Адмиралтейство Военно-Космических Сил Российской Империи встретило меня торжественной тишиной и холодным блеском белого мрамора. Каждый мой шаг гулким эхом отдавался под сводами анфилады полупустых залов. Я шел по бесконечным коридорам, чувствуя, как страх и неуверенность липкой паутиной опутывают мое сердце. Голографические портреты прославленных космофлотоводцев в парадных мундирах неодобрительно взирали на меня со стен, словно безмолвно осуждая за недостойное поведение. Их пронзительные взгляды, казалось, прожигали меня насквозь.
Я чувствовал себя крайне неуютно и потерянно, насильно одетый в парадную курсантскую форму, которую мне выдали несмотря на все мои протесты, и которая сидела на мне мешком, стесняя движения и натирая в неожиданных местах, а фуражка так и норовила сползти на лоб, придавая сходство с дебильным пингвином. Я то и дело одергивал китель, пытаясь придать себе более достойный вид, но тщетно. Где-то в недрах здания лязгали лифты, приглушенно гудела вентиляция, рождая иллюзию что в здесь все-таки есть люди.
Передо мной вышагивал караульный в полном боевом скафандре, похожий на ходячий памятник самому себе — тяжелый, громоздкий, отлитый из бронзы. Сквозь непроницаемо-черное забрало шлема не было видно лица, лишь матово поблескивали линзы оптических сенсоров. Его стальные подошвы печатали шаг по мраморным плитам, как метроном отсчитывали удары моего сердца, гулко разносясь под высокими потолками. Каждый шаг вояки отдавался зловещим шипением пневмоприводов. За моей спиной так же чеканил шаг еще двое бойцов с винтовками наперевес, будто я был опасным диверсантом, а не недоразумением в мундире не по размеру. От всех троих исходила аура сдержанной угрозы и неумолимой силы.
— Шагай, курсант! Не тормози! — пробубнил один из конвоиров, грубо толкая меня в спину бронированной перчаткой. — Быстрее! Полковник ждать не любит!
Я стиснул зубы и ускорил шаг, злясь на себя за то, что позволил втянуть себя в эту авантюру. И вот теперь расхлебываю последствия…
Через минуту наша процессия остановилась возле массивной двустворчатой пневмодвери. На электронной табличке красовалась не предвещающая ничего хорошего надпись: «Зал заседаний Высшего военно-дисциплинарного трибунала». У меня по спине пробежал целый табун мурашек размером с деметрийских тараканов. Я на мгновенье зажмурился, гоня от себя видения неминуемой и скорой расправы.
Двери с тихим шипением разъехались в стороны, и конвой втолкнул меня в просторный овальный зал. Помещение тонуло в полумраке, лишь в дальнем конце тускло мерцал настенный экран, демонстрируя вращающуюся голограмму столичной планеты, опутанной частоколом орбитальных крепостей и промышленных модулей. Мириады огней переливались в черном бархате космоса, складываясь в причудливый узор имперского могущества. Длинный стол, больше напоминающий стартовую площадку для космических яхт, был задрапирован черным бархатом. За ним полукругом восседали сурового вида офицеры, сплошь увешанные орденами. Они буравили меня колючими взглядами, как хищники, почуявшие свежую добычу.
В центре возвышался гигантского роста полковник с лошадиной физиономией и большими широко открытыми глазами, будто сканирующими тебя с ног до головы. Казалось, мужик видел меня насквозь, считывал малейшие движения души, как открытую книгу. Его могучие плечи туго обтягивал черный космофлотский китель, готовый вот-вот лопнуть по швам от распирающих мышц. На нагрудном жетоне крупными буквами светилась его фамилия: «Железняк».
— Александр Иванович Васильков! — пророкотал он, уставившись на меня немигающим взором. Его зычный бас, казалось, заполнил собой все пространство зала, резонируя где-то у меня в желудке. — За недостойное курсанта Нахимовского Военно-Космического Училища поведение вы преданы военно-полевому трибуналу! Внимательно выслушайте приговор комиссии и приготовьтесь понести заслуженное наказание!
Замерев прямо в центре зала, я непроизвольно сглотнул и покосился на своих провожатых, которые обступили меня с трех сторон, мол, бежать тебе парень не вариант. Да я и не собирался. Если бы решил дать деру, то вообще в этот гадюшник не сунулся.
