У Радзивиллова полк перестал быть самым большим предметом в мире.

По дорогам подходили гренадеры, егеря, гусары, артиллерийские команды и обозы. Поля заполнялись лошадьми, телегами и людьми, которые носили разные цвета воротников, спорили о старшинстве и одинаково искали хлеб. Штабные офицеры измеряли расстояния по карте, тогда как артельщики определяли их числом оставшихся овсовых мешков.

Радзивиллов стоял на равнинной земле у границы, среди полей, небольших рощ и заболоченных низин. Сентябрь выдался переменчивым: после ясного утра набегали тучи, короткий дождь прибивал пыль и оставлял на тракте блестящую плёнку. Сам путь здесь был шире уездной дороги, но не твёрже. Возле заставы и мостов лежал камень, в местечках встречалась неровная брусчатка, а за последними домами снова начиналась утрамбованная земля. Тысячи сапог, копыт и колёс быстро превращали её в вязкую колею.

Азовский полк поставили в первую колонну Багратиона, позади Киевского гренадерского. Рядовые узнали об этом не из диспозиции, а потому, что перед ними появились широкоплечие люди в высоких шапках и начали занимать лучшие места у колодцев.

— Киевские, — сообщил Бессонов. — С ними ходить можно.

— Почему?

— Не бегают без причины.

— А с причиной?

— Тогда за ними не угонишься.

Рядом двигались Павлоградские гусары и 6-й егерский полк, дальше тянулась артиллерия. Больничные и патронные повозки полагалось держать при батальонах, но приказ, грязь и испуганная лошадь понимали порядок по-разному. В первый же день Михаил увидел, как аптечная фура провалилась колесом в размытый край канавы и задержала половину обоза.

Он с ещё тремя солдатами поддел колесо жердью. Симбионт отозвался привычным холодом в мышцах, после чего тяжесть показалась терпимой. Когда фура вышла, фурлейтор перекрестился, а Руднев спросил:

— Ты когда-нибудь устаёшь?

— Постоянно.

— Усталый человек не поднимает телегу плечом.

— Я поднимал жердь.

— Это, разумеется, полностью меняет дело.

Лекарь не стал продолжать разговор, зато поручил Михаилу присматривать, чтобы ящики не ставили рядом с протекающей бочкой уксуса. Новая обязанность удерживала его между ротой, артельной телегой и лазаретным обозом. Он шёл больше остальных, ел при возможности и впервые почувствовал цену собственной выносливости: чем дольше человек способен работать, тем охотнее ему находят следующую работу.

Переход через границу у Бродов не был похож на открытие другого мира. Те же колеи, мокрые поля, низкие дома и люди, говорившие так, что Михаил понимал отдельные слова, но не фразы. Отличались монеты, меры, вывески и чиновники. На одном шлагбауме колонну задержали из-за бумаг, хотя десятки тысяч вооружённых людей уже стояли по обе стороны.

Платон смотрел на полосатый столб.

— Это Австрия?

— Видимо.

— А где начинается?

Михаил указал на писаря, который в третий раз пересчитывал листы.

— Там, где без печати дальше нельзя.

Солдатам велели не обижать жителей, платить за покупки и соблюдать порядок на квартирах. Приказы были разумными. Их исполнение зависело от наличия денег, переводчика, свободного двора и желания хозяина пустить в дом сорок мокрых мужчин.

Первый постой достался в длинной хозяйской клунье при зажиточном дворе. Сорок нижних чинов разместили в одном помещении, где летом молотили и хранили снопы. Сарай был не каменным: дубовые стойки стояли на невысоком основании из грубо сложенного известняка, промежутки между ними заполняли толстые брёвна, промазанные глиной. Высокую соломенную крышу изнутри держали почерневшие стропила. Земляной ток утрамбовали почти до твёрдости кирпича, однако у ворот дождь размочил его, и первые ряды соломы сразу потемнели от сапог.

Хозяин отвёл солдатам половину клуньи, отделённую от зерновых закромов перегородкой, и долго пересчитывал людей, словно надеялся, что сорок мокрых мужчин уменьшатся от одного взгляда. Офицер получил комнату в доме; нижним чинам полагались солома, вода и место вдоль стен. Открытый огонь под крышей запрещали сами солдаты — слишком близко лежали мякина и сухие снопы. Печь находилась в отдельной кухонной пристройке через двор. Хозяин соглашался дать дрова только за монету, артельщик показывал квартирный билет, стороны не понимали слов друг друга и прекрасно понимали предмет спора.

