В полку Михаила первым делом раздели.

Не донага — до последней вещи, которую рекрут считал своей. Серый кафтан ушёл в одну кучу, стоптанные сапоги в другую, холщовая рубаха вызвала у портного презрительный вздох. Взамен на лавку легли тёмно-зелёное сукно, белые панталоны, галстук, шинель и головной убор. Всё казённое, всё записанное, всё выданное не человеку, а нижнему чину Азовского мушкетёрского полка.

Полковой портной по фамилии Копылов обошёл Михаила кругом, приложил мерную тесьму к плечам и объявил:

— Четвёртый.

— Размер?

Копылов медленно обвёл взглядом Михаиловы плечи, прищурился и тяжело вздохнул, словно рекрут лично разорил полковую мастерскую.

— Беда.

Платон за спиной фыркнул. Портной даже не повернулся, но взял ножницы так выразительно, что смешок оборвался сам собой.

В мастерской существовали три основных размера. Михаил оказался доказательством того, что государственная ведомость способна отрицать человека увереннее, чем зеркало. Копылов выдал ему самый большой заготовленный мундир, велел втянуть живот и долго тянул влажное сукно утюгом, бормоча, что рекрут нарочно вырос наперекор казне.

— Я не нарочно.

— Все вы так говорите. Один толстеет, другой руки отращивает, третий грудь раздувает. А сукно по сроку одно.

Рукава всё равно не доставали до запястий. Плечи натянули спину, воротник давил на шею, зато фельдфебель Кондрат Яковлевич Щеглов остался доволен: форма приучит держаться прямо. Михаил подумал, что удавка тоже прекрасно исправляет осанку, но промолчал.

Щеглов был невысоким, сухим и настолько аккуратным человеком, что складки на его лице казались положенными по штату. Он распределил новоприбывших по ротам, поставил Михаила в переднюю шеренгу и сразу предупредил:

— Рост твой мне пользы не даёт, покуда ты им управлять не научился.

Первые недели подтвердили его правоту.

Михаил умел ходить, носить тяжести, рубить и копать, однако строевой шаг оказался отдельным ремеслом. Длинная нога вылетала дальше положенного, плечо задевало соседа, ружьё норовило зацепиться за чужую амуницию. Команды звучали знакомыми русскими словами, но требовали движений, о которых тело ещё не знало. После каждого поворота он обнаруживал себя на полступни впереди строя и получал древком алебарды по сапогу.

— Андреев, ты куда один воюешь?

— Равняюсь, господин фельдфебель.

— С кем? Не с горизонтом же?

Платон Зыков попал с ним в одну роту и страдал по противоположной причине. Его ставили в среднюю шеренгу, где он видел перед собой спину Михаила и уверял, что война закончится раньше, чем ему покажут неприятеля. Тимофей Лавров оказался с краю задней шеренги. После рекрутской дороги он всё ещё кашлял, но на лазарет жаловаться боялся.

Подъём возвещал барабан. За ним следовали молитва, перекличка, чистка жилья, осмотр одежды, учение, караулы и хозяйственные работы. Полк действительно напоминал город, только улицы здесь каждое утро выстраивались заново, а население по команде поворачивалось направо.

Полковые квартиры занимали несколько дворов и казённых строений у большого вытоптанного плаца. Зимой земля там была железной, весной превращалась в месиво, летом пылила так, что после учения зубы скрипели. Роты жили в длинных деревянных казармах и нанятых домах; бревенчатые стены конопатили мхом, печи топили по очереди, а дым при неблагоприятном ветре возвращался через трубы. Во дворе стояли коновязи, навесы для фур и отдельный сарай для артельного имущества. Снег у кухни таял первым и образовывал вечную лужу, пахнувшую золой, капустой и лошадиным навозом.

Погода меняла распорядок, но не отменяла его. В дождь заряжание отрабатывали под навесами, берегли замки и ругались из-за сырого кремня. Мороз заставлял чаще двигать пальцами; жара переносила занятия на раннее утро, однако караулы оставались на месте при любом небе.

Михаил искал обещанные самому себе котлы.

Кухни как отдельного безопасного учреждения не существовало. Ротная артель имела повозку, две лошади, медные и железные котлы, мешки с крупой, имущество, общий капитал и людей, которым товарищи доверяли распоряжаться всем этим добром. Артельщик Роман Горбунов был старослужащим с тяжёлыми ладонями и памятью, способной удерживать цену лука на пяти рынках. Нового рекрута он подпускал лишь к воде и дровам.

