— Не вставай, друг мой, — прошептал кто-то мне прямо на ухо, — Притворись больным.

Что это…? Чёрт! Я открыл глаза и сразу же всё вспомнил. Ночь была кошмарной. Нас — полторы сотни несовершеннолетних пленников — разместили внутри городских стен Никополя в каких-то душных сараях или складах, на земляных нарах, но с чистыми соломенными подстилками. Хорошо, хоть места всем хватило и не пришлось стоять или спать на полу. А ещё, перед сном, нам принесли воды для питья и умывания и даже немного покормили. Раненым оказали первую помощь. Мне промыли и перевязали задетое стрелой плечо. Но с моими сломанными рёбрами, а также — с распухшей, отбитой ногой местные эскулапы ничего поделать не могли.

— Местный лекарь говорит, что само заживёт, с помощью Божьей, — пояснил мне мой сосед, знавший турецкий.

Я был так измучен, что мне уже было всё пофиг. И едва добравшись до своей подстилки, я провалился в тяжёлый, глубокий сон. И вот — настало утро. Едва взошло солнце, как нас опять подняли. Снова пришёл тот самый вчерашний юноша в золотых доспехах, который уверенно и властно раздавал распоряжения тоном человека, привыкшего повелевать. Я задумался, интересно — кто он такой? Наверняка, какая-то шишка. Может — генерал? Но уж больно молод для высокого чина. Тем не менее, все его с почтением слушали и тут же кидались выполнять его распоряжения.

Вот и сейчас, по его приказу, пленников стали поднимать на ноги и выстраивать в шеренги. Правда, не все смогли даже подняться. Некоторые были серьёзно больны или же тяжело ранены.

— В чём дело? Что случилось? — так же тихо спросил я своего соседа, склонившегося надо мной.

— Они выбирают мальчиков для поднесения в дар… Не вставай, слышишь? Делай вид, что болен, — ответил тот и сам со стоном скрючился на полу.

Делать вид, что болен?! Ха! Твою мать…, да мне вовсе и не надо было «делать вид». Я и без этого себя, действительно, весьма хреново чувствовал. Всё тело болело. Особенно сильно ныла и горела рана на плече. Так что, мне оставалось лишь немного «усилить эффект» стонами и закатыванием глаз.

Тем временем, знатный юноша и его свита уже подошли к нам. Они что-то активно обсуждали, глядя на нас и наших ближайших соседей. Два янычара кинулись было нас поднимать силой, но молодой человек остановил их. Он склонился надо мной и несколько секунд пристально изучал меня. Но вид у меня был — не подкопаешься. Вся одежда грязная, драная и залитая засохшей кровью, а сквозь её прорехи наглядно выступает свежая перевязка, плюс — посиневшая и распухшая нога. Ну, что ещё нужно для пущей убедительности?

Как выяснилось — этого было вполне достаточно. Юноша что-то спросил у сопровождавшего его турка, наверное, врача и тот дал короткий ответ. Молодой вельможа лишь покачал головой и пошёл дальше. К этому времени, уже нескольких подростков вывели из общего строя и отделили от остальных. Краем глаза, я обратил внимание, что все они были юны, здоровы, относительно чисты и вполне привлекательны. Уже тогда у меня зародились нехорошие сомнения. Но пока вся эта процедура продолжалась, я не решался подать голос и о чём-то расспрашивать своего нового, корчившегося в муках товарища.

Наконец, из общего числа было выбрано человек двадцать самых юных и чистых мальчиков, которых молодой вельможа увёл с собой. Остальным разрешили вернуться на свои места, а чуть позже стали разносить бобовую похлёбку и ячменные лепёшки. Мой сосед сразу же перестал стонать и «исцелился» прямо на глазах.

— Как тебя зовут? — спросил он меня, устраиваясь рядом с миской похлёбки.

— Конрад Уттингер, — представился я, — А тебя?

— Иоганн Шильберг — ответил он, жадно откусывая кусок лепёшки, — Но ты можешь звать меня просто Хансом. Откуда ты, Конрад?

— Из Линдау. Там у моего отца небольшое поместье…

— Так, значит, ты — из благородных?

