Полковник Кнутов, позывной «Кнут», сгорбившись, сидел за массивным письменным столом, подперев подбородок механическим протезом руки. Сквозь узкое, забранное броне-жалюзи окно в кабинет просачивался тусклый свет местного солнца, лишь подчеркивая унылость и запустение обстановки — облупленные стены, покрытый пылью и кофейными разводами пол, древний сейф в углу, похоже, помнивший еще первых поселенцев. Его единственный уцелевший глаз, затянутый поволокой усталости, бездумно следил за строчками электронного письма, мерцавшего перед ним в виде голограммы. Особенно жутко на лице полковника смотрелся кривой, похожий на неумелый шов след от плазменного штыка, тянувшийся от виска через всю щеку. Этот уродливый рубец служил вечным мрачным напоминанием о той проклятой высадке на Караим-5, где бесстрашные гуркхи практически превратили его голову в решето.
Всю свою жизнь Кнут посвятил военной службе. С малых лет он грезил о романтике далеких звезд и чужих миров, мечтал покорять галактику и сражаться с захватчиками. И судьба была благосклонна к юноше — после выпуска из кадетского корпуса его приняли в ряды десантно-штурмовых частей Космофлота, элиту вооруженных сил Российской Империи. Годы в кадетском корпусе закалили его, превратив вчерашнего мальчишку в собранного, дисциплинированного воина, готового к любым испытаниям. Но даже в самых смелых мечтах кадет Кнутов не мог представить, какие невероятные приключения и ужасные потери ждут его на этом пути.
Потянулись годы упорной учебы, муштры и адских тренировок. Он с жадностью впитывал знания, оттачивал навыки, стремился стать лучшим из лучших. Недюжинный ум, целеустремленность и редкое бесстрашие быстро выдвинули Петра Кнутова в первые ряды молодых офицеров, на которых возлагались самые ответственные и опасные миссии.
Его послужной список впечатлял: первопроходец в новые миры, участник двух десятков экспедиционных кампаний, командир штурмовой группы, с ходу взявшей неприступный флагман Венденской Конфедерации — линкор «Витовт», беспощадный истребитель пиратов и работорговцев в нейтральных системах — все это был Кнут… Десантный бот с грохотом приземлялся на очередной враждебной планете, люк с шипением откидывался, и молодой офицер первым выпрыгивал навстречу неизвестности, увлекая за собой бойцов личным примером. Колонии, космические крепости, палубы боевых кораблей — он прошел через все и всегда возвращался с победой.
И все эти годы Кнутов как одержимый карабкался по карьерной лестнице, мечтая лишь об одном — добраться до заветных генеральских погон. Именно карьера и лавры вели Петра Александровича вперед, не давая расслабиться. Но война неумолима, она с легкостью перечеркивает любые планы и надежды. В одной из стычек с конфедератами Вендена Кнутов получил тяжелейшее ранение в голову. Его подразделение высадилось прямо в центр укрепрайона противника, встретившего десантников лавиной раскаленного металла и плазмы.
Пуля из винтовки практически снесла ему тогда пол-лица, превратив в кровавое месиво глазницу, скулу и нижнюю челюсть. Лучшие врачи нашей Империи не один месяц по крупицам собирали его заново, вживляя имплантаты и цепляя протезы. Выжил полковник лишь чудом. Но хуже физических травм была рана душевная. Комиссия медиков сочла Петра Александровича негодным к дальнейшей службе и приговорила к почетной отставке. Оказаться на обочине жизни, не у дел, списанным в утиль — это был кошмар наяву для человека, отдавшего службе всю свою сознательную жизнь. Ведь годы сражений и лишений навсегда въелись в саму его суть, определив мировоззрение и повадки.
