпы зевак, которые отвечали на их ошарашенные взгляды смесью тревоги и удивления. Подобно Сауме, они путешествовали не только как дипломаты, но и как наблюдатели, от которых ожидали рассказа об увиденном.

От Палос-де-ла-Фронтеры до Севильи, до самого королевского двора в Барселоне чудеса не прекращались. Путешественники-таино взгромоздились на мулов – ошеломляющий опыт сам по себе – и отправились в путь по ландшафту, который казался почти таким же бесконечным, как и море. Однако земля выглядела столь же разнообразной, сколь неизменным казался океан. Все было новым и непривычным. Природа здесь, казалось, боролась за выживание. Голые низкорослые деревья резко контрастировали с пышной растительностью Карибского бассейна. Путешественники пересекали обширные сухие равнины и широкие реки, огибали зубчатые горные пики. И повсюду они видели результаты человеческой деятельности: засеянные поля, деревню за деревней и город за городом, и бесконечное движение по дороге. После великолепия Севильи Барселона уже не так потрясла индейцев, однако им было трудно привыкнуть к огромному количеству людей, к их постоянным взглядам или к узости бесчисленных улиц.

Стоял апрель, и зимний холод уступал место первому весеннему теплу, когда послов Гуаканагари представили королю Фердинанду Арагонскому и королеве Изабелле Кастильской. Колумб хотел заворожить монархов богатствами экзотических «Индий» – зеленым попугаем, золотыми украшениями, блестящим жемчугом и другими дарами, «невиданными и неслыханными ранее в Испании», включая пояс и маску гуаиса от Гуаканагари. Закончив с подношениями, Колумб подвел путешественников-таино к королю и королеве.

Для Колумба жители «Индий» были источником богатств – такие же материальные ценности, как золото и жемчуг. Он привез их в Барселону и как диковинку, и как доказательство наличия нового источника рабочей силы. Он надеялся, что это поможет привлечь деньги монархов для дальнейших экспедиций и что туземцы после порабощения обеспечат ему состояние. В письмах королю и королеве Колумб изображал их простыми покладистыми дикарями, которых можно быстро завоевать и обратить в католичество, он видел в них легкий источник рабов. Но у таино имелись свои причины приехать в Испанию. Они представляли своего касика и свой народ и считали себя равноправной стороной в будущих переговорах. И, конечно, ими двигало любопытство.

Когда послов таино представили королю и королеве, монархи пали на колени, проливая благочестивые слезы при мысли о возможности спасти столько новых душ. Пока они плакали, запел хор. Индейцы были знакомы с ритуальными плачами, поэтому их не слишком удивило поведение заморских касиков. В качестве жеста доброй воли они попросили крестить их. Это казалось легким способом снискать расположение испанцев. Фердинанд, Изабелла и их сын Хуан стали крестными родителями гостей и дали им новые христианские имена, подобающие их статусу элиты таино: Фернандо де Арагон и Хуан де Кастильо.

Хуан остался в Испании в качестве придворного. Он умер через несколько лет, находясь за тысячи километров от дома. Фернандо вернулся на Карибы со второй экспедицией Колумба. Он увидел, что встреча с Испанией уже изменила его родину. Мор напал на эти земли. «Болезнь гнойников», как вспоминал один из выживших после вспышки эпидемии, которая случилась на материке, лежавшем западнее, «принесла великое опустошение; очень многие скончались от нее… а многие просто умерли от голода; царил голод, и никто больше не заботился о других». Общество таино, казалось, распадалось. Поселение Ла-Навидад – символ великодушного приема, оказанного таино пришельцам, – было стерто с лица земли в ходе непрекращающейся войны с испанцами. Первые похищения людей оказались лишь прелюдией к более масштабному захвату местного населения в плен. Порабощение индейцев стало обычным делом: тысячи людей вывезли в Европу для продажи. Еще тысячи отправили работать на испанские плантации и в шахты в Карибском бассейне и Южной Америке. Сопротивлявшихся насиловали, убивали или отправляли за море, где они трудились на шахтах и плантациях по всей Америке или становились прислугой в домах европейской знати. Между коренными жителями и колонизаторами бушевали войны. В столкновении взглядов на будущее двух миров, недавно установивших связь, верх взяло видение Колумба, а не Гуаканагари. Как теперь представлялось таино, испанцы все-таки оказались посланниками Гуакара и Гуабансекс.