Снаружи усилился дождь. Вода шуршала по соломе, через неплотные ворота тянуло холодом; от сорока шинелей под крышей поднялся запах мокрого сукна. Михаил вмешался жестами. Он показал на одежду, затем на дым из трубы пристройки и предложил распилить хозяйские брёвна в обмен на топливо и право сушиться у печи сменами. Через четверть часа половина роты работала двуручными пилами, другая перетаскивала поленья под навес. Хозяин сначала испугался такой деловитости, потом разгладил нахмуренный лоб, принёс ещё дров и кружку кислого пива.

Ночью люди легли в два тесных ряда, головами к стенам и ногами к середине. Солома кололась сквозь шинель; ветер посвистывал под кровлей, зато дождь не проходил. К утру воздух согрелся от дыхания настолько, что на дубовых стойках выступили капли. Михаил почти не спал не из-за холода, а потому, что всякий поворот требовал согласия двух соседей.

— Хорошо договорился, — признал Горбунов.

— Мы сделали за него работу.

— Это и называется хорошо договорился, если никто не вытащил ружьё.

На следующий день хозяин обнаружил сломанную лавку и потребовал денег. Никто не признался. Щеглов велел роте заплатить сообща, после чего виновник нашёлся за пять минут: товарищи объяснили ему стоимость молчания убедительнее следствия.

Марш ускорился.

Люди вставали до рассвета, ели холодные сухари, строились и шли до темноты. Стопы превращались в сплошные пузыри. Белые панталоны покрывались грязью такого количества оттенков, что Михаил перестал понимать первоначальный замысел формы. Сапоги сушили у огня, набивали травой, мазали жиром и всё равно стирали ноги.

Он заставил Платона ежедневно осматривать пятки.

— Ты мне жена?

— У жены спрашивай, когда сгниёт нога.

— От мозоля не гниют.

Руднев, услышавший спор, показал им солдата, у которого небольшая потёртость распухла до щиколотки. Кожа покраснела, от раны тянулась горячая полоса.

— Сначала мозоль, потом жар, затем я объясняю командиру, почему у него стало одним мушкетёром меньше. Мойте ноги, меняйте портянки и не спорьте с Андреевым, когда он случайно прав.

Через неделю эти правила повторяла вся артель. Люди не стали здоровее по приказу, однако число хромающих уменьшилось. Михаил пробовал объяснить, что стопы нужно держать сухими, но в дождь совет звучал издевательством. Тогда он предложил сушить запасные портянки под мундиром на груди и менять их во время коротких остановок.

Бессонов заявил, что так ходили ещё при Румянцеве.

— Почему сразу не сказал?

— Ты не спрашивал.

Современное знание в очередной раз оказалось древней солдатской практикой, которую никто не считал открытием.

К началу октября армия вытянулась на дорогах владений Габсбургов. Снабжение отставало. Мука приезжала после того, как рота уходила, мясо иногда существовало только в расписке, а фураж исчезал быстрее лошадей. Горбунов вместе с Михаилом покупал овощи у местных жителей, пользуясь смесью русских, польских и придуманных слов.

Один торговец предложил мешки с крупой по цене, почти вдвое превышавшей прежнюю. Артельщик выругался.

— Война, — объяснил продавец на понятном славянском наречии.

— Она ещё не здесь.

— Вы уже здесь.

Михаил запомнил ответ. Для крестьян возле дороги война начиналась не с французского выстрела, а с появления покупателей, способных съесть зимний запас.

В некоторые дни роте полагалась порция мяса, однако доставалась кость и жир. Тогда варили кашу, добавляя всё, что удавалось купить или выменять. Михаил научился растягивать приварок луком, кореньями и сушёной зеленью. Симбионт требовал большего. После перехода он съедал двойную порцию, затем искал остатки у котла и просыпался ночью от пустоты в животе.

Горбунов однажды поймал его возле мешка. Артельщик остановился бесшумно, хотя тяжёлые сапоги обычно выдавали его заранее, и несколько мгновений смотрел на Михаилову руку, лежавшую рядом с завязкой.

— Воруешь?

— Нет.

— Тогда что стоишь?

Михаил убрал ладонь от мешка и неловко усмехнулся. Оправдание звучало жалко, но другого не было.

— Думаю, можно ли купить ещё хлеба.

Горбунов нахмурился. Гнев на лице не появился, однако взгляд сделался жёстким: общий мешок для него был почти знаменем. Потом артельщик вздохнул, полез за пазуху и бросил Михаилу сухарь.

— Это мой. Завтра отработаешь.

