Немилосердное солнце Новгорода-4 карабкалось по раскаленному небосводу, заливая базу 13-го штрафного батальона волнами удушающего зноя. Воздух над плацем дрожал, искажая очертания штаба и казарм.

Едва продрав глаза от надсадного воя сирены, я со стоном перевернулся на жесткой койке. Каждый сантиметр измученного тела отзывался ноющей болью и выжимающей усталостью после вчерашней экзекуции на плацу. Сержант «Папа» гонял нас до полуночи. Только вот отцовской заботой тут и не пахло.

Похоже, так называемые «витаминки», которыми нас накачали для акклиматизации, постепенно теряли свои свойства, вызывая лихорадочный озноб и снова появившуюся тяжесть в мышцах. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие залили свинцом.

— Вставай, Санек, — буркнул Толик, вскакивая с койки и быстро одеваясь. Мой лучший, а по сути, и единственный друг уже вовсю натягивал камуфляжные штаны.

— У меня все кости словно из свинца отлиты, — промямлил я, пытаясь разлепить опухшие веки. Тело категорически отказывалось подчиняться сигналам разума.

— Шевелись, пока Папа не заявился, — посоветовал мне друг, застегивая ремень. — Сам знаешь, если увидит тебя валяющимся в койке — пощады не будет.

Словно в ответ на его слова, дверь барака с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался старший сержант Рычков, как всегда злой как собака. Массивные ботинки сержанта прогрохотали по проходу, отдаваясь эхом от стен. Штрафники вздрогнули, судорожно отводя глаза.

— А ну подъем, мешки с дерьмом! Хватит дрыхнуть… — рявкнул Рычков. Его грубый голос обрушился на нас подобно кувалде, вышибая остатки сна. — Через пять минут чтоб все были на построении. Кто не успеет — получит наряд вне очереди! Знаете, что это? Лучше бы вам не знать…

Штрафники засуетились словно марионетки, дернутые за ниточки. Заспанные, растерянные, они отчаянно пытались напялить на себя форму и обуться. Дрожащие руки не слушались, и пуговицы выскальзывали из пальцев.

Вчерашний горький опыт научил: к воплям «Папы» лучше не оставаться глухим, иначе огребешь по полной. Сержанта мало волновало состояние его подопечных. Рычков, сопя, двинулся вдоль строя. Его налитые кровью глаза впивались в лицо каждого бойца, словно лазерные прицелы, выискивая жертву. Тяжелая поступь сержанта отдавалась вибрацией в полу.

— Шевелим булками, одеваемся и на выход! Живо, живо, дебилоиды!

Воздух в бараке накалился от всеобщего напряжения. Солдаты торопливо, спотыкаясь и толкаясь, ринулись в расходящиеся двери барака. Вчерашняя инъекция адаптогена похоже, полностью себя исчерпала, вызывая лихорадочную дрожь и чудовищную усталость. Мои ноги заплетались, колени подгибались. Мир вокруг раскачивался и плыл, словно в пьяном угаре. Но двойная гравитация уже постепенно пригибала к земле, заставляя ощущать каждую унцию веса собственного тела.

Пока взвод, чертыхаясь и спотыкаясь, выстраивался на плацу, сержант в задумчивости скрестил на груди бугрящиеся мышцами руки. Его маленькие поросячьи глазки цепко шныряли по рядам, выискивая изъяны. Ни одна мелочь не ускользала от внимания Папы. Солнце палило нещадно, испепеляя все вокруг. Над крышей штаба по-прежнему уныло свисало огромное полотнище имперского флага, едва колышимое вялым ветром.

Прохрипев что-то невнятное в гарнитуру шлема, сержант обратился к строю:

— Значит так, обезьяны! Первое. Забудьте про оружие и броню. Их еще заслужить надо. Получите, когда научитесь слушать приказы с полуслова. А пока на сегодня ваше оружие — это лопаты, а ваша главная задача — вырыть ямы по периметру нашей прекрасной базы…

Мы с Толиком недоуменно переглянулись. В глазах друга читалось то же замешательство, что владело и мной.

«Какого хрена? Ямы в такую жару? И почему лопатами, а не экскаваторами?» — возмущенно подумал я.

Пробежался взглядом по рядам штрафников. Недовольство, безмолвный ропот и страх плескались в глазах бойцов. Но озвучить свое недовольство никто из нас не рискнул. Себе дороже лезть под горячую руку Папы. Уж лучше молча покопаться в земле, чем навлечь на себя гнев старшего сержанта.