Тем более, что терять Кнутову кроме армии было нечего — ни семьей, ни детьми за годы скитаний по гарнизонам он так и не обзавелся, а все его мечты и устремления были неразрывно связаны с Космофлотом. Единственное, что он умел в совершенстве — это воевать. От осознания полной никчемности собственного существования на «гражданке» полковник едва не сошел с ума. Долгими одинокими вечерами он бесцельно блуждал по безликим городским улицам, то и дело ловя на себе брезгливые, полные ужаса взгляды прохожих. Дни тянулись унылой чередой, не принося смысла. Кнут чувствовал, как все глубже погружается в липкую трясину безысходности…
Тогда-то Петр Александрович и пустился во все тяжкие, цепляясь за призрачный шанс остаться на действительной службе. Бывший гордец и честолюбец чуть ли не ползал на коленях перед чиновниками из Генштаба и медиками, унижался, давил на жалость, выпрашивая возможность вернуться в строй. И в конце-концов своего добился — сжалившись над увечным героем войны, ему нашли местечко в самом захолустном и гиблом месте нашего сектора контроля, разрешив командовать штрафниками на Новгороде-4. Любой другой офицер с отвращением отверг бы подобное предложение, сочтя его за издевательство, но только не Кнут. Да, это назначение походило скорее на ссылку и наказание, но для него оно стало спасительной соломинкой, возможностью снова почувствовать себя живым и нужным.
И вот он, в прошлом блистательный офицер, грозный командир одного из лучших штурмовых подразделений Балтийского космического флота, уже четвертый год прозябал в душной берлоге на краю освоенной части Галактики, командуя сбродом из уголовников и конченых отморозков, брошенных искупать вину в смертельных боях с жуткими порождениями враждебного мира. Полковник криво усмехнулся воспоминаниям, иронизируя над собственной судьбой. Разве мог он, полный сил и дерзких планов выпускник училища, вообразить для себя такое незавидное будущее? Но жизнь, как известно, вносит свои коррективы, и неумолимое колесо Фортуны сегодня вознесло тебя на вершину, а завтра безжалостно швырнуло в самую грязь…
Прошло полных три года с тех пор, как Кнутов принял командование 13-ым штрафным батальоном. И каждый день он просыпался и засыпал с одной-единственной мыслью — вырваться из этого гадюшника, вернуться к нормальной службе, снова почувствовать себя полноценным офицером, а не погонщиком спущенных с цепи псов. В редкие минуты затишья между бесконечной чередой тревог, вылазок и перестрелок, полковник закрывал глаза и представлял, как снова шагает по коридорам родного корабля, как его со всех сторон обдает привычный гул работающих двигателей и шелест систем вентиляции. Он грезил о том, чтобы снова оказаться среди своих былых боевых товарищей и вдохнуть полной грудью стерильный воздух крейсера.
Кнутов цеплялся за призрачную надежду, что его ссылка — не навсегда. Что это лишь временная кара, испытание, после которого он сможет с высоко поднятой головой вернуться в ряды космопехоты. Разве не этого он заслужил годами безупречной службы, своими кровью и потом?! Долгими вечерами, когда выматывающий день подходил к концу, полковник сидел в своем тесном кабинете, до рези в глазах всматриваясь в старую голографию, где он — молодой лейтенант в парадной форме лихо козыряет на фоне имперских знамен и своих товарище. Он вспоминал то ни с чем несравнимое чувство победы и гордости, когда после очередной успешной операции командующий жал ему руку, а однополчане одобрительно хлопали по плечу. Неужели это все кануло в Лету, неужели его прежняя жизнь никогда не вернется?
С маниакальным упорством полковник строчил бесконечные отчеты, где красочно расписывал свои успехи в деле перековки уголовников в образцовых бойцов. Подробнейшим образом освещал собственные подвиги в схватках с аборигенной фауной, превознося себя как бесстрашного командира, чуть ли не в одиночку защищающего колонистов Новгорода-4. Кнут лично вычитывал и правил каждый документ, тщательно выверяя формулировки, чтобы ненароком не дать повода усомниться в своей компетентности. Параллельно с этим он забрасывал Генштаб официальными прошениями о восстановлении в прежней должности, напоминая о былых заслугах. Не гнушался он и полуофициальными обращениями к старым друзьям и сослуживцам, умоляя их замолвить за него словечко перед начальством.
Но раз за разом натыкался на стену равнодушия и глухого молчания. Проходили месяцы, которые складываясь в годы, а воз и ныне был там. Всякий раз, получая очередной бюрократический отказ, Кнутов скрежетал зубами от злости и унижения. Неужели все, кому он спас жизнь, с кем прошел огонь и воду, повернулись к нему спиной? А на попытки надавить Кнутов получил жесткий и недвусмысленный ответ: выполняй свой долг там, где сочтет нужным командование. Или вообще вылетишь из рядов Космофлота с «белым билетом» по состоянию здоровья, как бы ни были велики твои прошлые заслуги…
…С замиранием сердца полковник несколько раз провел ладонью над мерцающей голограммой. Полимерная оболочка письма с тихим шелестом растворилась в воздухе, являя взору несколько строчек, пульсирующих алым. Кнутов с жадностью впился глазами в текст, чувствуя, как по спине прокатывается озноб. Буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова. Пришлось сделать глубокий вдох и заставить себя сосредоточиться.
