Перед первым боем Михаилу больше всего хотелось в отхожее место.

Тело не спрашивало, соответствует ли желание величию минуты. Живот сводило, ладони вспотели, во рту пересохло. Вокруг рота занимала место возле виноградников и низких домов, офицеры проверяли линию, унтер-офицеры выравнивали людей. Французов ещё не было видно, но поле впереди уже принадлежало им — туда смотрели все.

Шёнграбен лежал среди мягких волнистых высот, распаханных полей и виноградников, поднятых на невысокие склоны. После ноябрьских дождей чернозём лип к сапогам тяжёлыми комьями; между рядами лоз земля была утоптана и скользка. Листья почти облетели, тонкие прутья тянулись вдоль кольев, не скрывая человека даже по пояс. В низинах держался сырой туман, а над гребнями ветер разрывал облака и на несколько минут показывал холодное голубое небо.

Дорога через селение была узкой, с глубокой колеёй и канавами по сторонам. Камень лежал лишь у дворов и колодца; дальше начиналась размокшая почва. Дым от печей стлался низко, смешиваясь с запахом мокрой лозы, навоза и уже разведённых военных костров.

— Отставить зубами стучать, — сказал Щеглов.

Никто не понял, к кому он обращается.

Михаил стоял в передней шеренге. Справа находился Платон, сзади Тимофей. Бессонов ходил вдоль линии, поправляя ружья так буднично, будто речь шла об очередном учении.

— Кремень проверь. Полку не мешай. Команду слушай, а не свою душу.

— Почему не душу? — спросил Платон.

Бессонов задержался перед ним и поправил ремень, хотя тот лежал правильно. Старый солдат понял шутку и всё-таки не улыбнулся.

— Она домой попросится.

Платон хмыкнул, но пальцы на ложе ружья перестали дрожать. Михаил заметил это и сам выдохнул чуть свободнее.

В стороне двигалась артельная фура. Горбунов увозил котёл и муку ближе к дороге отхода, ругая лошадь, войну и Михаила, которого Щеглов забрал в строй. Аптечная повозка Руднева остановилась за складкой местности. Сам лекарь устраивал перевязочное место в сарае, не знавшем, какую службу ему назначит день.

Михаил смотрел вслед котлу, пока Бессонов не толкнул его в плечо.

— Простись.

— С кем?

— Придётся проститься с безопасностью.

Ещё утром говорили, что боя не будет. Французский начальник будто бы согласился на перемирие, офицеры обменивались бумагами, а русской армии дадут спокойно отойти. К полудню выяснилось, что переговоры были то ли ошибкой, то ли хитростью, то ли способом выиграть несколько часов. У рядового не существовало возможности различить дипломатическую тонкость и слух: в обоих случаях он получал команду заряжать.

Багратионов арьергард должен был задержать силы, превосходившие его многократно. Эту арифметику Михаил услышал от писаря, но она ничего не объяснила. Если задача состоит в том, чтобы дать уйти остальной армии, значит, кто-то обязан остаться между ней и неприятелем. Слово «арьергард» превращало такое положение в военный порядок, не уменьшая вероятности смерти.

Щеглов прошёл вдоль шеренги и проверил патронные сумы. При каждом солдате имелся ограниченный запас; сырость могла испортить порох, осечка — подарить противнику несколько секунд, потерянный кремень — превратить ружьё в неудобную пику.

— Запасной кремень?

— Здесь.

— Патроны?

Михаил назвал число.

— После боя столько же не потребую, — сказал фельдфебель. — Но пустую суму без приказа тоже не показывай.

Платон попытался улыбнуться:

— А если меня убьют, недостачу простят?

— Лично с тебя — да. Артель заплатит, если имущество пропадёт.

Шутка перестала быть шуткой, потому что могла оказаться правдой. Казённое ружьё переживало владельца в ведомости: погибшего следовало записать, оружие подобрать, патроны вернуть в счёт. Михаил вспомнил больничный склад XXI века, где после смерти пациента освобождали койку, снимали показания аппаратов и готовили место следующему. Учёт не был жестоким; он просто продолжал работу там, где человек уже не мог.

Руднев перед строем провёл собственный смотр. Он проверял, у кого имеется чистое полотно, показывал, как перетянуть конечность, и требовал не давать раненому водки вместо воды.

— А для храбрости? — спросил кто-то.

— Для храбрости поздно. Водка расширит сосуды, усилит кровотечение и заставит дурака считать себя здоровым.

