Каждое путешествие начинается в воображении. От первого Homo sapiens, покинувшего Великую рифтовую долину, до человека, ступившего на поверхность Луны, – любое исследование сначала зарождалось в виде замысла и лишь затем претворялось в жизнь. Человек начал исследовать мир в доисторические времена, примерно 300 000 лет назад, когда первые люди покинули свои дома в Восточной Африке и отправились в путь – сначала по Африке, а затем и по Евразии. В течение следующих трехсот тысячелетий человечество расселилось по самым разным уголкам земного шара. Древнейшие свидетельства об исследованиях, дошедшие до нас со времен античного мира, хранят обрывочные воспоминания об этой первой эпохе великих открытий: сначала на протяжении поколений их передавали из уст в уста у костра в виде мифов и эпосов, и только потом они были записаны. Мифы о переселениях и исследованиях – о том, что люди пришли из какого-то другого места, что наши братья и сестры перемещались разными путями, что кого-то изгнали и он начал новую жизнь в ином краю, или что община приняла какого-нибудь странника из далеких земель – помогали сделать географические различия между группами людей менее значимыми и пробуждали их интерес к внешнему миру. Таким образом, воображение способствовало расселению людей в первые тысячелетия нашей истории, но оно же постоянно подталкивало их и к новым объединениям. Нити человеческой паутины растягивались до предела, однако связи между отдаленными популяциями, пусть и слабые, сохранялись.

Так начинается «Эпос о Гильгамеше», древнейшее письменное произведение, самые ранние фрагменты которого датируются 2100 годом до нашей эры. Таким образом, письменная история человеческой цивилизации начинается с рассказа об исследователе, герое – царе шумерского города Урук.

Легендарная история происхождения народа хопи, проживающего на юго-западе США, также связана с исследованиями и потопом. После того, как Третий мир исчез под водой, предки хопи под предводительством Женщины-Паучихи двигались через океан на восток, пока не достигли гористых берегов нынешнего Четвертого мира. Но их долгое путешествие только начиналось. На протяжении поколений они странствовали по обширной и негостеприимной земле, по пути распадаясь на более мелкие группы и кланы. Они достигли всех четырех концов света, но нигде не нашли пристанища. Далеко на севере они обнаружили страну льда и снега, но этот «черный ход», ведущий из Четвертого мира, оказался закрыт. Только добравшись до северо-востока Аризоны, они обрели свой истинный дом.

Подобно многим древнейшим текстам, дошедшим до нас из древности, «Эпос о Гильгамеше» повествует о путешествиях по неизведанным землям

(Метрополитен-музей, Нью-Йорк; Фонд Роджерса, 1959)

Похожие предания о происхождении своего народа рассказывают и живущие восточнее индейцы чокто. Земля их предков, расположенная далеко на западе, иссохла и умерла; это вынудило двух братьев по имени Чата и Чикса повести людей на восток, забрав с собой кости предков. Каждую ночь они разбивали лагерь и втыкали в землю волшебный посох. Каждое утро он наклонялся в ту сторону, куда им следовало идти дальше. Однажды, спустя столетия беспрестанных скитаний, они увидели, что посох стоит прямо, указывая на то, что это и есть то самое место, где можно упокоить останки предков и основать новую цивилизацию.

Предания о происхождении ацтеков повествуют о долгом путешествии через пустыни Мексики из Ацтлана – мифической родины народа науа, расположенной где-то на севере. Собственно, слово «ацтека», от которого пошло название ацтеков, означает «люди из Ацтлана». На противоположной стороне Атлантики другой народ также пересек пустыню, чтобы достичь земли обетованной и начать все заново. Одна из книг Торы – Исход – рассказывает об освобождении евреев из рабства в Египте, о долгих годах изнурительных скитаний по пустыне и, наконец, об их появлении в Ханаане. На Рапа-Нуи (так местные жители называют остров Пасхи, один из самых удаленных форпостов человечества) устные предания повествуют о легендарном первом поселенце острова Хоту Матуа, который уплыл со своей мифической родной земли Хива («далекий остров») в поисках нового острова, явившегося ему во сне.

Подобные персонажи и саги встречаются в самых разных культурах. «Одиссея» Гомера – один из важнейших памятников западной литературной традиции – затрагивает похожие темы, следуя за главным героем в его десятилетнем путешествии на родину после падения Трои через диковинные островные миры, населенные лотофагами, людоедами и циклопами. Поэма начинается так:

Легендарные личности древности часто были исследователями, и с этим связаны их самые известные деяния.