В последующие годы еще тысячи таино отправятся в новый мир через океан. Причем мало кто из них сделает это добровольно. В 1495 году в Европу для продажи в рабство отослали пятьсот человек, оказавших сопротивление испанцам. Позднее Колумб отправил еще около шести тысяч человек, которых захватил лично. После «открытия» Американского континента в 1498 году в Европу повезли не только таино, но и тысячи порабощенных карибов, вайю и варрау с острова Тринидад и территорий современных Венесуэлы и Колумбии. Разрушив в 1521 году блистательную столицу ацтеков Теночтитлан, испанский конкистадор Эрнан Кортес вернулся в 1528 году в Испанию с большим количеством побежденных знатных науа; он представил их королю и королеве в качестве военных трофеев, среди них были трое сыновей убитого ацтекского императора Монтесумы и одного из вождей Тласкалы – города-государства, соперничавшего с ацтеками и поспособствовавшего падению их империи. Однако некоторые индейцы плыли в Европу по собственной воле. Первыми жителями Мексики, решившимися на такое путешествие, были тотонаки – союзники Кортеса в борьбе с империей ацтеков, прибывшие в Севилью в 1519 году, чтобы укрепить свой союз с Испанией.

Голоса этих коренных исследователей практически стерты из рассказов о Колумбовом обмене и истории исследований. Однако отзвуки их путешествий сохранились. «Вот поднимается ветер, воет и стонет» – так начинается сборник «Мексиканские песни» (Cantares Mexicanos), в котором запечатлена народная память о многих коренных жителях Америки, отправившихся в новый мир через океан. «Вот бушует океан, и корабль со скрипом прокладывает свой путь. …Мы взираем на громадные волны».

В марте 1581 года город Киото – древняя столица японских императоров – был охвачен всеобщим волнением. Больше тысячи человек окружили храм Нанбан-дзи, резиденцию иезуитов-миссионеров, появившихся в Японии в 1549 году – всего через шесть лет после прибытия в страну первых европейцев. Толпа бурлила, и казалось, что здание вот-вот рухнет. Уже поступали сообщения о раненых и даже погибших у ворот: людей затоптали, когда жители города пытались поближе рассмотреть чужаков внутри храма. Известия о беспорядках встревожили Оду Нобунагу – главу рода Ода, даймё[21] и самого могущественного военачальника в раздробленной стране. Японию на протяжении столетия раздирали бесконечные гражданские войны, в которых за власть сражались местные военачальники и феодалы-даймё. К 1581 году Нобунага уже объединил большую часть Японии, однако борьба за власть еще не утихла, и гражданская война по-прежнему маячила на горизонте. В такое время беспорядки у Нанбан-дзи представляли реальную угрозу хрупкой стабильности Киото.

Но когда Нобунага узнал о причине волнений, тревога уступила место любопытству. Ему сообщили, что толпа собралась из-за трех человек, недавно прибывших с острова Кюсю. Два иезуита – итальянский визитатор[22] миссий в Индиях Алессандро Валиньяно и португальский священник и переводчик Луиш Фройш – все еще были в диковинку для японцев из-за бород и черных одеяний, но многим горожанам уже случалось встречать этих европейцев. Жители Киото пришли посмотреть на третьего человека, невиданного ранее, – первого африканца в истории Японии.