Шанс искупить… Немедленное восстановление в должности… Слова путались, накладываясь друг на друга, теряя всякий смысл. Полковник перечитывал, затаив дыхание и боясь поверить в увиденное. В глазах потемнело от нахлынувших чувств. Значит, не напрасно он терпел эти бесконечные унижения, глотал пыль на задворках Империи! У него наконец-то появился реальный шанс одним махом смыть клеймо списанного в утиль и вернуться обратно…
В воспаленном сознании Петра Александровича уже метались картины ближайшего будущего: вот он стоит на капитанском мостике новейшего дредноута рядом с адмиралами космофлота, вот отдает приказ своим штурмовикам начать абордаж очередного вражеского линкора, вот с тихим шипением откидываются забрала шлемов и перед ним почтительно вытягиваются бравые космопехи — его боевые товарищи и верные солдаты… Полковник зажмурился, смакуя каждую деталь, каждый оттенок своего грядущего триумфа. Адреналин бурлил в крови, заставляя сердце колотиться как сумасшедшее…
— Васильков, да тебя мне сам Бог послал… — прошептали пересохшие, потрескавшиеся губы Петра Александровича. Он медленно развернулся в кресле, подставляя лицо лучам местного светила. Перед мысленным взором вихрем проносились лица и события последних лет. Сколько крови было пролито, сколько боли перенесено — и все ради чего? Чтобы сгнить в этой дыре, кишащей отбросами общества? Нет, он заслужил лучшей участи! И сейчас сама судьба дает ему шанс ухватиться за соломинку. Грех им не воспользоваться!
В это мгновение мысли Кнута прервал голос личного электронного секретаря, чья голограмма неслышно материализовалась над столом:
— Господин полковник, прошу прощения, что отвлекаю. Командиры подразделений 4-ой роты прибыли по вашему приказу. Ожидают аудиенции.
Кнутов очнувшись от хоровода безумных видений, бросил:
— Хорошо. Пусть войдут.
Громкий сигнал коммуникатора, вмонтированного в идентификационный браслет на запястье, вырвал меня из почти блаженной полудремы. Мне и моим новым товарищам, как героям прошлой победы над богомолами была дана возможность целый день проваляться в медблоке, тем более что почти все мы были насекомыми помяты и слегка покалечены. Сонно щурясь и зевая, лежа в регенерирующей капсуле, я с трудом разлепил веки и уставился на голографический дисплей, транслирующий строгий приказ:
«Рядовой Васильков А.И.! Вам надлежит прибыть в расположение штаба 13-го штрафного батальона и явиться на аудиенцию к командиру части полковнику Кнутову П.А. Время на сбор — 15 минут. Опоздание будет расценено как неподчинение вышестоящему офицеру со всеми вытекающими последствиями»
Ошарашенный вызовом и местом назначения, я начал выползать из капсулы и одеваться. Штаб?! К самому полковнику?! Это еще зачем? Перебирая в памяти последние события, я пытался нащупать хоть какую-то зацепку, объясняющую столь неожиданный интерес командования к моей скромной персоне. Мысли метались, словно перепуганные тараканы, но внятного ответа так и не находилось.
Оглянувшись по сторонам, я обнаружил, что Толик, Кроха и даже Мэри, хоть ее взгляд как мы знаем и сейчас нельзя было назвать заинтересованным, лежавшие в соседних капсулах, пялятся на мигающий огонек вызова на моем браслете. В их глазах читалось удивление пополам с любопытством.
— Не знаете, чего ему надо? — спросил я, кое-как поднимаясь с жесткого ложа и начиная лихорадочно натягивать форму. Пальцы не слушались, путаясь в застежках и молниях. — Наградить, что ли хотят?
— Без понятия, — пожал плечами Толик, зевая во весь рот. — Если только наказать за художества с поломанным погрузчиком. Здесь, Санек, награды за свои геройства не жди…
Кроха как всегда улыбался, как дурачок, что с него взять. Я перевел взгляд на девушку, как на более опытную и пробывшую здесь уже два месяца, что уже считалось невероятным везением.