Согласно «Махавамсе», шри-ланкийской поэме, написанной в V веке и основанной на более ранних хрониках буддийских монахов из монастыря Анурадхапура Маха Вихарая, сингальцы, которые сейчас составляют основную часть населения острова, впервые высадились на Шри-Ланке около 500 года до нашей эры. Они сопровождали легендарного принца Виджаю, предки которого происходили из Бенгалии в Индии. Виджая был правителем процветающего индийского царства, но враги изгнали его. В поисках убежища он и семьсот его последователей отправились на юг через Индостан, пересекли Полкский пролив и добрались до Шри-Ланки, следуя по стопам самого Будды, который, как записано в «Махавамсе», незадолго до этого побывал на Шри-Ланке, чтобы подготовить почву для визита принца, изгнав якшей (демонов), населявших остров.

Даже много веков спустя, когда города разрастались и превращались в державы, люди, размышляя о своем происхождении, также мыслили категориями исследования. Римский поэт Вергилий, живший в I веке до нашей эры, описывал основание Рима, обращаясь к путешествию Энея, легендарного сына троянского царевича и богини Венеры; он пережил падение родной Трои, годами странствовал, а затем прибыл на территорию современной Италии и основал город, которому было суждено стать Римом. Некоторые ранние труды по британской истории, среди которых и авторитетная «История королей Британии» Гальфрида Монмутского, возводят генеалогию британцев к внуку Энея Бруту, который отправился на далекий Альбион, победил населявших остров гигантов и заселил его своим потомством. В других версиях этой легенды Брут также является потомком одного из сыновей Ноя, что объединяет классические повествования о цивилизации с авраамической традицией расселения человечества после странствия по затопленному водой миру.

Во всех этих преданиях мы можем уловить слабый отголосок еще более древнего путешествия – того долгого странствия, которое вывело наших предков из Рифтовой долины в Восточной Африке и рассеяло их по всей поверхности земного шара. Сама история человечества начинается с путешествия, и самые первые истории, которые люди рассказывали о своем прошлом, – это истории об исследованиях. Легенда хопи о «черном ходе» на ледяном севере, возможно, отражает воспоминания о Берингии – сухопутном мосте, по которому их предки пришли из Азии в Америку тысячи лет назад. Рапануйский миф о Хоту Матуа хранит память об исторической миграции полинезийцев на далекие острова южной части Тихого океана.

Мифы об исследователях и исследованиях сохраняли свое значение и в период более точного документирования истории. Манса Муса, правитель сказочно богатой империи Мали в Западной Африке, объяснял истоки своего правления легендой об исследовательской экспедиции. Арабский историк Шихабуддин аль-Умари писал, что в 1324 году Муса отправился в Мекку для совершения хаджа (паломничества, возможно, вдохновленного выдающейся историей исследований его народа) и рассказал в Каире какому-то египетскому чиновнику, что взошел на трон после того, как его предшественник организовал экспедицию к Атлантическому океану, чтобы выяснить, есть ли у него противоположный берег, как у великой реки Нигер:

Правитель, который был до меня, не верил, что невозможно достичь края океана, окружающего землю… и хотел достичь этого (предела). …Он приказал снарядить для себя и своих людей две тысячи судов и еще тысячу для воды и пищи… [и] отправился со своими людьми в плавание по океану и не вернулся.

В разных цивилизациях легенды о происхождении и героях передаются через рассказы о путешествиях и открытиях. Исследования и повествование неразрывно связаны.

Первые в истории исследователи остаются фигурами, окутанными тайной: они занимают промежуточное положение между легендарными героями вроде Гильгамеша и реальными людьми, жизнь которых хорошо задокументирована, – обычными купцами, послами и паломниками, записывавшими в Средние века истории своих путешествий. Все, что дошло до нас об их путешествиях, – туманные упоминания в трудах более поздних авторов, байки из вторых и третьих уст, в которых крупицы правды переплетаются с мифологическим и фантастическим. Считается, что в V веке до нашей эры карфагенский мореплаватель по имени Ганнон отплыл из Ливии с флотом из 60 кораблей, прошел через Гибралтарский пролив, направился на юг вдоль атлантического побережья Африки и достиг земли вулканов и горилл. Он составил описание своего плавания на пуническом языке, но все, что от него осталось, – фрагментарный перевод на греческий. Ученым остается лишь гадать, насколько далеко он зашел: до Камеруна или только до Марокко. Позднее римские писатели упоминали другого карфагенянина, жившего в VI или V веке до нашей эры, по имени Гимилькон, который совершил плавание в Северную Европу и повстречал на своем пути морских чудовищ и нечто похожее на водоросли Саргассова моря далеко в Атлантике. Путешествие Гимилькона остается неподтвержденным, однако рассказ о нем содержит подлинные сведения о центральной части Атлантики.