— Хочешь к котлу — начни с его дна.

Горбунов произнёс это без улыбки и подтолкнул к Михаилу чёрный от нагара котёл. В тяжёлом взгляде читалось простое предупреждение: возле мешков и общего приварка доверие не выдавали вместе с мундиром. Михаил кивнул, чем немного смягчил артельщика; уголок его рта едва заметно дрогнул.

Три дня Михаил отскабливал нагар песком. Затем таскал воду, сушил отсыревшую крупу, латал мешки и учился разделывать тушу так, чтобы ни один кусок не исчез между ножом и общим счётом. Работа оказалась грязной, тяжёлой и заметной для всей роты. Недоваренная каша вызывала больше единодушной ненависти, чем неудачный поворот на плацу.

Первое жалованье он увидел весной.

Писарь прочёл фамилии, показал сумму и тут же назвал удержание на артель. От положенных рядовому девяти рублей пятидесяти копеек в год деньги выдавались не аккуратными современными месяцами, а сроками; часть оставалась в общей кассе, другая уходила на приварок и нужды роты. В ладони Михаила оказалось настолько мало монет, что он пересчитал их дважды.

— Ошибка? — спросил Горбунов.

— Хотел понять, где остальное.

— Вон стоит.

Артельщик указал на лошадь, жующую сено возле навеса.

— Это мои деньги?

— Твои, мои, Платоновы и ещё полутора сотен дураков. Заболеешь — она тебя повезёт. Роту переведут — потащит котёл. Подохнет — скинемся на новую.

— А если уйду?

Горбунов усмехнулся:

— Куда?

Ответ оказался убедительнее ведомости.

В конце марта Тимофей всё-таки слёг. Кашель сделался влажным, лицо покрылось потом, а к вечеру он перестал понимать, где находится. Щеглов велел отнести больного в батальонный лазарет. Михаил поднял его на руки, потому что носилки ещё искали, и впервые вошёл в помещение, которое пахло уксусом, гноем, мокрым полотном и человеческим страхом.

Возле стола стоял высокий худой мужчина с редеющими русыми волосами. Мундир лекарского чиновника был старым, но чистым, рукава закатаны, на пальцах темнела кровь. Он закончил перевязку, поднял взгляд на нового больного и велел положить того у окна.

— Не на сквозняк, — добавил лекарь. — Вон туда.

Михаил исполнил распоряжение и заметил возле стены две кадки. Из одной черпали воду для питья, в другой мыли руки, тряпки и окровавленные инструменты. Ковши лежали рядом.

— Алексей Матвеевич, жар сильный, — сказал фельдшер.

— Вижу. Рубаху снять, грудь послушаю.

Лекарь приложил ухо к спине Тимофея, простучал грудную клетку и задал несколько вопросов. Ответов почти не получил.

— Кто его принёс?

— Я.

— Товарищ?

Михаил помедлил.

— Из одной рекрутской партии.

— Значит, товарищ. Имя?

— Андреев Михаил.

— Больной когда ел?

Этого никто не знал. Утреннюю кашу Тимофей не доел, вчерашнюю порцию, вероятно, тоже. Михаил вспомнил, что последние дни тот отдавал хлеб соседу, утверждая, будто не голоден.

— Бульон ему нужен, — сказал лекарь. — Жидкий, тёплый. И пить понемногу.

— Воду кипятить?

Алексей Матвеевич посмотрел внимательнее.

— Можешь — кипяти.

— Отдельный ковш надо. Из этой кадки больные пьют, а в ней же…

Фельдшер недовольно обернулся, зато лекарь не повысил голоса.

— А в ней же что?

— Кровь смывают. Грязь. Потом ковш обратно кладут.

— Ты лекарскому делу учился?

— Нет.

— Тогда откуда рассуждение?

Михаил мог сказать про микробов, инфекции и больничные протоколы, но не сумел бы объяснить ни одно понятие так, чтобы оно выдержало следующий вопрос.

— В деревне замечал. Из чистого котла животом реже маются.

Руднев перевёл взгляд на кадки, затем велел фельдшеру отложить питьевой ковш и поставить возле него деревянную кружку с выжженным крестом.