Этот молодой чужеземец, появление которого в 1581 году в Киото вызвало такой фурор, вероятно, познакомился с Валиньяно в Мозамбике несколькими годами ранее. Португальцы уже начали колонизировать этот участок побережья Восточной Африки, и Валиньяно побывал там в ходе инспекционной поездки по иезуитским миссиям в Африке, Индии и Японии. В августе 1579 года они вдвоем прибыли в Японию, где встретились с Фройшем, ведущим европейским знатоком японского языка. Причины путешествия африканца через Азию в Японию остаются неизвестными. Он мог быть рабом, которого Валиньяно купил в Мозамбике; возможно, его подарили иезуиту, а может быть, наняли в качестве слуги или помощника. Первые два года его пребывания в Японии также окутаны тайной. Должно быть, он жил с Валиньяно и Фройшем в Нагасаки на острове Кюсю: через этот город в Японию попадали европейские торговцы и сами иезуиты. Однако в исторических хрониках африканец упомянут только в тот момент, когда трое иноземцев появились в Киото в 1581 году.

После первой высадки португальцев в 1543 году в японском искусстве появился жанр намбан – изображение европейцев, в частности сюжет с прибытием европейских купцов и миссионеров. В таких сценах часто фигурируют и африканцы.

(Метрополитен-музей, Нью-Йорк; коллекция Мэри Григгз Бёрк, дар фонда Мэри и Джексона Бёрк, 2015)

Валиньяно и Фройш отправились в столицу в надежде получить разрешение Нобунаги на продолжение своей проповеднической деятельности. Если они рассчитывали привлечь внимание даймё, то решение взять с собой африканца оказалось идеальным. Тем не менее иезуитов, похоже, потрясла толпа, окружившая их с момента, как они появились в городе. Мужчина ростом 6 футов 2 дюйма[23] возвышался и над европейцами, и над местными жителями. Такой рост в сочетании с цветом кожи выдавал в нем чужеземца и вызывал восхищенное любопытство горожан. Постоянное внимание и навязчивый интерес к его телу, без сомнения, тяготили африканца, но избежать этого было невозможно. Зеваки следовали за иностранцами до Нанбан-дзи, в котором те укрылись, однако убежище оказалось ненадежным: стены дрожали, потолок скрипел, одержимость толпы нарастала – жажда увидеть черного человека была настолько сильна, что японцы выломали дверь и ворвались в Нанбан-дзи, устроив потасовку. Иноземцев спасло лишь своевременное прибытие солдат Нобунаги, которые прогнали из храма зевак и передали гостям сообщение от даймё. Нобунага хотел лично увидеть человека, который вызвал такой переполох в его городе.

Когда трое мужчин предстали перед полководцем, иезуиты отошли на второй план. Оота Гюити, управляющий Нобунаги, подробно писал о «черном бодзу [монахе] из христианской страны», упомянув католических священников лишь мельком: «С ним пришли падре». Нобунага остолбенел. Решив, что цвет кожи африканца ненастоящий – он, должно быть, покрасил ее чернилами, – даймё попросил его раздеться до пояса и потереть кожу, чтобы доказать, что краски нет. Когда сомнения рассеялись, Нобунага позвал своих детей и племянника, чтобы они тоже увидели необычного гостя. Однако интерес полководца не ограничился простым любопытством. Он подарил африканцу меч, назначил ему жалованье, выделил дом, дал японское имя Ясукэ (возможно, перевод имени Исаак или отсылка к его происхождению из народа яо в Восточной Африке) и сделал его своим слугой-оруженосцем. Такие награды и должности – не просто следствие желания Нобунаги держать при дворе диковинку. Похоже, он был искренне заинтересован в Ясукэ как в человеке, который может поведать важные вещи о внешнем мире. Ясукэ немного говорил по-японски, и они нередко беседовали с даймё, для которого эти разговоры служили неиссякаемым источником знаний и выгодно отличались от бесед с миссионерами.