Столетие спустя исследователь из греческой колонии Массалия по имени Пифей обогнул Британские острова и зашел в Балтийское море. Это первый автор, который упоминает Шотландию, рассказывает об арктических льдах и описывает впечатления о полярном дне. Однако, как и в случае с Ганноном и Гимильконом, текст Пифея сохранился лишь в виде отрывков и пересказов более поздних авторов. То же самое относится и к китайскому дипломату Чжан Цяню, которого император У-ди из династии Хань отправил в Центральную Азию в 138 году до нашей эры. Его путешествие положило начало новой эре взаимоотношений между странами Азии, дав толчок первому расцвету знаменитой сухопутной торговой сети, которая связала Китай с Индией, Ближним Востоком и Средиземноморьем и позже получила название Шелкового пути. Достоверность его странствий не вызывает сомнений, однако личность и сочинения дипломата остаются загадкой. Единственный источник, повествующий о поездке Чжан Цяня, – «Исторические записки» («Ши цзи»), составленные его современником Сыма Цянем.

Один из первых исследователей, чей рассказ от первого лица о собственном путешествии дошел до нас, – буддийский монах Фасянь. В 399 году, когда ему было около 60 лет, он вместе с девятью монахами покинул монастырь в Чанъане (современный Сиань) в центральном Китае и отправился в паломничество в Индию, надеясь найти буддийские тексты, недоступные в Китае. Это было изнурительное пешее путешествие через пустыню Гоби, на просторах которой монахи видели только «реку песка» и «сухие кости мертвых», и через высокие перевалы Гималаев «среди холмов и холода», где не было никакой растительности, а драконы «изрыгали ядовитые ветры» – настолько едкие, что Фасянь не мог говорить. Монахи переправились через широкий Инд и попали в Индию – землю, где родился Будда; здесь они посещали храмы и святыни, созерцали реликвии, связанные с Буддой, и шли по его благословенным следам. В конечном итоге Фасянь прошел вниз по Гангу до религиозного центра Варанаси и далее до Паталипутры (современный город Патна). Новый мир казался путешественнику странным, но отнюдь не менее значимым: он видел в Индии истинное «Срединное царство», центр вселенной. Китай, который с гордостью присвоил себе этот титул, представлялся ему лишь «пограничной землей». (Такие высказывания, несомненно, возмутили бы многих читателей на его родине, однако с буддийской точки зрения центром вселенной являлась Индия.) Рассказ о путешествиях Фасяня – сначала изложенный устно братьям-монахам, а затем записанный в анналах буддийских героев и распространившийся по всему Китаю – помог изменить мировоззрение китайцев: его родина потеряла центральное положение и вписалась в более широкий мир. Путешественник пробудил в целых поколениях исследователей любопытство и пытливость ума и вдохновил их последовать его примеру. В случае с Фасянем мы видим – возможно, впервые, – что рассказ об исследованиях, изложенный самим исследователем, способен изменить мир.

Но даже когда до нас доходят свидетельства очевидцев, древние рассказы о путешественниках зачастую превращаются в легенды. Иногда легендами становятся и сами исследователи. В 629 году еще один буддийский монах по имени Сюаньцзан покинул Китай с целью увидеть землю Будды. Он родился в 602 году в Чэньлю (провинция Хэнань), стал монахом при монастыре в провинции Сычуань и увлекся идеей найти и собрать канонические буддийские тексты из Индии. Узнав о путешествии Фасяня, Сюаньцзан твердо решил последовать его примеру. Подобно предшественнику, он пересек обширные западные пустыни, преодолел высокие перевалы Гималаев и вышел на Индо-Гангскую равнину. В знаменитом монастыре Наланда в Бихаре он нашел то, что искал: множество санскритских текстов и наставника, знаменитого монаха Шилабхадру.

Сюаньцзан вернулся в Китай в 645 году: на двадцати вьючных лошадях он привез с собой книги, а также массу рассказов о гигантских каменных Буддах в городе Бамиан в Афганистане (позже разрушенных талибами), об устройстве кастовой системы в Индии и о фантастической расе людей-драконов в высоких Гималаях. Знания о внешнем мире, реальном и воображаемом, превратили Сюаньцзана из безвестного молодого монаха в уважаемую фигуру. Заручившись поддержкой императора, он основал в Чанъане центр переводов, который привлекал учеников и ученых со всей Азии, объединяя мир и вместе с тем прославляя его имя. По настоянию императора Сюаньцзан продиктовал одному из учеников свои путевые заметки – «Записки о западных странах [эпохи] Великой Тан».