— И не просто ямы, — скривив губы в злобной ухмылке, продолжал Рычков, — а ловушки, предназначенные для всякой дряни, что кишит в этих гребаных джунглях. Хищные тварей размером с бронетранспортер, которые с завидной периодичностью пытаются проникнуть за Периметр. Когти длиной с мой палец, шкура как броня, и зубы острее бритвы. Так что будем, вернее, будете копать, дерьмососы, на совесть. Чтоб ни одна зараза к нам на базу не просочилась! Ясно излагаю?

Нестройный хор голосов пробормотал: «Так точно!». Уныние и обреченность сквозили в каждом возгласе. Рычков скривился как от зубной боли и взревел:

— Не слышу, мать вашу! Громче!

— Так точно, сержант!!! — рявкнул в ответ взвод. На этот раз куда бодрее и слаженнее. Только идиот решился бы во второй раз проигнорировать приказ Папы.

— То-то же, — удовлетворенно хмыкнул тот. — План таков: пятнадцать минут на завтрак, затем, очередная порция «витаминок», чтобы атмосферный столб вас к поверхности не придавил. Дозировку я вам увеличил, так что не вздумайте падать в обморок. Затем, лопаты в руки и вперед. До заката чтобы были готовы два сектора ловушек. И рыть как можно глубже! Иначе никому из вас житья не видать до конца недели…

И вот уже через полчаса, пережевывая на ходу безвкусную протеиновую кашу из пайков, мы приступили к работе. Ручной труд на чужой планете — вот тебе и космическая экспансия человечества!

За высоким забором из колючей проволоки клубилось и копошилось буйное зеленое море джунглей. Исполинские древовидные папоротники сплетались кронами в плотный живой полог, сквозь который с трудом пробивались солнечные лучи. В гнилостных испарениях над болотами зудели тучи москитов — мерзких тварей размером едва ли не с человеческую ладонь. А из густых теней леса то и дело мелькали зловещие глаза невиданных хищников — голодных, беспощадных, всегда готовых наброситься и явно не прочь поживиться свежим человеческим мясом.

Хорошо, что на базе, как впрочем, и по всему Большому Периметру, огораживающему котлован, где полным ходом шло строительство новой колонии, а также располагались промышленные и жилые модули, у нас имелись отпугиватели. Ультразвуковые пушки, удерживающие своими частотами всю эту свору, были понатыканы на стенах и башнях чуть ли не гуще, чем бойницы с пулеметами и огнеметами. Именно под прикрытием одной из таких установок сразу у выхода южных ворот базы, по обе стороны дороги ведущей на площадку космодрома, мы сейчас и пахали как проклятые, не разгибая спин. Пот заливал глаза, руки покрылись кровавыми мозолями. Но ослушаться приказа — означало подписать самому себе приговор.

— Шевелитесь, отбросы! — сержант от души врезал одному замешкавшемуся бойцу его же лопатой по хребту. Бедолага взвыл от боли и повалился в грязь. — Встаем цепью вдоль дороги и вгрызаемся в землю! Ямы два на два, через каждые десять метров. И чтоб глубже роста вот этого верзилы…

«Папа» презрительно ткнул пальцем в сторону великана по кличке Кроха, что работал сейчас лопатой, будто экскаваторным ковшом. Гигант в пятнистом комбезе оскалился, сверкая зубами. Он один, кажется, получал искреннее удовольствие от предстоящей работенки. Еще бы, ведь Кроха возвышался над прочими сослуживцами минимум на две головы. Сказывалась специфическая генетика коренного новгородца, прошедшего адаптацию к планетарным условиям.

Кроха был один из тех немногих во взводе, кого можно было назвать старослужащим. Как я уже понял, текучка в данном подразделении была та еще. Причем, хоть нам об этом и не говорили, но я догадывался, отбывало из штрафбата в свои части и на гражданку после окончания срока народу гораздо меньше, чем погибало в бесконечной борьбе с местной фауной.