На первый взгляд, удивительно, что Ясукэ понравился правителю, который был известен среди японской знати своей резкостью и презрением к окружающим, однако это лишь предвосхитило масштабное увлечение японцев такой экзотикой. Через десять лет, когда вместе с португальцами в Японии побывают уже десятки африканцев, иезуит Жорже Алвареш отметит, что японцам «нравится смотреть на чернокожих, особенно африканцев, и они готовы пройти 15 лиг, чтобы просто увидеть их и провести с ними три или четыре дня». Африканцы появляются на многих картинах и расписных ширмах того периода, и даже на внутренней стороне крышки одной судзури-бако – шкатулки для письменных принадлежностей. Иногда их изображали в виде слуг, несущих зонтики над европейцами. На других рисунках они предстают в нарядной одежде и с мечами – символами статуса и власти, ценившимися в японской культуре выше всех прочих предметов и украшений, – как было с мечом, который Нобунага подарил Ясукэ в знак благосклонности и уважения.

В течение следующего года Ясукэ часто сопровождал Нобунагу во время объездов его владений. Когда в июне 1582 года на правителя напала армия мятежного вассала Акэти Мицухидэ, Ясукэ яростно сражался, но небольшой отряд даймё потерпел поражение. Нобунага покончил с собой, а Ясукэ присоединился к войску старшего сына и наследника Нобунаги. Когда оно тоже было разбито, Ясукэ попал в плен, но Мицухидэ сказал, что его не следует убивать, поскольку Ясукэ не японец. Африканца передали иезуитам в Нанбан-дзи.

После 1582 года Ясукэ исчезает со страниц исторических документов. Однако есть намеки на то, что он остался в Японии. В сражении при Окитанаватэ в 1584 году какой-то чернокожий воин управлялся с пушкой вместе с индийским канониром из Малабара на военном корабле Аримы Харунобу – самурая, крещенного Алессандро Валиньяно; Ясукэ вполне мог присоединиться к его войскам после смерти Нобунаги. Именно Арима вместе с двумя другими даймё, принявшими христианство, отправил первое японское посольство в Европу – посольство Тенсё; эта миссия продлилась с 1582 по 1590 год. Эпоха сближения, которая привела африканского путешественника в Японию, также позволила японскому посольству доехать до Лиссабона, Мадрида и Рима. Всего через несколько лет Япония закроется для чужеземцев, но африканский путешественник, которого японцы называли Ясукэ, успел оставить свой след в этой стране.

К моменту, когда в 1584 году в Лиссабон прибыло посольство Тенсё, около двух миллионов коренных американцев уже открыли для себя Европу. Многие индейцы не понаслышке знали о Старом Свете, и, когда настороженные пилигримы Плимутской колонии в холодный мартовский день 1621 года впервые формально вступили в контакт с одним из местных жителей, они услышали слова «Добро пожаловать, англичане!», а затем просьбу дать ему пива. Несколько дней спустя этот сахем (верховный вождь) племени абенаков, которого пилигримы знали под именем Самосет, вернулся в новообразовавшееся поселение. Его сопровождал индеец из племени патуксетов по имени Тисквантум, который говорил по-английски еще свободнее. Со временем пилигримы узнали, что Тисквантум (они называли его упрощенным именем Скванто) был одним из двадцати патуксетов и семи наусетов, захваченных в плен в Массачусетском заливе в 1614 году работорговцем Томасом Хантом, участником экспедиции Джона Смита; Хант собирался продать пленников вместе с уловом трески в испанской Малаге. Но Тисквантума выкупили испанские монахи, выступавшие против порабощения индейцев, после чего он добрался до Англии, где жил у купца Джона Слейни в Корнхилле (в Лондоне).