— Ну, можно и так сказать… Хотя мой отец — всего лишь обедневший рыцарь.

— Всяко, лучше, чем мой — простой бюргер из Фрайзинга.

— Наверное… Так, ты из Фрайзинга, Ханс?

— Да.

— Выходит, мы с тобой — земляки?

— Выходит, что так…

— Откуда же ты знаешь турецкий?

— Мой дядя был купцом и часто торговал в разных землях. В том числе и с турками. Я ему помогал. А чтобы вести успешный торг, нужно знать языки. Вот я и запоминал слова.

— Хорошо запоминал, — похвалил я, тоже принимаясь за свою похлёбку.

— А, то! — усмехнулся мой собеседник, — Дядя говорил — я смышлёный…

— Понятно. Ну, а здесь то ты как оказался, смышлёный купеческий племянник?

— Решил поступить на службу к нашему местному господину Генриху фон Фрайзингену. Слыхал о таком?

— Нет. Не довелось.

— Отважный рыцарь. Жаль погиб, как и остальные…

— Вот и мой, барон Линхарт Рейтинигер — тоже…, - вздохнул я, — Зря ты, наверное, решил поступить на службу к рыцарю. Торговал бы сейчас себе с дядей, где-нибудь в Верхней Баварии.

— Да, кто же тогда знал, что так всё получится… Хотелось мир посмотреть, да и, чего греха таить — разбогатеть надеялся после крестового похода. Свою лавку открыть. А теперь вот… кто-то на мне разбогатеет, продав на рыке, как скот….

— Кстати, а что это с утра за смотрины тут были? — напомнил я, — Что-то не понятное…. Может это уже покупатель был.

— Как раз тут всё яснее ясного было, — хитро улыбнулся Ханс, — Нет, это не покупатель, а какой-то важный вельможа. Я ещё в дверях расслышал, как этот ихний золочёный господин говорил, что пришёл отобрать самых пригожих мальчиков.

— Это ещё для чего? — насторожился я.

— Как для чего? В дар египетскому султану от турецкого, в честь его славной вчерашней победы… Покарай Господь своей десницей обоих этих нехристей…, - быстро перекрестился он.

— Так вот о каком даре ты говорил?

— Именно, мой друг.

— Зачем же египетскому султану эти мальчишки?

— Как зачем? Ты слышал что-нибудь о гаремах? — хитро прищурился мой новый товарищ.

— Ну-у…, - старательно протянул я, чтобы ненароком не выдать свою излишнюю осведомлённость на этот счёт, явно несвойственную баварским юношам конца XIV-го века, — Я слышал, это такие места, где они держат своих женщин. Там их, говорят, у них много бывает, а не так, как у нас — всего одна.

— Верно, — кивнул Ханс, — Но, помимо женских, есть там, у некоторых ихних знатных господ, ещё и мужские гаремы… У тех, кому нравится такое… Понимаешь…? — заговорщически подмигнул он мне, — Там юные и красивые мальчики ублажают их пением, танцем, играми и беседами. Ну и… делят с ними постель, если, конечно, господа того пожелают.

— Ничего себе! — я аж присвистнул, — Вот это, да… Не знал.

— То-то и оно…, - наставительно проговорил Ганс, — Вот для того я шепнул тебе сказаться больным.

— Благодарю тебя, друг. Уберёг от греха…

Господи! Меня невольно передёрнуло. Я ведь совсем не ТАКОЙ! За свою жизнь я имел многих женщин, как в своей прежней — взрослой — жизни, так теперь уже и в нынешней — подростковой. И уж в этом деле я был — настоящий спец! Да и мне всегда это нравилось. Это было приятно. Но — мать его — я даже в мыслях не мог представить себе, что кто-то будет тут иметь меня самого… И даже не спросит моего согласия… Бр-р… Жесть! Вот уж, наверное — ничего приятного… Выходит, Ханс, возможно, уберёг меня от самого большого в моей жизни унижения.

— Но это ещё не всё, — продолжил мой приятель, — Я слышал, как этот их важный господин сказал, что необходимо выбрать ещё десятерых. Велел всех помыть и привести в порядок. Так что, он скоро вернётся.