— Не ходи, — мрачно процедила Мэри, сверля меня нечитаемым взглядом. Такое ощущение, что в ее пустых глазах плескалось сочувствие пополам с обреченностью. Тонкие бескровные губы сжались в упрямую линию. — Найди предлог, сошлись на контузию, да хоть обосрись демонстративно. Но только не суйся к этому живодеру…
— Спасибо за совет, — хмыкнул я, обуваясь. Тяжелые ботинки с трудом налезали на опухшие после вчерашней беготни ноги. — Но это невозможно… Приказ есть приказ, сама понимаешь.
— Главное, духом не падай! — гоготнул Толян, почесывая в затылке практически зажившей рукой. Выражение его физиономии стало донельзя серьезным и проникновенным, словно он напутствовал меня перед смертельным боем. — Прорвемся, брат!
«Еще бы знать — куда прорываться?» — мысленно отмахнулся я, застегивая последнюю пуговицу и придирчиво оглядывая себя. Когда живешь одним днем, не строя далеко идущих планов, философствовать особо некогда. Бросив прощальный взгляд на притихших товарищей, я решительно направился к выходу из палаты.
Снаружи меня как всегда встретило палящее марево экваториальной широты Новгорода-4. Несмотря на ранний час, два ядовито-зеленых солнца уже вовсю пекли, прожаривая пространство до состояния духовки. В воздухе, напитанном влагой и назовем их «пряными» ароматами джунглей, висела плотная дымка испарений. Едва я ступил за порог, как рубашка тут же прилипла к взмокшей спине, а легкие словно залили горячим свинцом. Каждый вздох давался с трудом, обжигая гортань. И это еще считалось прохладой по меркам сезона засухи.
По обе стороны дороги тянулись приземистые модульные строения из металла и серого бетона — склады, ремонтные доки, казармы. То здесь, то там сновали озабоченные техники на тех самых роботах-погрузчиках, тащившие многотонные контейнеры. Слышался лязг механизмов, скрип сочленений и скрежет не слишком хорошо смазанных колес. Вдалеке грохотали двигатели тяжелой техники, ухали взрывы на полигоне, слышалась разноголосая ругань офицеров, муштрующих своих бандитского вида подопечных. Привычная какофония штрафного батальона, от которой поначалу звенело в ушах, но со временем происходило неизбежное привыкание.
Я свернул направо и двинулся вдоль внутреннего периметра базы, прикидывая в уме возможные причины вызова. Однако чем дальше, тем больше терялся в догадках. Не в привычках командования штрафбата приглашать рядовых бойцов на аудиенции. Если уж и захотят вправить мозги, то пришлют кого-нибудь старшего сержанта, который доходчиво объяснит тебе все, что ты еще не понял. Тот для закрепления урока даст пинка под зад — и всех делов. Но чтобы сам комбат снизошел до личного разговора со штрафником — это что-то из ряда вон выходящее…
В конце концов, плюнув на бесплодные размышления, я ускорил шаг и спустя десять минут уже оказался перед громадой штаба — мрачным высоким строением из железобетона, напоминающим гигантский могильный камень. Лязгающая дверь шлюза с тихим шипением отъехала в сторону, являя взгляду тускло освещенный холл. Повсюду сновали люди в серой униформе штабистов, деловито сновали роботы-курьеры, сновали проекции и голограммы. Чувствовалось, что это сердце и мозг всей базы, средоточие власти.
Пройдя через двойные бронированные двери и миновав пост с хмурыми караульными, я пешком двинулся вверх по лестнице — лифта в этой башне предусмотрено, конечно же, не было. С каждым шагом, приближающим меня к обители Кнута, сердце колотилось все сильнее, а ноги наливались свинцовой тяжестью. Подошвы гулко лязгали по ступеням, гоняя эхо под сводами. Каждый шаг гулко отдавался в черепной коробке, словно удары молота.
На верхнем этаже, оказавшись в длинном коридоре, я остановился и нырнул в нишу у панорамного окна, решив перевести дух и оглядеться наконец, где я все эти три дня нахожусь. Грудь тяжело вздымалась, гоняя раскаленный воздух по легким. Пальцы нервно теребили форменный воротник, то и дело царапая вспотевшую шею. Чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущих предчувствий, я перевел взгляд на простирающуюся внизу базу.