Михаил поймал хлеб и на миг сжал его в ладони. Не щедрость — долг. Именно поэтому сухарь можно было принять без унижения.

— Чем?

Уголок рта Горбунова дрогнул.

— Найдётся. С такой утробой тебе надо либо в гренадеры, либо в мельницу.

Михаил ел и понимал, что тело не просто выздоравливает. Оно строило что-то, расходуя всё доступное. Рукава снова стали теснее, хотя портной подгонял мундир меньше года назад. На привале он измерил ладонью расстояние от колена до края шинели и обнаружил, что оно изменилось.

Рассказать Рудневу означало превратиться в наблюдение. Молчание позволяло ещё немного считать происходящее случайностью.

Дорога тем временем учила иной арифметике. На бумаге батальон имел положенное число людей; на вечерней перекличке постоянно недоставало тех, кого оставили в госпитале, посадили на повозку, отправили с поручением или потеряли между колоннами. Одни догоняли через день, другие исчезали из ротной жизни навсегда без выстрела и могилы, которую увидели бы товарищи.

Тимофей снова заболел после трёх суток под дождём. На этот раз жара не было, зато ноги распухли так, что сапоги пришлось разрезать. Руднев велел посадить его на артельную телегу.

— Там мука, — возразил Горбунов.

— Значит, будет меньше муки и больше мушкетёра.

— Лошадь не вытянет.

Михаил снял с фуры собственный ранец и мешок с частью общего имущества.

— Понесу.

За ним последовали Платон и двое старых солдат. Нагрузка распределилась на пятерых, но к вечеру каждый ненавидел Тимофея достаточно, чтобы тот начал проситься обратно в строй.

— Сиди, — приказал Михаил. — Завтра нас понесёшь.

Уход за больным не выглядел добродетелью. Его ругали за лишний вес, заставляли сторожить вещи и первым посылали за водой, когда он смог ходить. Артель спасала человека не из одной любви, а потому, что привыкла считать каждого частью общего имущества и общей ответственности. Михаилу эта суровая взаимность казалась честнее красивых слов.

На остановках проводили учения. Уставной порядок не отменял усталости: человек, прошедший двадцать вёрст, должен был чисто зарядить ружьё, удержать строй и не забыть команды. Кремни крошились, полки дымом застилали сами себе цель, осечки вызывали ругань. Боевых патронов берегли, поэтому многие рекруты прекрасно знали последовательность движений и почти не знали отдачи.

Когда роте дали сделать по несколько выстрелов, Платон закрыл глаза раньше вспышки. Пуля ушла неизвестно куда.

— Неприятель от страха сам подойдёт, — сказал Бессонов.

Михаил попал в деревянный щит со второго раза. Не в центр, но хотя бы в предмет. Симбионт помогал удерживать тяжёлый ствол и быстрее успокаивал дыхание, однако не подсказывал поправку и не делал дым прозрачным.

— Не дёргай, — посоветовал он Платону. — Прижимай к плечу.

— Я прижал.

— Тогда открой глаза.

Следующий выстрел оказался лучше. Щеглов заметил их упражнения и поставил Михаила помогать с новыми людьми, из-за чего привал для него закончился на час раньше.

В одном небольшом городе офицеры получили распоряжение пополнить провиант. Цены записывали в ассигнациях, но хозяева предпочитали серебро и меняли соотношение прямо во время торга. Михаил впервые увидел, что рубль бывает одновременно государственным названием, монетой, бумажным обещанием и предметом спора.

— Рубль и есть рубль, — сердился Горбунов.

Местный меняла положил перед ним серебряную монету и несколько ассигнаций.

— Этот рубль хороший. Те худые.

Михаил понял принцип раньше слов. В прежней жизни деньги тоже дешевели, только цифра на купюре делала вид, будто ничего не произошло. Здесь разница лежала на ладони: серебро звенело, бумага нуждалась в доверии, а доверие уменьшалось по дороге к войне.

Они не купили мяса. Взяли крупу, капусту и несколько вёдер пива, которое оказалось безопаснее сырой воды и слабее привычной водки. Горбунов весь вечер пересчитывал расходы и ругал курс, императоров, торговцев и климат в порядке убывания доступности виновного.

— Француз далеко, — объяснил он, — потому пока виновата капуста.

Рядом офицеры пили вино, недоступное солдатам даже по названию. Бессонов рассказывал, будто бутылка французского шампанского может стоить двенадцать ассигнационных рублей — больше годового денежного оклада мушкетёра.

Платон не поверил.