Полковник между тем откашлялся, нажимая на кнопку и разворачивая перед собой голографический лист, после чего погрузился в чтение, растягивая каждое слово, словно смакуя изысканное блюдо:
— Военно-дисциплинарный трибунал, рассмотрев на закрытом заседании дело о проступке курсанта 1-го курса А.И. Василькова, постановил: признать его виновным в совершении действий, несовместимых со статусом воспитанника элитного военного заведения, а именно — попытке вооруженного ограбления ювелирного магазина, совершенного из хулиганских побуждений…
С каждым словом мне становилось все лучше и лучше. Полковник на секунду замолчал, видимо, переваривая странную формулировку, а я затаил дыхание, вслушиваясь в размеренный голос, зачитывающий весь список моих прегрешений. По мере того как великан монотонно перечислял мои подвиги, внутри меня все громче ликовал тот самый хулиган, о котором шла речь. Так его! Гнать из училища ссаными тряпками!
— …Учитывая тяжесть содеянного, комиссия могла бы принять решение об отчислении курсанта Василькова из стен Нахимовского Училища и передаче его дела в гражданские правоохранительные органы для привлечения к уголовной ответственности…
«Да! Да! ДА! Все верно», — мысленно вопил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс прямо перед грозными очами сидящих за столом офицеров. Пусть отчисляют! Туда мне и дорога! Не хочу я быть героем доблестного российского космофлота, хочу просто жить как обычный человек, без этой показушной муштры…
Однако следующая фраза Железняка мгновенно отрезвила меня, будто ушат ледяной воды:
— …Однако, принимая во внимание ряд смягчающих обстоятельств, комиссия пришла к выводу о нецелесообразности столь радикальных мер. Во-первых, отчисление недостойного, но все же зачисленного на полных основаниях курсанта бросит тень на репутацию нашего славного училища. Мы не можем позволить себе выносить сор из избы и признавать ошибки в отборе достойных кандидатов…
«Эй, что за дела?» — пронеслось у меня в голове.
— Во-вторых, — продолжал Железняк, и голос его неожиданно дрогнул, будто задетый за живое. В тоне полковника проскользнули едва уловимые нотки горечи и сожаления, — все мы прекрасно помним доблестных офицеров космофлота Ивана и Елену Васильковых — родителей обвиняемого, героически погибших при защите наших звездных рубежей. Их подвиг — пример истинного служения Отечеству и верности присяге, навсегда вписанный в историю космофлота. Они отдали свои жизни, чтобы мы могли и дальше бороздить просторы галактики под Андреевским флагом, умножая мощь и силу нашего государства. Уверен, их сын в глубине души мечтает пойти по стопам отца и матери, с честью и доблестью служить Российской Империи во славу родного космофлота. Поэтому мы не вправе лишать его этой высокой мечты, данной ему самой судьбой…
«Проклятье! Нет у меня никакой мечты, тем более такой бредовой! — мысленно взвыл я, бегая глазками с одного офицера на другого, будто прося защиты. — И в космофлоте служить я не собираюсь ни одной лишней секунды! Да я лучше сдохну прямо здесь, чем еще раз напялю на себя этот идиотский мундир!»
Душа моя разрывалась от гнева и обиды. Как эти космофлотские смеют решать мою судьбу, да еще прикрываясь памятью родителей, которых я даже не знал? Кем они себя возомнили, эти напыщенные индюки?
— Ввиду всего вышесказанного, — торжественно провозгласил Железняк, вскинув подбородок и почему-то обводя пустой зал тяжелым взглядом, будто помещение было заполнено людьми, — комиссия приняла решение наказать курсанта Василькова Александра Ивановича не отчислением, но направлением в дисциплинарном порядке для прохождения службы сроком на 3 месяца в штрафной учебный батальон, расквартированный в гарнизоне на планете Новгород-4. По истечении этого срока курсант имеет право вернуться к обучению на 1-ом курсе Нахимовского Училища, дабы с честью продолжить дело своих доблестных родителей…
Полковник выдержал театральную паузу, явно наслаждаясь произведенным эффектом. Офицеры одобрительно закивали, кто-то даже зааплодировал. Я же почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног.
— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! — припечатал Железняк, грохнув кулаком по столу. При этом голограмма столичной планеты зловеще замерцала во мраке зала, будто насмехаясь над моей незавидной участью.
Я стоял, оглушенный и раздавленный, будто на меня только что приземлился десантный шаттл. Штрафбат? Какой еще, к чертовой матери, Новгород-4? Они что, спятили? От отчаяния у меня даже промелькнула шальная мысль, а может все это какой-то розыгрыш или идиотское реалити-шоу. Сейчас из-за кулис выскочит ведущий и заорет: «Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера!» Но, бросив лихорадочный взгляд по сторонам, я не заметил никаких камер. Да и лица сидящих передо мной офицеров были по-прежнему непроницаемы и серьезны, словно высеченные из камня.