Путешествие Сюаньцзана продолжалось даже после его смерти в 664 году. Его изображения можно найти в храмах от Тайваня до Дуньхуана на западе Китая, а на его останки до сих пор претендуют Индия, Китай и Япония. На протяжении веков его путешествие служило источником вдохновения для авторов пьес, популярной литературы и бродячих рассказчиков. Вскоре их произведения стали неотъемлемой частью китайской культуры, с годами все сильнее обрастая выдумками. К эпохе династии Мин в XVI веке личность Сюаньцзана и легенда о нем переплелись настолько тесно, что реальный Сюаньцзан превратился в вымышленного Сюань-цзана, героя знаменитого романа «Путешествие на Запад», опубликованного в 1592 году. История о странствующем монахе и четырех его спутниках, включая чрезвычайно популярного Царя Обезьян Сунь Укуна, и сегодня встречается в массовой культуре – от манги «Жемчуг дракона» до комиксов Marvel и DC. Но даже после того, как история Сюаньцзана растворилась в художественной литературе, ценности, которые он олицетворял, – открытость, любознательность, тяга к приключениям, обмен – продолжали жить, побуждая целые поколения китайских, японских и корейских читателей смотреть на мир как на место, достойное исследований.

Часто исследования и мифотворчество переплетались так сильно, что подлинные сообщения об открытиях воспринимались как выдумки и отвергались. Такая участь постигла историю о двух женщинах, однажды ступивших на землю Америки. Гудрид Торбьярнардоттир, родившаяся в Исландии около 980 года, была потомком скандинавских исследователей, которые в 700–800-х годах пересекли Северное море и заселили острова далекой Северной Атлантики: Фарерские, Шетландские, Оркнейские и Исландию. В молодости Гудрид сопровождала своего отца в экспедиции под предводительством Эрика Рыжего, основавшего первое скандинавское поселение в Гренландии. До Северной Америки было рукой подать, а ветры и течения благоприятствовали плаванию дальше на запад и юг, поэтому вскоре моряки начали возвращаться в гренландское поселение с рассказами о зеленой земле, расположенной там, где заходит солнце. Первую скандинавскую экспедицию, высадившуюся в Америке около 1000 года, возглавил Лейф Эрикссон, старший сын Эрика.

Торстейн, муж Гудрид, был младшим братом Лейфа, и Гудрид решила поучаствовать в экспедиции в место, названное Лейфом Винландом (из-за дикого винограда, который он приметил на берегу). Однако из-за непогоды они не добрались до Винланда и вернулись в Гренландию, где Торстейн умер. Гудрид не отказалась от своих планов, выбрала себе в мужья[6] известного купца по имени Торфинн Карлсефни и быстро убедила его снарядить собственную экспедицию. Вместе они участвовали в создании первого постоянного европейского поселения в Северной Америке на территории современного Ньюфаундленда (Канада). Там Гудрид родила сына Снорри Торфиннсона, который стал первым ребенком европейского происхождения, родившимся в Америке[7].

Гудрид была не единственной скандинавской женщиной, которую интересовали исследования. В поселении на Ньюфаундленде к ней присоединилась волевая сестра Лейфа Эрикссона Фрейдис Эриксдоттир, прибывшая в Америку как полноправный партнер в делах по основанию поселения и бесспорный лидер отряда из 35 мужчин. Когда разразился конфликт между незваными гостями-скандинавами и скрелингами, коренными жителями этого региона (вероятно, это были предки индейцев-беотуков на Ньюфаундленде или люди туле – предки современных инуитов), именно Фрейдис повела людей в бой, несмотря на беременность. Разозлившись на нерешительность мужчин, она упрекнула их в трусости, схватила меч и собрала поселенцев вокруг себя. Расстегнув тунику, она начала бить себя мечом по обнаженной груди. Скрелинги обратились в бегство. Этот смелый поступок перед лицом опасности сделал ее легендарным образцом женской силы, хотя два сохранившихся рассказа о ее жизни в Америке расходятся. В «Саге о гренландцах» Фрейдис – это предостережение о том, насколько опасны своенравные женщины[8]; в «Саге об Эрике Рыжем» она олицетворяет материнскую отвагу и самопожертвование. Однако в обеих сагах история ее путешествия обладает непреходящей силой.