Во время своего пребывания в Лондоне Тисквантум вполне мог повстречать еще одну североамериканскую путешественницу – Матоаку, дочь вождя племени поухатанов, которая вошла в историю как Покахонтас. Матоаку захватили в плен английские поселенцы колонии Джеймстаун (Виргиния) во время Первой англо-поухатанской войны, и это событие остановило конфликт. В июне 1616 года она приехала в город Плимут на южном побережье Англии вместе со своим английским мужем Джоном Рольфом и одиннадцатью другими посланцами-поухатанами, а затем отправилась в Лондон в карете. Конечно, Лондон и до нее видел на своих улицах людей из Северной Америки (еще в 1584 году после экспедиции на остров Роанок, на котором была создана одноименная колония, в Англию прибыли вожди племени кроатоан Мантео и Ванчезе), но романтическая история Матоаки и ее статус «принцессы» произвели фурор. Она встретилась с королем Яковом I во дворце Уайтхолл (впрочем, монарх оказался настолько невзрачным, что позже ей объясняли, что это и был король), посетила епископа Лондонского и побывала на маскараде, организованном знаменитым драматургом Беном Джонсоном. Прожив несколько месяцев в семейных домах Рольфа в Брентфорде (под Лондоном) и в Хичеме (Норфолк), в 1617 году Матоака с мужем решили вернуться в Виргинию и отправились вниз по Темзе. Однако индианка не добралась даже до моря. Тяжело заболевшую Покахонтас сняли с корабля в Грейвзенде (графство Кент), где она умерла в возрасте примерно 21 года. Ее похоронили в церкви Святого Георгия в Грейвзенде, однако точное местонахождение ее могилы неизвестно.

В двадцати пяти милях вверх по Темзе от Грейвзенда, на кладбище церкви Святого Иоанна в провинциальном городке Элтем южнее Вулиджа находится пустая могила еще одного молодого исследователя, который так и не вернулся домой. Все, что осталось после него, – это обветшалое надгробие с надписью: «Памяти Йеммерраванне, уроженца Нового Южного Уэльса, скончавшегося 18 мая 1794 года на 19-м году жизни». Йеммерраванне и его учитель Вуллараварре Беннелонг – представители народа эора, которые прибыли в Англию в 1793 году и стали первыми коренными австралийцами, открывшими для себя Европу.

Йеммерраванне было всего шестнадцать лет, когда Беннелонг, главный посредник в общении между британцами и эора, познакомил его с британскими поселенцами Порт-Джексона. В 1788 году англичане отправили свой так называемый Первый флот с заключенными, чтобы основать британскую колонию-поселение в месте неподалеку от современного Сиднея. Британцы захватили несколько мужчин и женщин племени эора, чтобы использовать их в качестве переводчиков, информаторов и посредников. Одним из них оказался Беннелонг. В отличие от многих других пленников, ему в конце концов удалось сбежать и впоследствии выстроить более честные рабочие отношения с колонистами. Хотя многие эора избегали британцев (особенно после того, как осознали, что те принесли с собой насилие, похищения людей и болезни), пример Беннелонга продемонстрировал Йеммерраванне преимущества знаний о чужеземных захватчиках. За время работы на англичан Беннелонг изучил их обычаи и язык и использовал свои познания об их технологиях и культуре, чтобы повысить свой статус среди эора. Однажды Беннелонг вместе с британскими офицерами поднял тост за короля Англии под настороженные взгляды соплеменников, а в другой раз с нарочитым спокойствием, рассчитанным на то, чтобы произвести впечатление на эора, позволил побрить себя. Умение Беннелонга ориентироваться в странных обычаях другого мира делало его образцом для подражания в глазах такого впечатлительного молодого человека, каким был Йеммерраванне. Когда Беннелонг решил присоединиться к губернатору Артуру Филлипу, возвращавшемуся в Англию в 1792 году, Йеммерраванне отправился с ним.