— Значит, офицерам можно?

— Офицеры умирают по своему чину, ты — по своему. Следующий вопрос.

Михаилу Руднев отдельно велел явиться после первого ранения, даже если оно покажется пустяком.

— Вы уверены, что будет первое?

— В армии всё когда-нибудь бывает первым. Дальше зависит от удачи.

Лекарь говорил спокойно, однако его руки были заняты без остановки. На столе уже лежали инструменты, свёрнутое полотно, корпия, уксус и жгуты. Перевязочное место готовилось к людям прежде, чем неприятель показался на поле. Эта деловитость пугала сильнее пушек: Руднев не сомневался, что сарай заполнится.

Первые французские цепи показались между холмами после полудня. Издали люди казались маленькими и неопасными. Артиллерийский выстрел изменил масштаб: воздух ударил в грудь, над головами прошелестело, позади что-то треснуло. Несколько солдат пригнулись.

— Стоять! — заорал Щеглов. — Равнение!

Второе ядро пропахало землю впереди, обдало строй комьями и исчезло, никого не задев. Третье нашло людей.

Михаил увидел не полёт, а результат. В задней шеренге двоих бросило на землю, третий остался стоять без части лица, будто ещё не получил известия о собственной смерти. Потом колени подогнулись.

Строй сомкнулся.

Именно это оказалось страшнее крови. Место погибшего заняли, расстояние восстановили, команда продолжила существовать. Человек исчез, а геометрия потребовала полшага.

Французы приближались. Их барабаны спорили с русскими, дым артиллерии ложился между частями, офицерские лошади метались от звука. Михаил пытался вспомнить всё, чему учили, и обнаружил в голове пустую белую комнату.

— Приготовиться!

Руки начали действовать раньше мысли.

Он откусил патрон, высыпал порох, дослал заряд. Шомпол вдруг застрял, пальцы сделались чужими. Бессонов ударил снизу по его локтю.

— Не любуйся! На место!

Шомпол скользнул в гнездо. Михаил поднял ружьё.

Первый залп роты не был единым громом. Несколько замков дали осечку, кто-то выстрелил раньше, остальные почти вместе. Белый дым закрыл всё поле. Отдача ударила в плечо, в ушах зазвенело.

— Заряжай!

Французов Михаил больше не видел. Он заряжал в молоке, где мелькали тени. Второй выстрел сделал по команде, не понимая, попал ли хоть во что-нибудь. После третьего перестал различать отдельные звуки.

Линия впереди возникла внезапно — тёмные фигуры с ружьями, лица, штыки. Человек напротив был молод, испуган и кричал что-то по-французски. Михаил навёл оружие, но выстрела не произошло: кремень высек искру без воспламенения.

Француз двинулся на него.

Учебный штыковой приём оказался слишком медленным для настоящего страха. Михаил отбил чужой ствол, шагнул вперёд и толкнул. Штык вошёл мягче, чем он ожидал. Сопротивление появилось глубже, затем человек обмяк.

Михаил выдернул оружие и увидел кровь на металле.

Кто-то ударил его сбоку. Плечо обожгло, земля качнулась. Он развернулся, встретил прикладом следующего противника и не понял, сломал ли тому челюсть или только сбил с ног.

— Рота! Назад шагом!

Команду повторяли унтер-офицеры. Азовцы отходили, удерживая фронт, однако справа уже двигались французы. Где-то горела деревня. Дым стал чёрным, жар донёс знакомый запах соломы.

Михаил замер.

Перед ним больше не было Моравии. Низкая дверь горящей избы не открывалась, внутри кричала женщина, маленькая рука исчезала за пламенем. Чужая память прежнего тела захватила мышцы, заставила шагнуть к огню.

— Андреев!

Платон ударил его по щеке.

— Куда?

Михаил не ответил. Строй уходил. Между ними и ротой образовалось несколько саженей, которые быстро заполнялись дымом и людьми.

— Назад! — крикнул он уже себе.

Они догнали шеренгу. Тимофей ругался, не переставая заряжать. На его кивере появилась вмятина, лицо было серым.

— Думал, вы легли.

— Рано, — выдохнул Платон.

Французы обошли фланг, и организованный отход превратился в борьбу за дорогу. Подольский и Азовский полки оказывались отрезанными, собирались и пробивались штыками. Михаил не видел общей картины. Его мир сузился до спины Бессонова, голоса Щеглова и нескольких шагов земли.