И Гудрид, и Фрейдис покинули поселение в Винланде, когда сопротивление местных народов стало слишком ожесточенным. Фрейдис вернулась в Гренландию, где скандинавское поселение с трудом продержится еще четыре столетия, оставаясь самым удаленным форпостом расселения европейцев. Гудрид со своим сыном Снорри обосновалась в Исландии, приняла христианство[9] и, все еще не утолив жажду путешествий, совершила долгое паломничество в Рим. Обе женщины стали легендарными фигурами на родине, и со временем их подлинная история слилась с окружавшими их мифами. Почти тысячу лет оспаривалось само их существование. Более того, факт участия двух женщин в руководстве первыми европейскими экспедициями в Америку нередко истолковывался учеными как подтверждение того, что содержание саг – это вымысел. Лишь в 1960 году, когда норвежский археолог Анна Стина Ингстад обнаружила остатки скандинавского поселения в Л’Анс-о-Медоус, жизнь и деяния Гудрид Странствующей[10] и Фрейдис Эриксдоттир получили историческое подтверждение. Радиоуглеродный метод датирования показал, что поселение относится примерно к 1000 году, а его местоположение довольно точно соответствует описаниям жилья Гудрид и Карлсефни в Винланде. Среди более чем восьмисот предметов, найденных на месте раскопок, археологи обнаружили костяную вязальную спицу, часть веретена и следы ткацкого станка. Поскольку в мире викингов прядением и ткачеством почти всегда занимались женщины, практически не вызывает сомнений, что в поселении Л’Анс-о-Медоус жили и мужчины, и женщины, о чем и свидетельствуют саги о Гудрид и Фрейдис.

Размышляя о соотечественниках, которые плыли на запад через Атлантику в Исландию, Гренландию и Ньюфаундленд, – первых исследователях из Старого Света, ступивших на землю Нового, – один норвежский хронист не находил объяснений, зачем кому-либо подвергать себя такому риску, не имея четкого представления о награде. «Какие люди отправляются в Гренландию и зачем они при этом проходят через такие великие опасности?» – вопрошал он. Единственным объяснением он счел «тройственную природу человека»: «Первый мотив – слава, второй – любопытство, а третий – жажда наживы». Как показывает история, эта сильнодействующая мотивирующая смесь славы, любознательности и жажды наживы и дальше побуждала людей отправляться в неизведанное. Она же служила залогом популярности рассказов о далеких землях – хотя к подобным историям люди зачастую относились с недоверием.

В 1298 году венецианский купец Марко Поло, странствовавший по всему миру, оказался в генуэзской тюрьме. Соперничество между Генуей и Венецией за контроль над азиатскими торговыми путями переросло в войну. Поло прошел по этим путям до самого Китая и обратно. Часть прибыли, полученной от своего путешествия, он отдал на военные нужды Венеции, снарядив корабль под собственным командованием. В одном из боев он попал в плен и провел в нем остаток войны. Судьба распорядилась так, что в дни своего заключения он познакомился с автором популярных рыцарских романов по имени Рустикелло. Чтобы скоротать время, Марко диктовал сокамернику истинную историю своих путешествий, а тот записывал услышанное. «И скажу вам еще: с тех пор, как Господь Бог собственными руками сотворил праотца Адама, и доныне не было такого христианина, или язычника, или татарина, или индийца, или иного какого человека из других народов, кто разузнавал бы и знал о частях мира и о великих диковинах так же точно, как Марко разузнавал и знает»[11], – утверждал Марко в прологе. Он понимал, что найдутся сомневающиеся – такие люди существовали всегда, – поэтому сразу же давал понять читателю, что все описанные им чудеса реальны: «Всякий, кто эту книгу прочтет или выслушает, поверит ей, потому что все тут правда».

По утверждению Марко, его путешествие на восток с отцом и дядей заняло три с половиной года. Их путь пролегал мимо заснеженной вершины горы Арарат в Армении, где, по преданию, покоится Ноев ковчег, через Грузию и Мосул в Багдад, столицу халифов и город ученых. Отправившись из Багдада, Поло пересек некогда могущественную Персию, странствуя по земле, на которой есть «финиковые дерева и много птиц… попугаи и иные, на наших не похожие птицы», и добрался до крупного порта Ормуз, где «ветер жаркий, человека убивает». Из Персии Поло направился на север и восток, к высоким горным хребтам: «Отсюда три дня едешь на северо-восток, все по горам, и поднимаешься в самое высокое, говорят, место в свете». «Через три дня, как я говорил, сорок дней едешь на северо-восток и восток все через горы, по склонам гор, и во всю дорогу нет ни жилья, ни пастбищ», – описывал путешественник[12].

