Вот, казалось бы — ну, что может быть хуже пожизненного рабства? Ведь, это же — ужасно и ничего хуже нет. Но, нет… тут вдруг выяснилось — может быть и кое-что похуже! Ситуация для всех нас уже во второй раз за день резко изменилась…
По приказу разгневанного османского повелителя, янычары стали выводить обратно пленных христиан из бараков, а затем, копьями сгонять всех в центр лагеря. Там нас быстро выстроили в несколько длинных колонн. Сначала никто из нас ничего не понял, ведь почти никто не знал турецкого. Люди были в недоумении.
— Что происходит? — с удивлением и опаской шептались пленники.
— Наверное, сейчас куда-то снова погонят…
— Господи, только бы не очень далеко, а то у меня уже ноги отваливаются.
И тут, за работу принялись палачи….
Вот ведь, зараза! Как это не парадоксально, но мой сегодняшний сон оказался вдруг вещим… Ненавижу быть таким пророком! Выяснилось, что все мы, действительно, теперь стояли в ТОЙ САМОЙ очереди, которую я отчётливо уже видел в своём сне. В очереди за СМЕРТЬЮ! Да, твою же мать… и теперь это уже происходило по-настоящему — в самой, что ни наесть реальности, а не в каких-то там грёзах…. Несколько длинных верениц пленников выстроились перед наскоро сооружёнными «лобными местами» в ожидании казни… Жуть! Современному, нормальному человеку такое сложно себе даже представить.
Люди поняли, наконец, что их ждёт.
— Братья! Нас всех сейчас будут казнить! — вихрем пронеслось по рядам обречённых.
В среде пленных поднялся крик, отчаянные вопли и начались волнения. Некоторые попытались было бежать, другие стали сопротивляться, начались беспорядки, которые быстро переросли в нечто похожее на бунт. Люди в отчаянии бросались на охранников, пытаясь отобрать оружие. Кое-кто, под шумок поднявшейся суеты, кинулся было к воротам, в надежде сбежать. Начались паника и давка. Все будто ополоумели. Меня, блин, и так еле стоявшего на ногах, так сильно толкнули, что сбили с ног, и я растянулся на земле, глотая пыль. И тут же, какая-то зараза больно наступила мне на руку. Другой, споткнувшись о меня, грохнулся сверху. Господи, меня опять чуть не затоптали, как во время настоящей битвы. Я мало, что осознавал, только видел, как толпы обезумевших пленников заметались по лагерю в поисках спасения.
Некоторые, наиболее ловкие, уже успели завладеть оружием и пытались хоть как-то организовать отпор и вырваться из лагеря. Кто-то хватал камни и палки…
— Умрём с честью, христиане, как подобает воинам, а не скоту! — кричал кто-то в поднявшемся вокруг пыльном мареве, — Держитесь вместе! Пробьёмся за ворота…
Но всё было бесполезно. На помощь охранникам, в лагерь уже подтянулись дополнительные силы янычар и лёгкой кавалерии. Ворота закрыли. И турки стали нещадно избивать практически безоружных и деморализованных пленников. В конце концов, порядок был восстановлен. Наиболее ретивых, оказавших упорное сопротивление с оружием в руках, прикончили на месте, тех же, кто бросил оружие и сдался, связывали и снова вталкивали во вновь выстраиваемые очереди. Меня подняли и тоже впихнули в одну из них. Тем временем, большинство обречённых уже смирились со своей участью. Как выяснилось — сопротивление было бесполезным. Теперь пленников охватило уныние и апатия.
— Настал наш последний час, братья, — чувственно восклицал недалеко от меня один из капелланов, — Помолимся же Спасителю нашему Иисусу Христу за души наши грешные. Покаемся и не выкажим страха перед неверным. Мужайтесь, Господь ждёт нас на небесах… Все вы — мученики. И он дарует вам райское блаженство…
Крестясь и тихо бормоча молитвы, люди терпеливо и безучастно, словно скот на бойне, просто стояли, дожидаясь своей очереди…. Стоял в ней и я — бывший успешный бизнесмен из ХXI-го века Матвей Соколов — в облике юного оруженосца Конрада Уттингера. Твою налево…! Невозможно описать те чувства, которые я испытывал в данный момент, медленно двигаясь в этой страшной очереди за смертью. Мне опять повезло — я ещё оказался далеко не в самом её начале. Хотя…, такое себе везение.