— В-ваша честь… то есть, господа офицеры… тут какая-то ошибка! Я не могу в армию! У меня этот… как его… иммунитет! Дип… дипломатический! Да, точно! Я же наследник семейной корпорации, у нас там это… лоббисты, адвокаты, сенаторы! Короче, куча народу! Надеюсь, вы знаете кто у меня бабуля?! Она любого из-под земли достанет!
Я выпалил это на одном дыхании, уставившись в переносицу Железняку и чувствуя, как по спине струится холодный пот, пропитывая рубашку под кителем. Мысли заметались загнанными зверьками. Пусть прокатит… Ну пожалуйста!
Офицеры зашушукались, кто-то скептически хмыкнул, кто-то снисходительно улыбнулся, мол, повеселил, пацан. Затея и впрямь была дохлая, но терять мне было нечего. Однако полковник и бровью не повел. Видимо, не впервой ему приходилось выслушивать подобные отговорки.
Он медленно, будто нехотя поднялся из-за стола, нависнув надо мной, как скала и процедил, чеканя каждое слово:
— Курсант Васильков, никакие связи и влияние тебе здесь не помогут. С момента подписания контракта о прохождении службы, ты — военнослужащий Космофлота Российской Империи. Это тебе не шутки. Теперь твоя жизнь, здоровье и благополучие находятся в юрисдикции Устава, а твоя задница принадлежит ВКС. Как и любой курсант, космоморяк или офицер, ты будешь подчиняться дисциплине и неукоснительно следовать приказам командования. В противном случае, тебя ждет трибунал и военная тюрьма. Надеюсь, объяснил доходчиво? Вопросы есть?
Глаза полковника прожгли меня насквозь двумя раскаленными плазменными зарядами, а на хищном лице появилась некая брезгливость. Мол, сынок явно не в родителей уродился, но мы из него быстро вышибем всю блажь и сделаем человека.
Я вздохнул и обреченно кивнул, чувствуя, как почва стремительно уходит из-под ног. Все, допрыгался. Влип ты, Сашок, по самые помидоры! Предки с того света небось уже нацепили парадные мундиры, готовясь обнять блудного сыночка в космическом раю. Теперь точно не отвертеться. А в том, что я скоро в этот самый рай отправлюсь, сомнений почему-то не было никаких. Новгород-4, насколько я знал, это тот еще мирок, мать его за ногу! Уж точно не курорт с пальмами и пляжами…
— Вопросов нет, — ответил за меня Железняк, удовлетворенно кивая и разглядывая мою побледневшую, покрывшуюся испариной физиономию. Видимо, его удовлетворила моя реакция — полная покорность судьбе и тихий ужас в глазах.
— Конвой, увести осужденного! — гаркнул полковник, отмахиваясь от меня рукой будто от назойливой мухи. — Исполнение приговора начать немедленно! Отправку на Новгород-4 назначаю на завтра, на 6:00 по местному времени!
Стальные пальцы конвоиров снова впились мне в плечи, разворачивая на сто восемьдесят градусов. Я только и успел беспомощно хлопнуть глазами, пытаясь совладать с унизительной дрожью в непослушных ногах, моментально ставших ватными. Двери снова с шипением разъехались, и меня поволокли прочь из зала, подгоняя тычками под ребра. Последнее, что я увидел, перед тем как тяжелые створки сомкнулись за моей спиной — это непреклонное лошадиное лицо полковника, прожигающее меня насквозь немигающим взглядом.
На этом мой визит в Адмиралтейство бесславно завершился. Впереди меня ждал штрафбат, неведомый Новгород-4 с его смертельными опасностями и тяготы солдатской жизни, к которым я был абсолютно не приспособлен. Круто ты попал, Санек, ничего не скажешь! Мысленно прокручивая в голове недавние события, поворотные для всей моей жизни, я со стыдом и горечью понимал, что сам загнал себя в эту ловушку. Сейчас я впервые в жизни в полной мере ощутил всю тяжесть ответственности, что сваливается на человека, когда он остается один на один с последствиями своих ошибок. Прежняя беззаботная жизнь рассыпалась на куски, будущее тонуло во мраке неизвестности, затягивая меня в свою бездонную пасть. И самое ужасное в этом, что теперь я мог рассчитывать только на себя…