— Сделаем, как деревенский мудрец советует. Если не поможет, виноват будет он.

— А если поможет?

— Всё равно он. Не отвлекай меня, Андреев.

Михаил носил кипяток три дня. Горбунов разрешил варить для больных жидкую овсяную кашу, но заставил записывать каждую горсть крупы. Тимофей то приходил в сознание, то снова проваливался в жар; лекарь ставил банки, давал снадобья, следил за дыханием и не обещал ничего.

На четвёртое утро больной попросил хлеба.

— Не дам, — ответил Михаил.

— Сам всё съел?

— Значит, жить будешь.

Возле двери стоял Руднев. Он услышал разговор, подошёл к койке и снова осмотрел Тимофея.

— Жить будет не потому, что ругается. Но ругань мне нравится больше вчерашнего молчания.

Позднее лекарь остановил Михаила во дворе.

— Ты воду кипятил и в дороге?

— Когда дрова были.

— Много людей животом маялись?

— Меньше, чем в соседних десятках. Может, случайность.

— Разумный ответ. Обычно человек, однажды попавший пальцем в небо, объявляет себя пророком.

Слово задело сильнее, чем Руднев мог предположить.

— Я не пророк.

— Надеюсь. Пророков у армии больше, чем чистого полотна.

Так они познакомились.

К лету Михаил стал постоянным помощником Горбунова. Доверия к деньгам ему ещё не давали, зато поручали считать порции, принимать мешки и запоминать, у кого одолжили соль. Современная привычка к таблицам бесполезно толкалась в голове: бумаги стоили денег, чернила хранились у писаря, а большая часть артельного учёта жила в памяти. Он приспособил дощечку, на которой углём ставил зарубки, и стирал их после переноса в тетрадь.

Первую недостачу обнаружили на муке.

Поставщик привёз десять мешков, каждый был опечатан, а в ведомости стоял одинаковый вес. Михаил поднял один, затем другой и почувствовал разницу. Горбунов велел не умничать: весы показывали положенное. Тогда Михаил переставил гири местами, проверил коромысло и нашёл под чашей прилипший кусок свинца.

— Сам сунул? — тихо спросил артельщик.

— Зачем?

— Чтобы умным стать.

Поставщик побледнел раньше, чем Горбунов закончил вопрос. Выяснилось, что в каждом мешке не хватало понемногу — так мало, чтобы никто не стал поднимать шум, и так много, чтобы за месяц исчезло несколько солдатских пайков.

Щеглов приказал перевесить всю поставку. Виновного не били во дворе и не тащили к виселице; с него просто потребовали довезти недостающее, а договор передали другому торговцу. Михаил ожидал благодарности и получил два наряда вне очереди.

— Почему? — спросил он у Горбунова.

— Полезное дело сделал опасным способом. Если обвиняешь человека при всех, оставляешь ему только позор. В следующий раз сначала мне скажешь.

— А если ты с ним в доле?

Артельщик долго смотрел на него.

— Тогда сначала решишь, достаточно ли у тебя правоты, чтобы пережить мою злость.

В XXI веке это прозвучало бы признанием коррупции. Здесь было уроком устройства власти: недостаточно знать, что украдено; требовалось понимать, кто способен вернуть муку и сохранить роту от мести поставщиков.

Пуговицу Михаил потерял в июне.

Казённый медный кружок оторвался во время переноски бочки. Фельдфебель заметил отсутствие прежде хозяина мундира и назначил взыскание. Оказалось, пуговицы полагались чуть ли не на всю службу, а новая стоила столько, что Михаилу стало физически больно отдавать деньги.

Старый солдат Трофим Бессонов, наблюдавший за покупкой, назидательно произнёс:

— Затем на обшлагах и шьют, чтобы рекрут нос рукавом не тёр. Пётр Алексеевич велел.

— Почему тогда я плачу за пуговицу на груди?

— Потому что нос у тебя длинный.

Платон прыснул. Копылов, пришивавший покупку, заявил, что пуговицы держат покрой и никакого отношения к царскому носу не имеют. Спор дошёл до лазарета, где Руднев заметил: разрезной рукав действительно удобнее закатывать при перевязке, но приказа Петра он не видел.

— Выходит, лекарская пуговица, — решил Михаил.