Хреновая новость. Час от часу не легче. Выходит, меня всё ещё могут записать в «сладкие мальчики». Вот уж не хотелось бы такой участи… Наверное, даже со стороны было видно, как я напрягся.

— Да, ты не переживай, Конрад, — заметив это, поспешил обнадёжить меня Ханс, — Слабых, раненых и больных в подарок не пошлют. Смекаешь, о чем я?

— Понимаю. Значит, надо претвориться.

— Тебе, в твоём состоянии, это будет не трудно, — вздохнул мой собеседник, окидывая меня пристальным взглядом, — Ты и без того плохо выглядишь, приятель. А вот мне придётся постараться….

— Сможешь?

— Думаю, что смогу. По этой части мне равных нет, — самодовольно ухмыльнулся мой новый товарищ, — А тебе бы, и вправду не мешало бы показаться толковому лекарю.

— Да, где их тут взять, толковых…, - лишь безнадёжно махнул я рукой.

Ханс, как в воду глядел. После завтрака, нас всех, и правда, ещё немного помыли, почистили и даже выдали кое-какую одежду, взамен изодранной. Потом состоялись новые «смотрины». На этот раз, молодой вельможа явился уже не в доспехах, а «гражданской» одежде — широких шароварах, в коротком, шёлковом кафтане, расшитым богатой вышивкой из злотых и серебряных нитей и мягких кожаных сапогах. Особо выделялся в его гардеробе пояс, перетягивавший в талии кафтан. Это был красивый широкий кушак, с кистями, вышивкой и металлическими деталями. За него был заткнут длинный кинжал в золочёных ножнах. Выглядел юноша во всём этом наряде весьма экзотично.

На этот раз отбор остальных кандидатов для «подарка» египетскому султану был более тщательный, но мы, с Гансом опять успешно «откосили», прикинувшись больными. Правда, на этом всё не закончилось. Нас мучили почти целый день. Приходили то одни чиновники, то другие. Всех пленников каждый раз заново выстраивали, как в витрине магазина, на показ. И все эти разодетые, беи, паши и эфенди выбирали приглянувшихся им пленников, спорили и торговались, как на базаре, а потом уводили с собой отобранных.

— Что, нас уже начали распродавать? — мрачно спросил я.

— Нет, это не торги, — успел мне шепнуть украдкой Ханс, — Они никого не покупают, а просто распределяют куда кого направить. Одних — определяют в янычары, других оставляют для услужения при султанском дворце, грамотных — в писцы. Ну, а кое-кого, сам видел — в подарок и в гаремы… Всех же остальных — на продажу.

Вот, так. Господи, это ведь уже был не древний Рим, а людей, всё равно продавали на рынке, как скот или вещь… И действительно, Ханс оказался прав. Большинство самых сильных и крепких ребят забрали для подготовки к службе в янычарах, часть оставили, чтобы в дальнейшем использовать их в качестве придворных слуг, писцов и помощников мелких чиновников. Больше всего не повезло тем, кого никуда не выбрали и просто отправили на продажу….

Честно говоря, я в душе сильно переживал. Куда направят теперь меня? Кем я здесь буду дальше? Только-только я освоился со своей новой ролью юного баварского дворянина, как опять — всё в моей жизни резко изменилось. Конрад Уттингер мечтал стать рыцарем — я это точно знаю. Я — это он. Но теперь выходило так, что я мог сделаться кем угодно — янычаром, слугой, рабом — но только не рыцарем. Печально… Но, я твёрдо решил, что пока я жив — не буду терять надежду на лучшее.

К концу дня почти всех разобрали и нас осталось тут всего человек тридцать — серьёзно раненых и больных. Новые хозяева так и не определили, что с нами делать. Решили подождать пока выздоровеем, а тогда уже решать судьбу тех, кто выживет. Чёрт, а выживут, похоже, не все из пленников…. Медицинская помощь тут была, можно сказать, почти нулевой. Да и местные турки-лекари не особенно усердствовали в спасении жизней каких-то там неверных. Они явно действовали по принципу: чего напрягаться, выживут — хорошо, а нет, то туда и дорога… Это же не правоверные мусульмане, никто их не осудит. И следующей же ночью трое христианских мальчиков-оруженосцев умерли от полученных ими в сражении ран.