Так вот этот постоянно улыбающийся, и не сказать, чтобы семи пядей во лбу гигант, служил в батальоне чуть ли не с самого начала его формирования. Он, казалось, сросся с этими гиблыми джунглями, с этой вечной сыростью. Его широченные плечи, будто вырубленные из гранита, не чувствовали двойную гравитации планеты. А мышцы, перевитые венами-канатами, не ведали усталости. Сколько точно он здесь оттрубил, не знал никто. Но если этот человек за столько времени здесь выжил, значит, явно имел превосходные боевые навыки и звериное чутье, помноженные на недюжинную силушку и живучесть носорога…

— Только не смотри ему в глаза, — посоветовал мне Толик, кивая на Кроху. Приятель украдкой покосился на гиганта и понизил голос до шепота.

— Почему? — не понял я. Вопрос сорвался с языка прежде, чем я успел стереть с лица удивленное выражение.

— С башкой у него не в порядке после ранения. Каждый взгляд воспринимает как вызов, — многозначительно произнес Толик. — То ли контузия, то ли просто крыша поехала от всего этого дерьма.

— Спасибо, что предупредил, — поблагодарил я своего друга, помогая тому подняться, после того, как Толик поскользнувшись, шлепнулся на дно ямы, которую мы с ним копали. Друг, чертыхаясь, отряхнул липкую грязь со штанов.

На дно — это сильно сказано, за полчаса работы мы углубились в почву чуть более чем на штык лопаты. Земля была не просто пропитана дождем, мы по сути месили жижу. Противная хлюпающая каша чавкала под ногами. С неба продолжал сочиться мерзкий липкий дождь вперемешку с туманом, оседая на коже.

— Какого хрена мы делаем? — развел я руками, устав выбрасывать, вернее, выливать из ямы грязь. В моем голосе сквозило раздражение пополам с недоумением. — Это что такая трудотерапия? Даже если мы выкопаем эти ловушки, их тут же зальет водой. Вон уже снова ливень начинается… И это притом, что вон с той стороны дороги стоит несколько единиц брошенной строительной техники… Логика где?

— Не ищи ее в штрафбате, — усмехнулся Толян, утирая чумазое лицо. На щеках друга остались грязные разводы. — Здесь мозги не в чести. Главное — втупую тянуть лямку и стараться не лезть на рожон.

— Ну-ка языки свои поганые прикусили, пока я вам их не укоротил, — снова подскочил к нам старший сержант. В глазах Папы полыхала холодная ярость вперемешку с откровенным презрением к нам, низшей касте штрафников. — Васильков, хочешь сказать, что я идиот? Или идиот полковник Кнутов, который и отдал этот приказ, а?!

Сержант навис над нами, и в этот момент я на полном серьезе испугался, что он сейчас пристрелит нас обоих на месте за одно только то, что посмели усомниться в его словах.

— Никак нет, сержант! — тут же выпалил я. Голос предательски дрогнул, язык заплетался. В горле мгновенно пересохло, будто туда насыпали песка.

— А кто здесь идиот? — прищурился Рычков, скаля зубы в злобной ухмылке.

— Я, сержант! — выдохнул я, вытягиваясь в струнку. От напряжения мышцы свело судорогой.

— Правильно, — кивнул, отходя от нас. Кажется, пронесло и бить не будет. — Ямы и должны быть наполнены водой — это лучшая маскировка для установки мин. Так что, отставить трепаться, и за работу, мешки с дерьмом…

Матерясь сквозь зубы и обливаясь едким потом, штрафники с остервенением вгрызались лопатами в земляную кашицу вперемешку с кусками полуистлевшей органики. Из размокшей земли то и дело выворачивались на свет склизкие щупальца корней, похожие на клубки дохлых змей. Тошнотворная вонь разложения забивала ноздри едва не до рвоты. Казалось, мы копаемся в чьих-то гниющих внутренностях.

Скрюченные фигуры тридцати горе-копателей то появлялись, то исчезали в этих ямах, словно ожившие мертвецы. Болотная жижа затекала за шиворот, в рукава, липла к телу второй кожей. Сзади то и дело раздавались хриплые вопли боли вперемежку с глухими ударами — это сержант Рычков нещадно охаживал особо нерасторопных бойцов своей любимой увесистой дубинкой с электрошокером.

Одежда у меня промокла насквозь. Пот тек по лицу и спине мутными ручьями, разъедая воспаленные глаза и затекая в рот вместе с каплями дождя. Во рту стоял мерзкий привкус железа и гнили. Легкие горели изнутри, словно туда насыпали раскаленных углей. Каждый взмах лопатой отзывался в натруженных мышцах тупой ноющей болью. Казалось, еще немного — и руки отвалятся.