Между тем, палачи трудились вовсю. Не спрашивая ни имени, ни звания, янычары подводили к ним очередного пленного, ставили на колени и бесцеремонно прижимали голову сапогом. Быстрый взмах огромной секиры и голова несчастного катилась по земле. Ещё по-своему «повезло» тем, которым удавалось отсечь голову с первого же удара. Они, вероятно, хотя бы ничего даже не успевали почувствовать. В случае же неловкого первого удара, палачам приходилось бить ещё и ещё, значительно продолжая мучения жертв… Кровь лилась рекой, забрызгивая всё вокруг, кругом стояли стоны и вопли. И всё это на глазах у «очередных».
Хуже самой смерти может быть лишь её ожидание! Это вам не внезапная и быстрая гибель в бою, когда ты зачастую не успеваешь ничего понять или даже почувствовать. Это ожидание просто тягостно-убийственное — такое медленное, мучительное и неизбежное, как пытка. Когда видишь, как упала голова очередного приговорённого, и твоя очередь продвинулась на одного человека вперёд. А ты, тем временем, абсолютно ничего не можешь сделать и тебе остаётся только непроизвольно считать — сколько их ещё там, впереди…, сколько перед тобой осталось…когда настанет твоя очередь…Это было ужасно!
— Скорей бы уж…, - с горестным вздохом прошептал кто-то рядом со мной.
Тем временем, очередь неумолимо двигалась. Уже казнено было приличное количество людей. Кровь образовала целые ручейки, размягчая землю. Люди буквально месили ногами эту кровавую жидкую грязь. Вокруг распространялся невыносимый смрад. Воняло, как на скотобойне, вперемежку с запахом испражнений. А страх и ужас были чуть ли не осязаемыми. Видеть всё это было страшно и просто невыносимо, но деваться-то было некуда… Твою мать, а я, тем временем, подходил всё ближе и ближе к лобному месту. Впереди меня оставалось уже буквально несколько человек. Сердце моё упало…
Перед моим мысленным взором, во второй раз за сегодняшний день, с калейдоскопической быстротой замелькали разрозненные картинки всей моей предыдущей жизни. Вот уж точно говорят, что перед смертью в один миг вся жизнь пролетает перед глазами. «Неужели это — конец?» — мелькнула в голове тоскливая мысль. Верить в это не хотелось. Но и надеяться тоже было не на что…
Чёрт! Как же быстро двигалась эта проклятая очередь…. Мне казалось, что она летит с огромной скоростью. Палачи добросовестно продолжали свою кровавую жатву. Они спешили. Первоначальный приказ падишаха гласил однозначно — казнить ВСЕХ пленников до захода солнца. А их было несколько тысяч. Нельзя было не выполнить приказ султана и заслужить его немилость. Вот и старались, не покладая рук, чтобы самим не оказаться ненароком на месте своих жертв. Как же не повезло тем, кто оказался в начале очереди…
И вот, наконец, дошла очередь и до меня… Неужели? Нет! О, Боже! Как же не хочется умирать. Тем более вот так — как скот на бойне… Я получил сильнейший тычок древком копья в спину. Огненной болью вспыхнули внутри сломанные рёбра. Раненная нога подогнулась и я, вскрикнув, рухнул на четвереньки.
Я уже плохо соображал. Перед глазами поплыла мутная пелена. Тут же, чья-то сильная схватила меня за волосы и потянула голову вниз, открывая шею….
В этот момент я уже, честно говоря, мало что соображал и весь судорожно сжался в комок, замерев в чудовищном напряжении, ожидая смертельного удара.