— Тогда заплати и не теряй, — подвёл итог Щеглов.

Истина оказалась единственной вещью, которая никому не возместила пяти копеек.

С ружьём складывались отношения не лучше, чем с мундиром. Казённый кремнёвый мушкет был длинным, тяжёлым и требовал заботы, которой Михаил прежде не уделял ни одному предмету. Ствол следовало чистить, замок оберегать от сырости, кремень правильно зажимать, а шомпол возвращать на место так, чтобы на смотре всё двигалось быстро и звучно.

Бессонов учил новобранцев добиваться особенно звонкого удара.

— Командир слышит — значит, приём сделан.

— А если шомпол гремит, но ствол грязный?

— Ствол командиру не поёт.

Несколько солдат ради красивого звука подтачивали дерево ложи и слегка гнули шомпола о край стола. Михаил узнал знакомое чудо отчётности: показатель исполнения постепенно становился важнее самого дела. В прежней жизни люди красили разметку перед проверкой и переносили просроченные задачи в новую таблицу; здесь портили оружие, чтобы начальство услышало усердие.

Он не стал произносить речь о системе. Вместо этого показал Платону, как одинаково быстро провести приём без лишнего растачивания ложи, а Тимофею помог разобрать заедающий замок. Через неделю их троица гремела не громче других, зато после учебной стрельбы закончила чистку раньше.

Щеглов заметил.

— Андреев, почему твой шомпол тихий?

— Стреляет ружьё, господин фельдфебель. Шомпол только заряжает.

— Очень умно. На войне неприятелю объяснишь.

Фельдфебель потребовал повторить приём перед собой. Михаил выполнил команды без ошибки, и наказания не последовало.

— Не люблю умников, — сказал Щеглов. — Но ещё меньше люблю сломанное казённое добро. Остальных научишь.

Так Михаил получил первую власть, не имея никакого чина: вечером ему поставили шестерых новых рекрутов, каждый из которых был уверен, что держит ружьё правильно. Он попытался объяснять спокойно, затем услышал собственный голос и с неприятным удивлением узнал интонацию Захара Кузьмича. На третьей ошибке рука сама потянулась схватить виноватого за плечо.

Михаил остановился.

— Сначала медленно, — велел он. — По одному движению. Скорость потом.

— Фельдфебель быстрее требует, — возразил рекрут.

— При нём покажешь быстро. Сейчас научишься не выбивать соседу зубы.

К концу занятия устали все, кроме него. Симбионт позволял повторять одно движение десятки раз, но не дарил терпения; терпение приходилось вырабатывать отдельно. Михаил понял, что способен стать тем самым начальником, от которого пытался спрятаться возле котлов, задолго до получения первой нашивки.

Женщины вошли в его полковую жизнь не строем, а стиркой. На квартирах возле части жили несколько солдатских семей, хозяйки постоя, торговки и прачки. Фельдшерская жена Агафья помогала в лазарете, варила полотно и за деньги чинила бельё. Молодые солдаты всех называли маркитантками, пока обозный Захар Нечай не объяснил, что маркитант торгует при войске, а чужая жена, стирающая их портянки, от этого в торговый чин не производится.

— У французов бабы с батальонами ходят, — уверял Бессонов. — Вино продают, бельё стирают, раненых таскают.

— И всё остальное, — подмигнул Платон.

Руднев, проходивший мимо, остановился.

— «Всё остальное» потом лечу я. Название женщины от дурной болезни не защищает.

Платон заявил, что лекарь нарочно портит лучшие стороны военной службы. Вечером товарищи собирались к дешёвому питейному дому у рынка и позвали Михаила. Денег у него почти не оставалось, но отказ объяснялся не бедностью.

Он видел молодых женщин, замечал красивые лица, понимал чужой интерес и не испытывал ничего, кроме неловкости. Тело оставалось немым. В деревне это молчание можно было списывать на смерть Аксиньи, обломки памяти и страх перед чужой близостью. Теперь минуло два года, здоровье казалось крепким, а желание не возвращалось.

— Опять вдову поминаешь? — спросил Платон без обычной насмешки.

— Не хочу.

— Так и скажи. Насильно не потащим.

Бессонов позже сообщил роте, что горячка отсушила Андрееву мужскую силу. Михаил ожидал издевательств, но казарма отнеслась к новости проще него самого. Одни сочувствовали, другие отпускали шутки, третьи завидовали человеку, которому не приходилось тратить деньги и рисковать здоровьем.