Марко рассказывал об огнепоклонниках в Персии и облицованных золотом горных храмах, где монахи шептали молитвы перед лежащим идолом какого-то неизвестного Западу безмятежного бога. Он излагал истории о далеких царствах, где все еще правили потомки Александра Македонского, и о бескрайних пугающих пустынях, где игра света рождает удивительные иллюзии, а «люди слышат голоса духов». Упоминал великие города Шелкового пути, которому положил начало Чжан Цянь более четырнадцати веков назад; теперь же он связывал Азию и Европу пуповиной торговли через города Яркенд, Хотан и Кашгар, и караваны верблюдов развозили экзотические богатства Востока по всему свету. Марко Поло описывал холмистые азиатские степи, среди которых Чингисхан ковал свою империю. Он даже утверждал, что преклонил колени перед наследником Чингисхана, могущественным Хубилай-ханом, в его летнем дворце в Шанду.

Поло рассказал, как несколько лет служил Хубилай-хану, упомянул бумажные деньги, совершенно не похожие на золотые и серебряные монеты, бывшие в ходу на его родине, и черные камни, которые «выкапывают… как руду, и горят они, как дрова». Он вспоминал огромные города, в сравнении с которыми Венеция и Рим казались деревнями, – имперское великолепие столицы Канбалук (Ханбалык, ныне Пекин) и непревзойденную славу города Квинсаи (Кинсай, ныне Ханчжоу). Все это казалось романтической историей и сказкой – даже самому путешественнику.

После освобождения Марко Поло из тюрьмы рукопись его книги обрела популярность: его истории быстро распространились по всему континенту. Увлекательные рассказы изобиловали приключениями, однако мало кто считал их правдой. «Марко-миллионщик» стал обычным персонажем венецианских карнавалов, комической фигурой, олицетворяющей претенциозность и напыщенность. Даже в далекой Англии имя путешественника стало синонимом преувеличения. Всю жизнь истории, поведанные им, подвергались сомнениям, и, даже когда в 1324 году Марко лежал на смертном одре, его друзья умоляли его сознаться во лжи и признать, что его рассказы о Персии и Индии, Китае и Хубилае – это выдумка, просто затянувшаяся слишком надолго шутка. Однако Марко Поло до последнего вздоха утверждал, что все это и многое другое произошло в действительности: «Я не рассказал и половины того, что видел».

На протяжении семи с лишним веков большинство людей сходилось во мнении, что «Книга о разнообразии мира» – самый известный рассказ об исследованиях в западной истории – это художественное произведение, столь же малодостоверное, как и рассказ о путешествиях Гудрид в сагах о Винланде. Тем не менее даже во времена, когда Рустикелло записывал слова Марко Поло, существовали люди, которые доподлинно знали, что многое из рассказов венецианца было истиной. Эти люди ходили теми же дорогами, какие привели Марко Поло во дворец Хубилая. Они тоже видели те новые миры.

Раббан Саума находился в море уже больше недели, когда вместе с ветром до него донесся запах серы, а небо будто полыхнуло огнем. Монах размышлял, что «море Италии», цвета темного вина, – «ужасное море». Оно не походило ни на один водоем, который он когда-либо видел. Он легко верил в рассказы моряков о том, что в его волнах погибло «очень много тысяч людей». И вот первая суша, которую они увидели за несколько дней плавания, оказалась горой, извергающей адский серный дым «весь день напролет». Ночью, когда море и небо сливались в сплошное темное полотно, на вершине этой горы становились видны столпы огня, словно в ее глубинах скрывался дракон. «Некоторые люди говорят, что там живет великий змей», – отмечал Саума. Возможно, эта адская земля была знамением. Возможно, он допустил ошибку, забравшись так далеко в земли франков.

Отправиться в путь Сауму побудил огонь иного рода. Он родился в Ханбалыке в 1220 году в богатой уйгурской семье. Его родители принадлежали к христианской несторианской Церкви Востока, которая распространилась в Китае в VII веке. Монгольская династия Юань, правившая Китаем во времена Саумы, проявляла терпимость ко многим религиям: буддизму, исламу, христианству, шаманизму – это позже засвидетельствует и Марко Поло. Родители юноши возлагали на сына большие надежды. Однако в двадцать лет, как вспоминал Саума, «божественный огонь зажегся в его сердце и… сжег терновник греха». Он решил стать монахом.