«А это будет очень больно?!» — неожиданно вдруг мелькнула в голове последняя осознанная мысль.
Баязид, поджав под себя ноги, молча и сурово сидел на огромном, роскошном ковре, постеленном в его просторном шатре, который уже перенесли в наш укреплённый лагерь. Разведка доносила, что к городу подтягиваются новые силы христиан и султан благоразумно перенёс свою ставку в укреплённое место.
Перед ним стоял низкий золочёный столик с фруктами и напитками. Но султан не притронулся к изысканным яствам. Он был угрюм и сосредоточен. Все придворные, сидевшие на корточках вокруг него, тоже молчали, не смея прервать размышления своего повелителя. В шатре царила необычная тишина, которая по неволе заполнялась зловещими звуками извне.
Даже сюда, несмотря на приличное расстояние, долетали отчаянные человеческие вопли. Казалось, что пленников казнят прямо за пологом шатра, и их предсмертные крики раздаются буквально со всех сторон. Слушать это вельможам было невыносимо. Они незаметно кривились, но никто не решался подать голоса. Лишь только несколько кадиев — мусульманских судей, присутствовавших в шатре правителя, с которыми он только что обсуждал некоторые правовые и дисциплинарные вопросы своего похода, выглядели вполне довольными.
Наконец, единственным из всех военачальников, кто посмел нарушить молчание, не рискуя вызвать гнев властелина, стал Сулейман.
— Отец, мы уже сполна отомстили гяурам за смерть наших людей, — сказал он с поклоном, — Даже если мы обезглавим всех остальных пленников до одного, это всё равно не вернёт погибших. Значит на то была воля Аллаха и все павшие в этой священной войне будут им вознаграждены. Почему бы нам теперь не подумать и о будущем. О наших будущих победах.
— Какое это имеет отношение к нашим будущим победам? — повелитель османов поднял тяжёлый и немного удивлённый взгляд на своего наследника.
— Прямое, отец. Это — деньги, — ответил тот, — Нам предстоят ещё многие славные походы под твоим мудрым руководством и зелёным знаменем ислама. Но на войну нужны деньги. Разумно ли казнить сейчас всех знатных гяуров, которые волей Пророка, попали к нам в руки? За них мы можем получить огромный выкуп. Остальных же продадим с выгодой на невольничьих рынках. Ведь большинство пленников — это довольно крепкие мужчины. За них дадут хорошую цену на рынках Синопа, Трапезунда или Буры. Это — добрый товар. Зачем же ему пропадать. Что толку в мёртвых?
— Чем больше мёртвых неверных, тем это более угодно Всевышнему, — назидательно проговорил Ахмед-эфенди, один из кадиев, сидевший рядом с Баязидом, — Не забывайте об этом.
— Клянусь Аллахом, ты кажется, защищаешь этих собак, Сулейман? — удивился султан.
— Вовсе нет! — воскликнул молодой человек, — Уважаемый кади Ахмед-эфенди всё правильно сказал. Нам нужно истреблять как можно больше неверных. В этом наша миссия. Но убив всего лишь немногих, мы ничего не добьёмся. Тогда как, пощадив их и получив за них большие деньги, мы потом сможем совершить новые походы, в которых истребим не жалкую горстку гяуров, а многие и многие их тысячи. А заодно, низвергнем их жалкие королевства и поднимем зелёное знамя ислама над новыми территориями и народами. Без денег же сделать это будет намного труднее или даже вовсе невозможно. Но решать, что важнее в данный момент, конечно же, тебе, мудрейший, — Сулейман снова поклонился отцу, — Всё в твоей власти.