И действительно, нет никаких свидетельств, что Беннелонга и Йеммерраванне заставили плыть в Англию: эти двое, похоже, присоединились к путешествию по собственной воле. Начиная с 1788 года они много слышали о Британии и захотели увидеть далекую землю собственными глазами, несмотря на «всеобщее горе… и скорбные стенания» своего народа при их отъезде. Маршрут плавания пролегал от Порт-Джексона через Индийский океан до мыса Доброй Надежды, затем через Южную Атлантику до Рио-де-Жанейро и на север до Фалмута, где они высадились в погожий майский день 1793 года.

В Лондоне Беннелонгу и Йеммерраванне предоставили жилье в фешенебельном Вест-Энде и дорогую европейскую одежду из шерсти и шелка. Они осмотрели самые известные достопримечательности города: Тауэр, собор Святого Павла, ходили на спектакли в Ковент-Гарден и Садлерс-Уэллс, посетили судебный процесс над бывшим генерал-губернатором Британской Индии Уорреном Гастингсом в Вестминстер-холле. Их даже отвели в музей Джеймса Паркинсона, где они увидели предметы, привезенные тихоокеанскими экспедициями капитана Кука, который общался с эора двадцатью тремя годами ранее. О том, какое впечатление произвели на коренных австралийцев головы двух полинезийцев, выставленные в музее, история умалчивает.

Аборигенам нравились новые виды и звуки Лондона, но они так и не смогли привыкнуть к отвратительной английской погоде. Они постоянно мерзли, и, когда лето сменилось осенней прохладой, Йеммерраванне заболел. Австралийцы перебрались в деревню Элтем к югу от Лондона, чтобы спастись от нездорового воздуха города. Йеммерраванне лечили всеми средствами, какие могла предложить британская медицина, – кровопускание, рвотное, знаменитые пилюли доктора Фозергилла, – но его состояние лишь ухудшалось. Он умер в мае 1794 года и был похоронен по чужому обряду в холодной чужой земле.

После смерти Йеммерраванне Беннелонг затосковал по дому и впал в уныние. Он регулярно приходил на могилу соплеменника, оплакивал друга и совершал погребальные обряды, которые в Англии знал только он, но все его мысли были обращены к дому. Вернувшись в Австралию в сентябре 1795 года, Беннелонг поспешил избавиться и от одежды, и от манер британцев. Он повидал достаточно. По словам одного британского обозревателя, он «отказался от всех украшений и новшеств, которыми обзавелся в своих путешествиях, и вернулся к прежним… дикарским привычкам как будто с возросшим удовольствием. Он выбросил одежду как обременительное ограничение свободы движений и снова стал таким же жителем Новой Голландии[24], словно никогда не покидал своих родных пустошей».

Тем не менее, отвергнув европейские обычаи, Беннелонг поддерживал связи с британскими поселенцами. Он легко лавировал между двумя мирами, используя свои знания об эора и их родной земле, чтобы снискать расположение англичан, и применяя свои знания об англичанах, чтобы стать вождем племени примерно из сотни человек, живущих на реке Парраматта.

В отличие от Беннелонга и Йеммерраванне, у большинства коренных исследователей выбора не было; они путешествовали против своей воли, становясь слугами или рабами. Некоторые приезжали в качестве представителей своих народов, артистов, моряков или живых диковинок. Нельзя игнорировать насилие и эксплуатацию, посредством которых они часто оказывались на чужих берегах. Однако эти путешественники сохраняли любопытство и способность удивляться даже в неволе. На многих из них, куда бы они ни шли, глазели с изумлением, относились к ним не как к обычным людям, а как к какой-то экзотике. Но они просто смотрели в ответ, с интересом и проницательностью взирая на незнакомые цивилизации. Они собирали сведения о новых землях и рассказывали о совершенных открытиях своим народам. Они тоже были исследователями, наносившими новые миры на карту. Они становились знатоками чужих народов и обращали эти знания себе на пользу. Эпоха сближения принадлежит им в такой же мере, что и Колумбу с Куком.