К зрелым годам Саума обрел репутацию религиозного учителя, став заметной фигурой в несторианской христианской общине династии Юань. И все же мир, открывавшийся ему на страницах Библии, обращал его мысли к землям Христа и его учеников на Западе. Он жаждал пройти по стопам Спасителя и увидеть христианские святыни собственными глазами. Маркос, одаренный ученик Саумы, также грезил о христианском мире, и они начали планировать совместное паломничество. «Для нас было бы великим благом покинуть эту землю и отправиться на Запад, – сказал Саума Маркосу, – ибо тогда мы смогли бы [посетить] гробницы святых мучеников и Отцов Церкви. …И если Христос… продлит наши дни и поддержит нас своей благодатью, мы могли бы отправиться в Иерусалим». Друзья пытались отговорить их, объясняя, что они «не представляют, как далеко находятся те места» и «какие трудности ожидают в пути… вы никогда туда не доберетесь». «Царство Небесное внутри вас»[13], – убеждали они, и поэтому незачем искать его на Западе. Однако Саума и Маркос не поддались уговорам. Как писал Саума, они «горели желанием отправиться в путь»; как монахи, они уже «отреклись от мира» и не боялись умереть: «Мы считаем себя уже мертвыми».

Конечно, они не были первопроходцами. Китайские посланники добирались до Европы еще до рождения Христа. В последующие века буддийские монахи регулярно пересекали Гималаи, чтобы попасть в Индию и посетить место рождения Будды. Двое из таких монахов, Фасянь и Сюаньцзан, даже изложили историю своих путешествий. Саума сделает то же самое.

Маркос и Саума отправились из Иньчуаня, прошли через раскаленную пустыню Гоби, обогнув коварную пустыню Такла-Макан и через Хотан и Кашгар попали в Хорасан, куда прибыли «в состоянии изнеможения, к которому прибавился страх». Из Хорасана они направились через Мосул в Ани в христианском Грузинском царстве. Путь дальше на запад к Святой земле преградила война. Дорога оказалась слишком опасной, но путешественники не собирались поворачивать назад. «Не затем мы пришли из той страны [Китая], чтобы развернуться и снова отправиться туда, – рассуждал Саума, – и мы не намерены вновь претерпевать те трудности, что уже перенесли. Ибо тот, кто дважды спотыкается о [тот же] камень, – глупец». Они решили отправиться на юг – в Багдад, столицу государства Хулагуидов[14], признававшего тогда номинальную власть великого хана Китая.

Когда путешественники появились в Багдаде, их вызвали ко двору правителя – ильхана Аргуна, который поинтересовался у них, зачем они пришли и «где их родина». Маркос и Саума объяснили, что прибыли из Китая в надежде посетить христианскую Святую землю. Поскольку их надежды добраться до Иерусалима рухнули, они попросили позволения поселиться в Багдаде в процветающей христианской общине, находившейся под защитой монголов. Получив разрешение, они прожили в Багдаде несколько лет; Саума вновь стал учителем, а Маркоса в 1281 году избрали патриархом Ассирийской церкви Востока. Возможно, они даже обратили внимание на трех венецианских купцов, двигавшихся по той дороге, по которой они сами стремились на запад.

Сауме было уже под семьдесят, когда в 1287 году ильхан вновь призвал его к себе. Правитель, мечтавший присоединить к своим владениям Сирию и Палестину, понимал, что лучший способ одолеть своего соперника в регионе, мусульманский Мамлюкский султанат со столицей в Каире, – это заключить союз с «западными королями-христианами». Маркос, занимавший к тому времени влиятельное положение при дворе[15], понимал, что Саума по-прежнему грезит о путешествии на Запад. Он предложил ильхану выбрать своего старого наставника посланцем к западным монархам. Несмотря на преклонный возраст, Саума с радостью ухватился за возможность увидеть земли христианского мира и ответил Аргуну: «Я весьма желаю отправиться в путь с этим посольством».

На переполненном корабле Саума переправился через Черное море в Константинополь, где у ворот его встретили «с пышностью и почетом», как представителя могущественной Монгольской империи. Его удостоили аудиенции у византийского императора Андроника II Палеолога. В Константинополе Саума наконец-то попал в мир Священного Писания. Монах восхищался мощами Иоанна Крестителя, Лазаря и Марии Магдалины, которые хранились в раках среди мраморных колонн собора Святой Софии. Он писал, что огромный купол этого храма «невозможно описать… тому, кто не видел его».

Из Константинополя Саума отправился на юг, через Босфор попав в Средиземное море – «море Италии» с его огненными горами. В июне 1287 года «после двух месяцев трудов, усталости и утомления» корабль Саумы миновал Сицилию и Этну – тот самый изрыгающий серу вулкан, который монах описал в своих воспоминаниях, – и причалил в Неаполе, где посланнику устроили встречу с королем Карлом II. «Как ты чувствуешь себя после испытания морем и тягот пути?» – поинтересовался монарх. Саума непринужденно ответил, что «при виде христианского короля усталость исчезла и изнеможение отступило, ибо я чрезвычайно стремился увидеть ваше королевство».