— Это ты верно мыслишь, — согласился вдруг султан, делая повелительный знак открывшему было снова рот Ахмеду-эфенди, — Сейчас золото нам гораздо важнее, чем жизнь каких-то там паршивых собак. Нам предстоят новые походы во имя Аллаха. Будут большие расходы…
— Думаю, мы уже преподали хороший урок неверным, — продолжал ободрённый этой фразой Сулейман, — И они его не скоро забудут. А, кроме того, осмелюсь напомнить тебе отец, что тобой же установлено правило — не убивать пленников, не достигших ещё шестнадцати лет отроду, — добавил он, — Это лишь в очередной раз подчеркнёт твоё великодушие и справедливость, о которых уже так много говорят по всему свету.
— Досточтимый Челеби ошибается, — вступил в разговор один их кадиев, — Наш повелитель не издавал подобного указа. Это просто обычное милосердие, свойственное Великому султану. Но оно не имеет силу закона.
— И это — правда. Ты ничего не упускаешь, уважаемый, — улыбнулся ему Баязид, — Нет такого закона. Но есть такое правило — не убивать несовершеннолетних мальчиков. А правила на то и существуют, чтобы им следовать. Из этих юношей мы ещё можем сделать полноценных правоверных мусульман, которые смогут потом послужить на благо нашей державы. Я ведь правильно рассуждаю, уважаемые кадии? — обратился султан к остальным.
— Всё верно, повелитель. Твоя мудрость, как всегда не знает границ, — ответил за всех Ахмед-эфенди, — Действительно, в этих мальчиках корень их неверной, искажённой религии ещё не столь глубоко засел и его можно попытаться вырвать. Ещё не поздно привить им веру в нашего истинного единого Бога. Что же — дело благое.
Правитель османов задумался. Затем, он сделал жест рукой и к нему тут же, согнувшись в три погибели, подбежал один из придворных.
— Остановить казни, — приказал султан, — Тех знатных пленников, кто ещё уцелел, отделить и поместить отдельно от остальных. Но содержать и кормить их теперь, как и всех. Они не заслуживают лучшего отношения. Чем тяжелее им будет здесь, тем скорее их родственники раскошелятся. И цену я за них потребую теперь тройную! А те же, кто не заплатят, клянусь Всевышним — получат головы своих родных…
— Мудрейшее решение, отец, — поклонился Сулейман, — Во истину, твоими устами вещает сам Аллах.
— И ещё одно… Тебе, сын мой, будет особое поручение, — проговорил султан, глядя на Сулеймана, — Раз ты напомнил мне о моём правиле, то тебе его и исполнять. Поручаю тебе отобрать всех мальчиков, не достигших совершеннолетия и поместить их отдельно. Пусть их содержат хорошо. Помоют и накормят, а раненым окажут помощь. Позже мы решим их участь.
Зажмурив глаза, я ждал последнего, смертельного удара. Но его почему-то не последовало… Вместо этого, сперва до меня долетели какие-то непонятные крики на турецком языке, а затем вокруг поднялась небольшая суета. Я продолжал стоять, скрючившись на коленях, в ожидании свой участи, но про меня как будто бы даже все забыли… Палач вдруг застыл на месте, а затем, меня и вовсе отпустили и рывком поставили снова на ноги. Я ничего не понимал… Но тут, меня впихнули обратно в общий строй пленных. Вот это да! Выходит — меня не казнили! Так, что же — значит, я не умру сейчас? Снова невероятное везение. Но, что же произошло? Быстро оглядевшись, я понял главное — казни прекратились. Почему? Я не знал. Никто не знал. Да это и не имело значения. Главное, чёрт возьми — я жив! Спасся — опять! До остальных пленников тоже стало это доходить. Не веря своему счастливому спасению, они недоверчиво и опасливо озирались по сторонам, словно затравленные звери, в ожидании подвоха. Но никакого подвоха не было. Всё кончилось. И всех погнали обратно в бараки.
Люди исступлённо бормотали благодарственные молитвы и целовали нательные кресты. Некоторые даже плакали от счастья. Кажется, на сегодня казней больше не будет. Что ждёт нас впереди никто не знал, но об этом сейчас никто и не думал, все радовались сегодняшнему избавлению от печальной участи.