Оставалось лишь стиснуть зубы и терпеть. Но силы не бесконечны, и отшвырнув в сторону очередной тяжелый ком грязи, я выпрямился, облокотился на лопату и огляделся по сторонам. Рычков был на той стороне дороги, орал и размахивал дубинкой. Так что минута передохнуть у меня была.

У соседней ямы, практически в позе лотоса сидела худенькая девушка-солдат с копной спутанных черных волос, падающих на глаза. Она неторопливо ковыряла стенку траншеи штыком, механически и размеренно, будто заведенная кукла. Ее гимнастерка почернела от пота и прилипла к тощей спине, облепила хрупкие плечи. Сбитые в кровь пальцы продолжали методично орудовать тупым лезвием.

Казалось, будто она находится в трансе — не реагировала ни на дождь, ни на суету вокруг, устремив взгляд будто в пустоту. Лицо у нее было бледное, осунувшееся. Темные глаза, обрамленные синяками, смотрели в одну точку, ничего не выражая. Словно все человеческое давно и безвозвратно покинуло эту истощенную оболочку. Будто перед нами сидел робот, а не живой человек.

Старший сержант, хищно раздувая ноздри, подкрался к краю ямы и недобро прищурился:

— Что тут у нас? Сачкуешь, Мэри?!

Голос его источал яд и неприкрытую угрозу. Я думал, что Рычков сейчас ударит ее своей дубинкой и от этого уже готов был вынырнуть из ямы и в порыве праведного гнева зарядить сержанту с ноги, настолько он меня достал. Однако никакой агрессии от сержанта в сторону девушки не случилось. Странно. Чертовски странно, учитывая, с каким садистским удовольствием тот избивал остальных.

Девчонка и ухом не повела, не обращая на Папу никакого внимания. Сохраняя на лице то же застывшее, ничего не выражающее безразличие, она продолжала свое дело. Размеренно, неторопливо, словно под гипнозом. Багровея от гнева, Рычков действительно поигрывал дубинкой, но удара не наносил. Будто наткнулся на невидимый барьер.

Плюнув себе под ноги и смачно сматерившись, он развернулся и потопал прочь, подгонять других своих подопечных. Мэри же невозмутимо ковыряла стенку окопа, не обращая ровным счетом ни на что внимания.

— Ее зовут Кровавая Мэри, — вполголоса пробормотал Толян. Друг присел на корточки рядом со мной, делая вид, что увлечен работой. — Она тоже, как и Кроха с первого помета как говорит наш сержант.

Я недоуменно глянул на приятеля, но тот лишь поджал губы и еле заметно кивнул в сторону застывшей девчонки.

— Что тоже в глаза смотреть нельзя? — усмехнулся я и тут же осекся, поймав на себе взгляд ее пустых, бездонных глаз, от чего душа моя упала в пятки. В этих темных омутах плескалось что-то жуткое, первобытное. Безумное. Мертвое. Словно я заглянул в глаза самой смерти.

Я машинально отвел взгляд и отвернулся, деловито принявшись за работу, мол, выбился из графика надо нагонять. Лопата в моих руках вдруг показалась чудовищно неуклюжей и тяжелой. Между тем Толик продолжал шептать мне на ухо, нагоняя жути:

— Говорят, однажды ночью, в казарме, эта малышка перерезала глотки всему своему отделению. Представляешь — двенадцать человек! Как свиней прирезала, кстати, таким же плазменным штык ножом, что у нее сейчас в руке… Одного за другим…

Картины кровавой бойни так и встали перед глазами.

— Почему она не за решеткой или не в дурке, я не знаю, — продолжал сплетничать Толик. — Но определили сюда долг Родине отдавать. Только сам видишь, девчонка на контакт не идет, живет в своем выдуманном мире, подчас кошмарном. Даже Рычков наш и тот её побаивается. Рявкнуть рявкнет, для понту, но руки распускать остерегается. Видимо с материалами дела знаком…

Поборов дрожь, я тяжело вздохнул. Ну и дела! Похоже, наше бравое подразделение сплошь состоит из безжалостных убийц и свихнувшейся солдатни, собранных со всех секторов Российской Империи. Там, где нормальные призывники давно бы дезертировали или сошли с ума, эти отмороженные отбросы чувствуют себя как рыба в воде… Только я и Толян здесь нормальные, что ли? Вот это я попал под раздачу. Угораздило же меня вляпаться в это дерьмо. Так я себе армию не представлял, даже в самых страшных снах.