— И за что там платить?

— За стеклянные пузырьки.

— В квасе тоже есть.

— Потому ты солдат, а не князь.

Михаил мысленно пересчитал цену на сапоги и хлеб. Рынок не оценивал год человеческой службы как универсальную меру. Один человек отдавал государству двадцать пять лет, другой выпивал его годовой оклад за ужином, причём оба могли считать порядок естественным.

Караул на складе познакомил его с ещё одной разновидностью времени. Два часа ночью тянулись дольше дневного перехода. Нельзя было сесть, уйти, разговаривать или позволить себе забыть, где находишься. За стеной лежали мешки и ящики, которые важнее удобства часового, поскольку их потеря оставит голодными сотни людей.

Ближе к рассвету к складу подошёл офицер в плаще и потребовал открыть дверь. Пароль он назвал неверно.

— Не положено, ваше благородие.

— Ты меня не узнал?

Михаил видел лицо впервые.

— Никак нет.

— Так узнаешь утром на наказании.

Офицер ушёл, а сменивший Михаила старый солдат назвал его капитаном соседнего батальона. Утром Щеглов выслушал рапорт и сказал:

— Правильно не открыл.

— Капитан обещал наказать.

— За это не накажет. Другой повод найдёт, если захочет. Служба не обещает справедливости, она иногда только даёт правильный приказ.

Капитан больше не появлялся. Возможно, проверял караул; вероятно, был пьян; не исключено, что утром ничего не помнил. Михаил остался с неприятным знанием: точное исполнение правила защищает не от человека, а лишь от одного конкретного обвинения.

После этой ночи Руднев снова измерил его пульс. Лекарь хотел понять, почему часовой после перехода выглядит бодрее сменщика, проспавшего у огня.

— Шестьдесят, — произнёс Алексей Матвеевич. — После бессонной ночи.

— Я спал до караула.

— Полтора часа.

— Значит, хорошо спал.

— Андреев, человеческое тело так не отвечает.

Михаил посмотрел на собственные руки. Под грязью и мелкими порезами кожа оставалась грубой, ногти ломались, старые ожоги никуда не исчезли. Невозможность пряталась не во внешнем совершенстве, а в сумме мелочей.

— Моё отвечает.

Руднев впервые не нашёл шутки.

В начале октября до Штакельберга дошёл приказ Кутузова упорядочить частный багаж и свести повозки в вагенбург. Начальство обнаружило, что за армией движется второй город: офицерские сундуки, прислуга, купеческие телеги, запасные лошади и имущество, без которого каждый отдельный владелец отказывался воевать.

Щеглов прочёл распоряжение роте.

— Частные вещи сдать по списку. Самовольным телегам при колонне не быть.

Платон толкнул Михаила локтем.

— Ты хотел возле обоза спрятаться.

— Хотел.

— Сам Кутузов тебя нашёл.

Обоз перестраивали два дня. Фуры нумеровали, частные пожитки перекладывали, лишних возниц гнали назад. Горбунов защищал артельную повозку как родного ребёнка, доказывая, что котёл, больные и ротная мука являются не частным удобством, а боевой необходимостью. Михаил носил ящики, сверял зарубки и наблюдал, как штабная логика превращает хаос в более аккуратно записанный хаос.

Руднев воевал за аптечную фуру отдельно.

— Этот ящик останется при батальоне.

— В вагенбург, — отвечал обозный чиновник.

— Пока вы его оттуда получите, раненый успеет умереть и остыть.

— По приказу больничные повозки следуют установленным порядком.

— Вот именно. Прочтите следующую строку.

Лекарь победил не громкостью, а умением найти в приказе нужное исключение. Михаилу понравился метод.

Вечером Алексей Матвеевич застал его за переписыванием описи.

— Ты говорил, что не учился.

— Лекарскому делу.

— Пишешь лучше половины рекрутов.

— Половина не пишет.

— Поэтому сравнение выгодное. Где научился?

Михаил приготовил старую версию про священника и управляющего.

— В деревне показывали буквы. Потом сам.

— Сам человек обычно учится читать Псалтирь, а не сводить столбцы.

— Мне цифры понятнее святых.

Руднев сел на край телеги.

— Ты всё время даёшь ответ, который объясняет половину вопроса.

— Остальную половину я сам не понимаю.

Лекарь принял это за признание последствий горячки. Возможно, оно таким и было. Михаил действительно не понимал, почему жив, кто переделывает его тело и осталось ли прежнее «я» умирать в палате 2021 года.