Из Неаполя Саума отправился по суше через Италию в «Великий Рим», но встретиться с папой Гонорием IV не смог: тот умер за несколько дней до прибытия Саумы. Поэтому посланник пообщался лишь с конклавом кардиналов. Те задавали как простые вопросы – «Откуда ты родом и зачем пришел?», – так и более колкие и более подозрительные, направленные на то, чтобы проверить, что он христианин: «Где на Востоке живут католики?», «Кто из апостолов проповедовал Евангелие в твоих краях?», «Какой у тебя символ веры? Какого “пути” ты придерживаешься? Того, которого придерживается [Папа] сегодня, или какого-то иного?», «Как ты веруешь? Прочитай свои догматы, статью за статьей». С нарочитым недоверием они добавляли: «Удивительно, что ты христианин… прибыл с посольством от царя монголов». Саума удивился допросу с пристрастием, который ему устроили кардиналы, и ответил, что он «прибыл из дальних стран не для того, чтобы спорить или наставлять в вопросах веры», а чтобы испросить благословения папы, посетить святыни, увидеть мощи и «донести слова» ильхана Персии.

Пока кардиналы обсуждали, кто займет папский престол, Саума осматривал достопримечательности. Он счел собор Святого Петра таким же величественным, как и собор Святой Софии, и обошел бесчисленные святыни. Затем посол отправился на север в Геную, где, к своему изумлению, узнал, что там «нет короля, но народ ставит над собой некоего знатного мужа, который им угоден». Из Генуи через Ломбардию, преодолев альпийские перевалы, Саума добрался до Парижа, где посетил двор короля Филиппа IV Красивого. Филипп задал Сауме уже привычные для него вопросы: «Зачем ты пришел? И кто тебя послал?» Интерес короля был вполне естественным: Саума оказался первым человеком из Китая, посетившим Францию. Посланник объяснил, что прибыл из-за «вопроса об Иерусалиме» и что монголы предлагают союз, цель которого – вырвать святой город из рук «арабов».

Филиппа воодушевила перспектива вернуть город, который его предки завоевали во имя креста около двухсот лет назад, а окончательно потеряли в 1244 году. В знак признательности он позволил Сауме увидеть «все», что мог предложить ему экзотический Париж: «великую церковь» Сен-Дени с «гробами умерших королей» и пятьюстами монахами, «непрестанно» молившимися за души усопших; «30 000» учеников в университете – предмет зависти всей Европы. Король даже показал ему терновый венец и частицу истинного креста, привезенные во Францию из крестовых походов.

Последней остановкой Саумы в Европе стал город Бордо, где он встретился с соперником Филиппа за контроль над Францией – английским королем Эдуардом I. Здесь Саума снова попросил позволения увидеть, «какие церкви и святыни есть в этой стране, чтобы, когда мы вернемся к сынам Востока, мы могли бы дать им описание». Эдуард охотно исполнил его просьбу. На обратном пути через Европу Саума встретился с новоизбранным папой Николаем IV. В Риме он задержался на время Великого поста и Пасху, а затем вернулся в Багдад с дарами и письмами для ильхана Персии, который ожидал его возвращения. Однако Саума вез с собой нечто большее, чем союз: он вез память обо всех увиденных чудесах нового мира.

Рассказам Раббана Саумы, в отличие от историй Марко Поло, поверили и на Западе, и на Востоке. В Китае братья-монахи занесли его повествование в анналы великих монахов Церкви Востока. Он вернулся в сопровождении западных посланников, которые могли подтвердить его слова: король Франции отправил с Саумой посла в Персию, а папа поручил францисканскому монаху Джованни да Монтекорвино (Иоанну Монтекорвинскому) особую миссию: он добрался до двора великого хана в Пекине, основал первую католическую церковь в Китае и написал хроники о Востоке, которые, в отличие от книги Поло, признали правдивыми.

Полные жалоб письма Монтекорвино наставникам в Риме носили практический и даже обыденный характер; они касались повседневных трудностей католической миссии, и описания чудес Востока редко оживляли тексты монаха. Если труд Марко Поло казался вымыслом именно потому, что был полон чудес, то отсутствие восторженности у Монтекорвино, напротив, придавало его повествованиям вид достоверного документа – несмотря на их вполне реальные недостатки и необъективность. За Джованни да Монтекорвино в Китай потянулись и другие европейские миссионеры. И все же именно книга Марко Поло, несмотря на все сомнения, которым она подвергалась, вдохновляла следующие поколения исследователей. Среди них был и его соотечественник-итальянец по имени Христофор Колумб, который делал заметки на полях своего замусоленного экземпляра «Книги о разнообразии мира» и мечтал о новых путях к богатствам Востока.