Первый прорыв прошёл почти без выстрелов. Команда «в штыки» подняла людей, у которых уже не оставалось времени заряжать. Михаил бежал вместе со всеми, высокий и слишком быстрый. Впереди сомкнулась французская линия. Он ударил ружьём, почувствовал, как штык скользнул по ремням, получил прикладом в грудь и устоял.

Человек слева упал. Михаил схватил его за ворот, но Бессонов заорал:

— Брось! Живых вытащишь после!

Оставленный солдат шевелился. Михаил видел это ещё несколько секунд, пока толпа не закрыла землю.

После прорыва роту собирали у дороги. Щеглов пересчитывал людей, сбивался и начинал заново. Офицер требовал двигаться дальше. Впереди стреляли, позади наступали французы.

— Платон?

— Здесь.

— Тимофей?

— Здесь.

Бессонов не ответил.

Михаил нашёл его возле стены. Старый солдат сидел, прижав ладони к бедру. Кровь проходила между пальцами, сапог уже блестел.

— Иди, — сказал Бессонов. — Сейчас снова отрежут.

— Встать можешь?

— Конечно. Просто решил посидеть на войне.

Михаил забросил его руку себе на плечо. Разница роста мешала, поэтому он подхватил старика под колени.

— Не дури! Ружьё возьми.

— Платон возьмёт.

Тот поднял оба мушкета. Тимофей встал с другой стороны, прикрывая их незаряженным оружием. До роты оставалось меньше ста шагов, но французские стрелки уже вошли в виноградник.

Пуля ударила Михаила по рёбрам.

Он почувствовал горячий рывок, будто кожу распороли тупым крюком. Ноги продолжили двигаться. Бессонов выругался у него на руках.

— Тебя задело.

— Вижу.

— Тогда брось меня.

— Поздно.

Они донесли раненого до складки земли, где несколько человек собирали отставших. Фельдшер перетянул бедро ремнём и приказал нести дальше к перевязочному месту. Михаил хотел передать ношу, но свободных рук не было.

Сарай Руднева уже заполнялся.

Людей клали на солому, на двери, прямо на землю. Одни кричали, другие молчали с выражением, которое Михаил помнил по ковидной палате. Фельдшеры резали одежду, искали кровотечения, отделяли тех, кому помощь могла что-то изменить.

— Бедро, пуля навылет, — сообщил Михаил.

Руднев посмотрел на Бессонова, затем на кровь на мундире Михаила.

— А у тебя?

— Царапина.

— Рубаху поднять.

— Сначала его.

Лекарь сделал короткий осмотр, затянул новую повязку и велел положить Бессонова на повозку. Только после этого добрался до Михаила. Пуля прошла по касательной, разорвав кожу и мышцу сбоку груди, но не войдя внутрь.

— Повезло, — сказал Руднев.

— Уже слышал.

— К вечеру узнаем насколько. Промыть, перевязать.

Михаил вздрогнул, когда фельдшер коснулся раны. Боль пришла после остановки, разом, вместе с дрожью и слабостью. Симбионт требовал воды и пищи так настойчиво, что ему хотелось вырвать хлеб у лежащего рядом раненого.

— Мне надо есть.

— Всем надо, — ответил фельдшер.

— Нет. Сейчас.

Руднев сунул ему кружку воды и кусок сухаря из собственных запасов.

— Медленно.

Михаил проглотил сухарь почти не разжёвывая.

— Ещё.

— После отхода.

Новый приказ пришёл раньше перевязки последних людей. Арьергард снова отходил, а дорога была частично перерезана. Повозки разворачивали, легкораненым выдавали оружие. Тяжёлых укладывали плотнее, чем казалось возможным.

Руднев встал возле одной фуры.

— Она не потянет всех.

— Потянет, — сказал Михаил.

— Лошадь сдохнет на первом подъёме.

— Часть понесём.

Врач посмотрел на его повязку.

— Ты едва стоишь.

— Стою.

Михаил собрал Платона, Тимофея и ещё двоих. Они сняли с повозки аптечные ящики и распределили между собой, освобождая место для раненых. Бессонов лежал у борта, бледный, но в сознании.

— Котёл спас? — спросил он.

— Горбунов увёз.

— Значит, война не проиграна.

Колонна тронулась.

Второе окружение возникло ближе к сумеркам. Французская пехота вышла к дороге, стрельба началась почти вплотную. Артельные и больничные повозки сбились, одна перевернулась. Офицеры собирали батальоны для нового удара.