Злобно смахнув со лба едкую соленую каплю, я с ожесточением всадил лопату в грязь. Лопата опускалась и поднималась, опускалась и поднималась. Скоро ладони покрылись кровавыми мозолями, а натруженные мышцы завопили от напряжения. Но боль отступила на второй план. Я копал механически, остервенело, будто киборг из старого боевика. Постепенно мир сузился до одного-единственного желания — побыстрей закончить работу, уйти в казарму, упасть на койку не пусть ненадолго, но забыть эту реальность…

Однако моим маленьким розовым мечтам не суждено было сбыться. Внезапно, где-то в самой чаще джунглей, далеко, ибо звук доносился приглушенно, раздался жуткий утробный рев. Многоголосый, нечеловеческий вой, полный ярости и неутолимого голода. Так могли кричать только дикие, первобытные хищники. Штрафники вздрогнули как один и вскинули головы. На лицах было непонимание и тревога.

Через минуту вопль повторился. На этот раз куда ближе и громче. В знойном мареве над кронами гигантских папоротников замелькали какие-то тени. Нечто массивное и многочисленное упорно проламывалось сквозь сплетение лиан, спеша на запах добычи. Топот множества лап, треск ветвей и утробное рычание быстро нарастали.

— Вы что там, мать вашу, уснули?! — процедил сквозь зубы сержант Рычков, бледнея и бросая непонимающие взгляды на смотровую вышку, расположенную прямо над воротами. Туда, где висели динамики ультразвуковых пушек. — Почему они не работают?!

Похоже, наш несгибаемый вояка сейчас тоже был близок к тому, чтобы наделать в штаны. Между тем штрафники суетливо повыскакивали из своих сырых окопов, сжимая лопаты как оружие. Ведь настоящего оружия у нас не было. Великолепно!

Караульный с вышки, срывая глотку, что-то в ответ отчаянно заорал сержанту, указывая то вдаль, то тыча пальцем, как я понял, в неработающий транслятор. Из джунглей же в ответ до-несся оглушающий, клокочущий рык хищников, учуявших кровь и рвущихся к своей цели. Судя по звукам, топоту и треску ветвей, прямо на нас через заросли сейчас неслась целая орда жутких монстров…

Не говоря ни слова, Рычков развернулся и опрометью ломанулся прочь от того места, где мы находились. Бойцы ошарашено провожали взглядами удаляющуюся спину своего командира. Нервный смех сменился тревожным перешептыванием. Однако все мы пока не догадывались, что еще мгновение — и нас накроет уже паника, липкая и удушливая.

— Папа-то наш, никак, в штаны наложил? — невесело хохотнул Толян, озираясь по сторонам в поисках пути к спасению. Его лицо посерело, глаза лихорадочно бегали.

— Меня смущает другое, — пробурчал я, сплевывая под ноги и с остервенением втыкая лопату в грязь. — А именно то, почему эти ублюдки из охраны не открывают ворота… Нас же сейчас сожрут!

Вместо ответа сирена на сторожевой вышке взвыла так, что заложило уши. Из динамиков системы оповещения хлестнули пронзительные электронные вопли тревоги. Звук резанул по нервам, вызывая животный ужас.

— Скорее всего, от караульных уже ничего не зависит, — заорал Толик, пытаясь перекричать какофонию звуков. Его глаза от страха стали круглыми и дикими. — Автоматика системы безопасности выполняет алгоритм действий в условиях атаки на базу…

В этот момент турели, жужжа моторами, развернулись в сторону джунглей и плюнули в зеленую стену шквальным огнем. Трассеры полыхнули раскаленными иглами, с визгом впиваясь в лианы и листья. Хлесткие автоматические очереди слились в сплошной грохот. Казалось, стреляют отовсюду.

Из чащи в ответ понеслись яростные вопли, рык и завывания. Все ближе и ближе трещали и ломались, словно спички могучие стволы деревьев и папоротников. Наконец, в душных испарениях над кромкой леса, возникли исполинские туши неведомых мне существ.

Издалека они походили на чудовищную волну, что неслась, круша и сметая все на своем пути. Разглядеть в этом слитном месиве отдельных тварей было практически невозможно. Мелькали лишь перепончатые крылья, зазубренные клыки, хитиновые панцири. Всё это слилось в один гигантский ком кровожадной ярости и злобы, мчащийся на нас с единственной целью — разорвать и сожрать…