Наступала уже вечер и меня, вместе с другими пленниками, сковали цепями и заперли в одном из спальных бараков нашего бывшего лагеря. Народу туда набили больше, чем эта времянка могла вместить. Да ещё, в добавок, к нам привели знатных пленников и бесцеремонно растолкали их по баракам, к огромному их недовольству.
— Вы что! Сам султан приказал содержать наших господ достойно, а не как скот! — возмущённо кричал один из людей коннетабля, знавший турецкий язык.
Он долго не унимался, пытаясь добиться справедливости для своего господина. Но всё кончилось тем, что он, в конце концов, получил тупым концом копья в зубы и сразу же замолчал, размазывая кровь по лицу. Тем временем, двери и окна заперли и в бараке сразу стало очень тесно и душно. А ещё и темно. Нам не оставили ни факелов, ни свечей. В жуткой тесноте в нос ударили неприятные запахи. Со всех сторон раздавались стоны и тяжёлые вздохи. Все лежачие и сидячие места были сразу же заняты и многим приходилось чуть ли не стоять, как в переполненном автобусе в час пик. Я снова пристроился прямо на полу.
Измученные долгим, утомительным днём, ранами и страшными переживаниями, люди понемногу успокаивались и стали, наконец, засыпать. Я и сам чувствовал, что клюю носом и проваливаюсь куда-то в сонную пустоту. Усталость, словно бетонной плитой, наваливалась на всё тело и организм уже просто сам по себе отключался. И в этот момент с улицы раздался шум и резкие команды, а затем, послышался звук отодвигаемого засова. За дверью замелькали факелы и послышалась громкая турецкая речь. Кто-то повелительным тоном отдавал приказания.
— О, Господи, что такое? Неужели — опять…? — воскликнул кто-то в ужасе.
Люди в бараке снова всполошились и стали тревожно переглядываться и перешёптываться. Кажется, за пленниками пришли…. Но за кем из них? Тут вперёд выступил турок, одетый в дорогой халат и белую чалму. Похоже это был султанский переводчик. За его спиной гордо стоял, скрестив руки на груди высокий, черноволосый молодой человек в золочёных доспехах и с мечом усыпанным драгоценными камнями на боку.
— Эй вы — паршивые собаки слушайте меня! Все юноши, которым не исполнилось ещё полных шестнадцать лет — на выход! — звучно объявил толмач сначала на французском, а потом и на немецком языках, — Это приказ любимца Аллаха, достопочтенного Сулеймана Челеби. Живо! А ну, шевелитесь, вы — нечистые животные…
В первый момент все остолбенели от неожиданности, и никто не сдвинулся с места. Очень похоже было на то, что всех отроков почему-то хотят отделить от остальных пленников. Возможно, чтобы казнить как-то отдельно и по-другому. Все молчали. Никто не понимал — стоит ли признаваться в своём возрасте или нет? Чем это грозит? Видя это, командир в дорогих доспехах сделал жест рукой, и его воины, с факелами в руках, быстро пошли по рядам пленных, отбирая тех, кто на их взгляд подходил по возрасту. Их стали выводить из барака на улицу.
Дошла очередь и до меня. Меня подняли с пола. Турецкий офицер осветил моё лицо и отдал короткий приказ. Янычары тут же выпихнули меня наружу. Вокруг уже столпилось, наверное, больше сотни таких же, как и я — подростков. В основном это были пажи и совсем ещё молодые оруженосцы. Были тут и простые мальчишки из прислуги, а также — юные аколиты и служки капелланов наших походных часовен. Выводили всех юношей подряд, без разбора. Турок не интересовало ни происхождение, ни социальное положение…, только — возраст. Закончив отбор, охранники окружили нас плотным кольцом и погнали из лагеря. Куда? Неужели нас решили казнить вне стен лагеря, в чистом поле?!
Но — нет. Под надёжной охраной, мы направились через городские ворота, прямиком в Никополь. Почему? Зачем? Никто не знал куда мы идём.
Но, как выяснилось позже — на встречу своей новой Судьбе…