Михаил поставил ящик под колесо фуры, чтобы та не скатилась, и взял ружьё Платона.

— Я сам, — сказал тот.

— У тебя два. Отдай одно.

— Ты ранен.

— Поэтому постараюсь не лезть первым.

Щеглов нашёл их возле обоза.

— Андреев, в строй! Зыков, Лавров — туда же. Повозки пойдут за нами.

Михаил занял место уже не в своей шеренге. Рядом стояли люди из другой роты, некоторые без киверов, один с окровавленной перевязью. Общая линия держалась не потому, что сохранила порядок, а потому, что каждый понимал направление выхода.

— В штыки!

Они пошли.

На этот раз страх не исчез. Михаил просто двигался внутри него, как в ледяной воде. Сила симбионта позволила оттолкнуть одного противника, вырвать застрявший штык и удержать человека, который поскользнулся перед строем. Никакой красоты не было: крик, гарь, удары, лица на расстоянии вытянутой руки.

Он убил ещё одного.

После удара француз схватился за древко и несколько секунд смотрел Михаилу в глаза. Потом пальцы ослабли. Этот взгляд останется дольше имени, которого Михаил никогда не узнает.

Азовцы прорвали линию. Повозки покатили следом, погонщики били лошадей, раненые цеплялись за борта. Французы стреляли в спины, но темнота и дым мешали прицелу.

За Шенграбеном арьергард снова собирался. Отряд Багратиона продолжал отход к главным силам, выполнив задачу ценой людей, которых никто не успевал сосчитать.

Михаил дошёл до стоянки и упал возле артельной фуры.

Горбунов нашёл ему кашу. Первую миску он съел, не чувствуя вкуса, вторую попросил сразу, затем третью. Артельщик смотрел с тревогой.

— Куда в тебе лезет?

— Не знаю.

После четвёртой порции голод ослаб настолько, что появилась тошнота. Михаил отполз от огня и вырвал. Потом попросил хлеба.

Ночью дрожь стала сильнее. Перед глазами возвращался юный француз, а поверх него — погибшая в огне женщина, которой не существовало в памяти Михаила из XXI века. Две чужие смерти спорили за одно тело.

Платон сел рядом.

— У пожара ты меня вытащил.

— А ты меня ударил.

— Потому и вытащил.

— Тогда спасибо.

Они помолчали.

— Я попал в кого-нибудь? — спросил Платон.

— Не знаю.

— Лучше бы знать.

— Нет.

Утром Руднев снял повязку с груди Михаила.

Вчерашняя рана должна была быть воспалённой, мокрой и болезненной. Края уже стянулись, кровь остановилась, жар вокруг повреждения почти исчез. Фельдшер решил, что перепутал глубину.

— Я сам видел, — сказал лекарь.

— Значит, хорошо промыли, — ответил Михаил.

Руднев провёл пальцем рядом с раной.

— Больно?

— Да.

Это было правдой, хотя боль казалась слабее ожидаемой.

— Температуры нет. Гноя нет. После перехода и потери крови ты съел четыре котелка каши.

— Три. Четвёртый не удержал.

— Благодарю за медицинскую точность.

Лекарь перевязал его заново и велел два дня не носить тяжестей. Через час Щеглов поставил Михаила помогать собирать рассеянных солдат; приказ Руднева и потребности роты столкнулись, как две армии, только победитель был известен заранее.

Бессонов выжил. Пуля прошла через мышцы бедра, не раздробив кость и не перебив крупный сосуд. Его увезли с ранеными, и полк потерял старого солдата на несколько месяцев. Перед отъездом он позвал Михаила.

— Зря понёс.

— Почему?

— Сам мог лечь.

— Такая возможность была.

— Ещё раз так сделаешь?

Михаил хотел ответить разумно. Следовало сказать, что сначала оценит опасность, дождётся приказа и не станет рисковать несколькими людьми ради одного. Вместо этого вспомнил солдата, которого оставил в первом прорыве.

— Не знаю.

Бессонов кивнул.

— Значит, не совсем дурак.

После боя полк шёл дальше с пустыми местами. Потери называли по-разному; никто из рядовых не видел полной ведомости. Одних считали убитыми, хотя они попали в плен, другие лежали в чужих лазаретах, третьи догоняли часть. Полковая численность стала спором между бумагами и дорогой.

На следующем привале Щеглов приказал разобрать оставшееся имущество тех, кто не вернулся. Ружья поставили отдельно, ранцы открыли при свидетелях. В одном лежали запасная рубаха, деревянная ложка и письмо, которое погибший не успел отправить. Другой содержал только сухари и пару тщательно завёрнутых детских башмачков.