Но самое ужасное было в том, что я сам к вечеру почувствовал себя гораздо хуже. Я не врач, но, кажется, у меня поднялась температура, появился озноб и сильная слабость. Твою мать! Похоже, в рану на плече все же попала какая-то инфекция… Не удивительно — в таких-то условиях и с такой-то гигиеной! Даже элементарной чистотой тут и близко не пахло. Эх, сейчас бы наши современные антибиотики и другие препараты. Но… увы. Ничего подобного тут не было. Даже нормальных, стерильных бинтов и тех — не существовало. Мою рану промыли водой, принесённой из ближайшего колодца в обычном ведре. Вполне возможно, что перед этим из того же ведра турки поили своих лошадей. А потом, перевязали относительно чистой тканью. Вот и вся «медицина». Проклятье, ключевым тут, как раз оказалось слово — «относительно»…

Ночь я пережил, но утром уже не смог встать с постели. Жар усилился, меня мутило. И, как только ни уговаривал меня Ханс, я даже не притронулся к еде. Я буквально чувствовал, как с каждым часом силы, вместе с жизнью покидают меня.

— Плохи мои дела, — пожаловался я Хансу.

— Держись, земляк, — поддерживал он меня, — Тебе нельзя пока умирать. Ты ещё станешь настоящим рыцарем. Вот увидишь!

— Хотелось бы верить…, - еле проговорил я.

— А, ты — верь! Вера и молитвы способны чудеса творить.

Ну, что было сказать человеку из XIV-го века? Вера и молитвы, это всё, конечно — хорошо, но… они не заменят медицинских препаратов и правильного лечения. Однако, ни на то, ни на другое мне рассчитывать здесь не приходилось. Да и нормальных врачей тоже не было. Только какие-то местные костоправы, да кровопускатели.

Стало до жути обидно. Надо же — избежать стольких явных смертей. Чтобы умереть от элементарной инфекции! А здесь такое было сплошь и рядом. Правда, называлось это по-другому — Воля Божья. Тут уж ничего не поделаешь… Наверное, всё-таки, исчерпался мой запас потрясающего везения.

Состояние моё быстро ухудшалось, и я прекрасно понимал, что, в этих условиях, надеяться мне особо не на что. Рана начала гноиться и сильно болела, доставляя невыносимые страдания. Но и какого-либо обезболивающего тут тоже не было. Даже вина у этих чёртовых мусульман не было. Разрази их гром, с их запретом на алкоголь… Я метался на своей постели и тихо стонал. Что же…, выходит я всё же провалил свой первый «экзамен» на должность рыцаря. Не выполнил основное задание — не смог выжить в первой своей битве.

Час проходил за часом. Наступал вечер. Время шло, а мне становилось всё хуже и хуже. Я уже почти не замечал, что происходит вокруг меня. Пару раз даже терял сознание, но потом приходил в себя. пот катил с меня градом, и я чувствовал, что вряд ли переживу следующую ночь. Ханс, как мог, заботился обо мне. Он смачивал прохладной водой тряпицу и прикладывал на мой пылающий лоб. Стало немного легче.

— Спасибо…, - прохрипел я.

Похоже, и Ханс понял, наконец, всю серьёзность моего положения. Сначала он пребывал в некоторой растерянности и явно не знал, что делать. Но потом, вдруг встал и, подбежав к запертой двери стал громко стучать в неё и что-то кричать по-турецки. Дверь отворилась и один из охранников заглянул внутрь. Очевидно, хотел узнать — в чём дело, что за шум? Ханс начал что-то горячо ему объяснять. По лицу турка я видел, что тот сперва недоверчиво отнёсся к словам Ганса, но потом стал прислушиваться внимательнее. В конце концов, он кивнул и исчез за дверью.

Я был уже в каком-то полуобморочном состоянии. Мало, что соображал и чувствовал… Было ощущение, будто куда-то лечу-лечу… Что же… Мне осталось уже не долго мучится…

Кажется, этой ночью здесь будет ещё один умерший юный пленник…

* * *