Картина открылась глазам во всей своей чудовищной воинственной красе. Приземистые строения и плац, казавшиеся отсюда игрушечными, жались друг к другу, словно стремясь укрыться в тени громадной стены Периметра к которой вся наша база и примыкала. Бетонные громады казарм, складов и ремонтных ангаров напоминали соты исполинского улья, вокруг которых день и ночь кипела суровая армейская жизнь.
Сам Периметр — исполинское заграждение из стали и пластобетона, тянулся, насколько хватало глаз. Бесконечная череда вышек с турелями и прожекторами, километры колючей проволоки под напряжением, массивные ворота и расхаживающие по стенам караульные, вооруженные до зубов и постоянно смотрящие в сторону джунглей.
Однако основное внимание притягивал даже не сам Периметр, а то, что скрывалось за ним — поражающий воображение своими размерами открытый котлован, уходящий на многие сотни метров вниз. Исполинская воронка полная золотоносной руды буквально мерцала и переливалась в лучах утренних солнц. При взгляде на эту феерию красок невольно захватывало дух. И вся она несмотря на ранний час уже кишела муравьиной суетой тысяч рабочих, роботов и машин. Грохот и лязг механизмов, завывания двигателей, крики людей сливались в непрерывную какофонию, долетающую даже до сюда.
Отвесные стены карьера, разрезанные спиральными дорогами, сплошь были изъедены штольнями, штреками, буровыми площадками. Словно муравьи в гигантском муравейнике, по ним сновали люди и механизмы, слившиеся в единый трудовой организм. На самом дне, превращенном в месиво грязи и щебня, копошились многочисленные экскаваторы, погрузчики и дробилки, грызущие неподатливые пласты в поисках новых золотых жил. Серая порода мешалась с сизыми выхлопами и клубами ядовитого дыма, поднимающимися от плавилен и очистных установок.
Несколько в отдалении тяжелые транспортники один за другим взмывали с площадки космодрома, расположенном за периметром, унося в своих трюмах тонны драгоценного груза. Их двигатели надсадно выли, толкая неповоротливые туши прочь от двойной гравитации Новгорода-4.
Ну и вокруг, а точнее над всем этим расстилалось бесконечное, колышущееся зелено-коричневое море джунглей, простирающееся от горизонта до горизонта. Исполинские древо-видные папоротники вздымались на километровую высоту, смыкая кроны в плотный живой полог. Их корни, каждый толщиной с метров в двадцать в диаметре, змеились по изувеченной земле, словно щупальца спрута. В их тени, среди переплетений лиан и стволов укрывались стаи опасных тварей, только и ждущих подходящей жертвы.
Даже с высоты Цитадели — так здесь называли штаб, казалось, что джунгли вот-вот, в любую секунду, накроют с головой и людей, и машины, и сам котлован, навеки похоронив их под многометровым слоем буйной зелени. Ни на миг не прекращающиеся крики и завывания неведомых монстров, мечущихся в чаще, лишь усиливали ощущение затаившейся в зарослях опасности.
Я невольно поежился, вспоминая вчерашний день и с трудом подавив в себе иррациональный ужас перед скрытыми в зеленом месиве чудовищами. Легче легкого представить, как эти создания одним рывком сминают укрепления Периметра и врываются в лагерь, круша и пожирая все на своем пути. Разум твердил, что стены и турели надежно защищают нас, но глубинные инстинкты и недавний опыт встречи с богомолами вопили об обратном. Похоже, лишь излучатели ультразвуковых пушек удерживают их сейчас от решающего броска…
Стоя у панорамного окна, я никак не мог избавиться от гнетущего чувства, что этот вид меня сейчас буквально затягивает в какую-то пугающую и непонятную авантюру. Происходящее вокруг казалось абсурдным, нереальным, будто я угодил в эпизод психоделического триллера. Кто бы мог подумать, что путь обычного прожигателя жизни приведет меня на эту гиблую планету, в этот проклятый Богом уголок Галактики? Однако долго предаваться размышлениям мне не пришлось. Резкий окрик робота-секретаря оторвал меня от завораживающего вида за окном:
— Рядовой Васильков, вас ожидает полковник…