— Чьи? — спросил Платон.

Никто не знал.

Писарь записал вещи. Письма обещали передать по начальству, деньги пересчитали, пригодное имущество вернули в ротное хозяйство. Михаил помогал и чувствовал себя грабителем, хотя понимал необходимость. Оставить добрую шинель гнить рядом с человеком означало заставить живого мёрзнуть из уважения к мёртвому.

У края стоянки вырыли неглубокие могилы для тех, кого успели привезти. Священник читал молитву быстро: колонна должна была уходить. Фамилии назвали, но ветер уносил слова. Французских погибших хоронили местные жители или их собственные команды; о человеке, которого Михаил заколол, никто здесь не спросил.

Ночью он попробовал вспомнить лицо и обнаружил, что память уже меняет детали. Глаза становились темнее, волосы длиннее, крик громче. Через месяц образ будет не воспоминанием, а рассказом, который мозг повторял самому себе.

— Запиши, — посоветовал Руднев, когда Михаил признался.

— Что?

— Всё, пока не изменилось.

— Зачем?

— Чтобы однажды понять разницу между тем, что видел, и тем, во что привык верить.

Бумаги у Михаила не было. Лекарь вырвал несколько листов из старой расходной тетради и дал обломок карандаша. Михаил впервые описал бой человеческими словами: не расположение полков, которого не знал, а дым, три осечки рядом, взгляд француза и солдата, оставленного во время прорыва.

Запись не облегчила вину. Зато придала ей границы.

Утром Бессонов отправился с госпитальной командой. Перед расставанием он указал на листы.

— Писарем станешь?

— Не хочу.

— Тогда спрячь грамотность. Начальство любит человека, который умеет делать две службы за одно жалованье.

Михаил сложил листы в промасленную ткань. Совет опоздал: Горбунов уже поручал ему счёт, Руднев — ящики, Щеглов — обучение новобранцев. Попытка быть незаметным рушилась не от одного подвига, а от множества мелких полезностей.

Вернувшись к котлу, Михаил понял, что прежней границы больше не существовало. Горбунов видел в нём сильные руки, Щеглов — мушкетёра первой шеренги, Руднев — непонятного пациента. Сам он впервые осознал, что безопасное место невозможно выбрать заранее.

Через несколько дней Алексей Матвеевич показал ему снятую повязку. На ткани почти не было свежей крови.

— Рубец закрылся.

— Хорошо.

— Слишком.

— Плохо было бы, если бы не закрылся.

— Не притворяйся, будто не понимаешь.

Михаил смотрел на тонкую красную линию. Он понимал. Два года тело медленно менялось, но каждую перемену удавалось объяснить пищей, отдыхом и ошибкой измерения. Теперь серьёзная рана заживала на глазах у человека, знавшего, какой должна быть рана.

— Что вы хотите услышать?

— Правду.

— У меня её нет.

Руднев долго молчал.

— Тогда хотя бы не лги там, где не знаешь. Это редкое начало для правды.

Врач отпустил его, но с этого дня осматривал внимательнее.

Впереди находился Аустерлиц. Михаил помнил итог и не знал, как сообщить об этом кому-либо, не оказавшись либо безумцем, либо шпионом. Даже если ему поверят, что сможет сделать рядовой? Объяснить Кутузову школьный абзац, не зная расположения собственных рот?

Он выбрал молчание.

Через годы Михаил будет считать это первым сознательным решением не вмешиваться в известную историю. Тогда же оно ощущалось обыкновенным страхом человека, который боялся не изменить мир, а привлечь внимание.

* * *

Примечание от автора

Если первый бой Михаила заставил вас переживать вместе с ним, подпишитесь на автора, произведение и весь цикл «Эхо симбионта».

Поставьте книге отметку «Нравится» — такая поддержка помогает новым читателям обнаружить роман среди множества других историй.

Не согласны с решением героя или заметили неточность в описании сражения — напишите комментарий. Обсуждение и аргументированная критика помогают сделать следующие главы убедительнее.

Сражение при Шёнграбене

Сражение при Шёнграбене. Автор: Константин Буйницкий. Дата создания: 1898.

Шёнграбен: арьергард Багратиона сдерживает превосходящие силы французов. Прямое изображение боя 16 ноября 1805 года, где арьергард Багратиона задерживал французские силы.