Они продолжили опись вместе. Руднев объяснил названия инструментов и лекарств, Михаил предложил разделить ящики по частоте употребления и отметить одинаковым знаком перевязочное полотно. Врач возразил, что на марше всё перемешается, но разрешил попробовать.

Через три дня фельдшер нашёл нужный свёрток в темноте на ощупь.

— Повезло, — сказал Руднев.

— Конечно.

— Не радуйся. Если полезное новшество признать полезным, тебе поручат внедрять его в остальных ящиках.

К середине октября французов ещё не видели, зато встречали австрийских солдат, беженцев, курьеров и слухи. Одни утверждали, что Наполеон разбит, другие — что он уже взял Вену. Карты находились у офицеров, газеты запаздывали, названия городов ничего не говорили рядовым.

Михаил помнил Аустерлиц. В школьной памяти существовали дата, туман, солнце Наполеона и поражение союзников. Шенграбен возникал смутно, кажется, как эпизод из романа или фильма. Где находится Азовский полк в этой истории, он не знал.

— В декабре будет большое сражение, — сказал он однажды слишком тихо.

Платон услышал.

— Кто сказал?

— Никто. Осень кончается, армии сходятся.

— Это и я предскажу. Большое будет или маленькое?

— Для того, кого убьют, большое.

Платон перестал улыбаться.

На постоях появились женщины, сопровождавшие союзные части: солдатские жёны, прачки, торговки. Возле французских дорог рассказывали о вивандьерках, которые носили бочонки и шли с батальонами. Азовцы называли маркитанткой любую женщину у телеги, пока Нечай не уставал поправлять.

Одна молодая прачка из местных предложила Михаилу за монету выстирать рубаху, затем, заметив его отказ, снизила цену и добавила жестом нечто другое. Он понял предложение и снова не почувствовал телесного ответа.

Стыд оказался сильнее желания, которого не было.

Руднев позже обрабатывал язвы у двух солдат, вернувшихся с подобной прогулки. Его объяснение не содержало нравоучений, только перечень будущей боли и долгого лечения. После этого Платон перестал дразнить Михаила монастырём, хотя сам от походов в город не отказался.

Двадцать первого октября далеко на западе английский флот разбил соединённые эскадры Франции и Испании у мыса Трафальгар. Нельсон погиб на палубе своей «Виктори», а Наполеон лишился возможности решить войну прямым вторжением на Британские острова.

В русской колонне об этом не знали. Утром двадцать второго Михаил выменивал два кочана капусты и пытался объяснить австрийскому крестьянину, что ассигнационная бумага тоже является деньгами. Торговец требовал серебро.

Морская победа начнёт менять торговлю, блокаду и цены значительно позже. Пока её единственным видимым следствием для Азовского полка было отсутствие какого-либо следствия.

К концу месяца марш превратился в отступление. Приказы приходили ночью, колонны меняли направление, люди засыпали стоя. Французы двигались быстрее, чем союзные штабы успевали согласовывать решения. Багратиону досталась задача прикрывать отход армии.

Котлы варили всё реже.

Однажды артельная фура отстала на подъёме. Михаил помогал лошади, толкая колесо, когда впереди раздалась ружейная пальба. Не учебный залп — неровный, далёкий, быстро множащийся.

Щеглов прискакал верхом на чужой лошади и заорал:

— Повозки вперёд! Роте строиться!

Горбунов схватил вожжи. Михаил вытер ладони о панталоны и потянулся за ружьём.

— К котлу вернёшься после, — сказал артельщик.

— Если котёл дождётся.

— Котлы терпеливые. Люди хуже.

Впереди лежала деревня Шенграбен, название которой Михаил наконец узнал слишком поздно.

* * *

Примечание от автора

Спасибо, что продолжаете путь вместе с Михаилом. Подпишитесь, пожалуйста, на автора, книгу и цикл «Эхо симбионта», если хотите не пропустить новые главы.

Поддержка отметкой «Нравится» делает роман заметнее в каталоге и действительно помогает его продвижению.

Даже если глава вам не понравилась, не оставайтесь равнодушными: расскажите в комментариях, что именно показалось слабым или недостоверным. Такой отклик для автора полезнее молчания.

Портрет генерала Петра Ивановича Багратиона

Портрет генерала Петра Ивановича Багратиона. Автор: Джордж Доу. Дата создания: не позднее 1825.

Пётр Иванович Багратион — командующий арьергардом под Шёнграбеном. Командующий русским арьергардом под Шёнграбеном; позднее один из главных полководцев 1812 года.