Руднев однажды спросил об этом без свидетелей.

— Болезнь была тяжёлая?

— Почти умер.

— После такого бывает. Слабость, горе, недостаток пищи. Иногда проходит.

— А если нет?

Лекарь пожал плечами.

— Тогда человек всё равно остаётся человеком. Армия найдёт, чем занять освободившееся время.

Утешение было суровым, но честным. Михаил не решился рассказать, что спит четыре часа, ест за двоих, становится выше и при этом лишён одной из самых обычных человеческих потребностей. Отдельные странности ещё можно было объяснить; собранные вместе они уже напоминали чужую работу.

В августе полк начал готовиться к выступлению. Проверяли оружие, чинили повозки, пополняли запасы, браковали лошадей. До рядовых доходили названия — Радзивиллов, Броды, Австрия, французский император. Никто не объяснял общего замысла, зато каждый знал, сколько сухарей обязан нести и кто ответит за мокрый порох.

Руднев вызвал Михаила в лазарет за неделю до выхода.

— Сними рубаху.

— Я не болен.

— Это пока не твоя должность — решать.

Лекарь осмотрел грудь, послушал сердце и задержал пальцы на старом ожоге. Кожа оставалась неровной, но рубец стал мягче.

— На приёмке какой рост записали?

Михаил назвал приблизительную цифру. Руднев поставил его к косяку и сделал отметку.

— Выше.

— Тогда мерили кое-как.

— Возможно. Сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

По церковной записи — двадцать семь. Человек, умерший в ковидной палате, помнил значительно больше прожитых лет. Руднев ничего не сказал, только проверил пульс ещё раз.

— Сердце редкое и сильное. На марше не геройствуй. Высокие падают так же, как остальные, только стучат громче.

— Я собирался возле котла держаться.

— Котёл идёт туда же, куда полк.

Эту простую мысль Михаил уже понимал, но до конца ещё не принял.

Вечером перед выступлением Горбунов распределил артельное имущество. Михаилу достались мешок соли, топор и обязанность помогать при повозке, пока рота не вставала в строй. Щеглов предупредил, что в бою никакая кастрюля не освободит его от ружья.

Платон улёгся рядом на соломе.

— Всё-таки к кухне пробрался.

— Временно.

— В армии всё временно, кроме срока.

Тимофей, оправившийся после болезни, засмеялся и тут же закашлялся. Михаил прислушался, однако прежнего влажного хрипа не услышал.

Ночью ему снилась больница. Красные цифры снова падали, за пластиковой маской кончался воздух, а по коридору гремел колёсами огромный полковой котёл. Проснувшись задолго до барабана, он вышел во двор и обнаружил там Руднева. Лекарь курил короткую трубку возле упакованных аптечных ящиков.

— Не спится? — спросил Алексей Матвеевич.

— Выспался.

— За четыре часа?

Михаил посмотрел на тёмное небо. В деревне он объяснял короткий сон тревогой, затем работой, теперь привычкой. Удобные причины заканчивались.

— На марше догонит.

— Всех догоняет, — сказал Руднев. — Сон, голод, болезнь и начальство. Обычно именно в таком порядке.

На рассвете полк вытянулся по дороге. Впереди били барабаны, за ротами двигались повозки, между ними шли кузнецы, фурлейторы, служители, больные и люди, чьих должностей Михаил ещё не знал. Полковой котёл качался на артельной фуре, отражая тусклый свет.

Михаил держался рядом с ним первые полверсты.

Потом поступила команда занять место в строю.

* * *

Примечание от автора

Дорогие читатели, если полковая жизнь Михаила вас заинтересовала, подпишитесь, пожалуйста, на автора, роман и цикл «Эхо симбионта».

Отметка «Нравится» помогает книге подняться в рекомендациях и встретиться с новыми читателями.

Если же историческая или сюжетная деталь вызвала сомнение, обязательно напишите об этом в комментариях. Предметная критика позволяет вовремя исправлять ошибки и делать продолжение сильнее.

Форма Павловского гренадерского полка в 1802–1805 годах

Форма Павловского гренадерского полка в 1802–1805 годах. Автор: неизвестный художник. Дата создания: изображён период 1802–1805.