— Матвей, что с тобой? — я видел перед собой озабоченное лицо Иры и отчётливо слышал её встревоженный голос.
Образ был немного расплывчатым, но вполне узнаваемым. И хотя, все детали я разглядеть почему-то не мог, но был точно уверен — это она — никакой ошибки. А ещё, я видел очертания своей спальни и знакомую обстановку. Только я почему-то был в одних трусах. Хотя отчётливо помнил, что рухнул вчера вечером с пьяни на кровать прямо во всей своей мокрой после дождя одежде и даже в обуви. Ага, понятно — значит, Иринка утром пришла и раздела меня. Странно — почему же я ничего не почувствовал и не проснулся? Вот, надо же — как перебрал… Господи…, я облегчённо вздохнул. Я — дома!
— Как же я рад снова тебя видеть, Иришка, — прошептал я, чуть не плача от счастья и умиления, — Уж и не думал…
— С тобой всё в порядке, Матвей? — удивилась она, — Ты как-то странно себя ведёшь.
— Теперь, когда ты рядом — всё в порядке, — ответил я, — Представляешь, мне такой кошмар снился… просто ужас. Будто я был в далёком прошлом и там — погиб в битве… Жесть!
— Нет, ты не умер!
— Ясное дело, блин, раз это всего лишь — сон, — радостно проговорил я, — Значит ты вернулась?
— Да.
— Вот и хорошо. Я очень рад. А который час? Чёрт, мне же на работу…
— Ты жив, Матвей…, - голос Иры стал звучать как-то странно и словно бы отдалялся.
— Да, понятное дело, что жив, — усмехнулся я, — Слушай, а когда же ты приехала? Я ничего не слышал. Ты Виктора случайно не застала? Он должен был за мной с утра заехать.
— Ты жив Матвей…, - лицо Иры вдруг резко приблизилось к моему, — Жив…, жив.
— Ну, что ты всё заладила…
— Ты будешь жить, Матвей! — её голос становился почти неузнаваемым.
— Иришка, что за дела, детка? Что происходит? Ты меня пугаешь…
— Ты будешь жить…
Перед глазами всё как-то расплывалось. А дальше случилось невероятное. Иринка неожиданно резко и грубо схватила меня прямо за волосы, лицо её исказилось, и она заговорила каким-то странным голосом… и почему-то вдруг — по-турецки!? Все моё тело внезапно взорвалось острой болью. В нос ударил страшный смрад… Твою мать! Что ещё за наху….
И тут я застонал и… открыл глаза…
Какой-то бородатый турок, держа за волосы мою голову, прислушивался к дыханию, и что-то говорил по-своему. А потом он громко прокричал какую-то непонятную фразу. Меня выдернули из груды мёртвых истерзанных тел и поставили на ноги.
Торжествующий султан Баязид вступил в освобождённый им Никополь. Ему было чем гордиться. Едва начавшийся крестовый поход христиан закончился полнейшей неудачей. Радостный Сулейман докладывал отцу:
— Войско неверных полностью уничтожено, повелитель! Мы уже захватили укреплённый лагерь, со всем их обозом, походной королевской казной, всем воинским снаряжением и припасами, а также — множество пленников, которых можно выгодно продать на невольничьих рынках. Среди них есть и весьма знатные. Да благословит тебя Аллах, отец! Не зря люди прозвали тебя Молниеносным.
— Приведите ко мне знатных пленников, — приказал султан, — Хочу взглянуть на них.
Взятых в плен высокородных аристократов подвели к султану. Баязид, не слезая с коня, некоторое время молча изучал их, глядя на побеждённых, как и положено победителю — сверху вниз. Выглядели теперь все эти важные господа изрядно потрёпанно и уже мало походили на тех спесивых и гордых собой рыцарей, которыми они были ещё несколько часов назад. Как же переменчиво воинское счастье! При виде их раскуроченных дорогих доспехов с отлетевшей позолотой и порванных, грязных плащей из ценных тканей, султан невольно ухмыльнулся в бороду:
— Кто вы, господа, назовитесь, — потребовал он.
Пленники гордо представились, по очереди назвав свои громкие имена и титулы. Несмотря на испытанное ими унижение, они не стали скрывать имён, в тайне надеясь, на алчность победителей. Вероятность освобождения из плена за большой выкуп была для них довольно высока. Золото во все времена решало все проблемы. Вопрос был только в его количестве. Неразумно было убивать курочек, способных снести золотые яйца. Лишь только бургундский герцог Жан кипел возмущением.
— Сегодня вы победили, — гордо заявил он, бесстрашно выступив вперёд, — Но, видит Бог, мы ещё своё возьмём. И тогда, псы, вам не будет пощады!
Турецкий толмач старательно перевёл эти слова султану. Все замерли. Глаза падишаха гневно сверкнули, а его густые брови сдвинулись. Но тут вперёд выскочил один из сержантов отважного герцога и рухнул перед османским владыкой на колени.
— Прости, великий султан, его неразумные речи, — воскликнул он, — Горечь поражения и славный удар булавой по шлему совсем затуманили его разум. Он сам не ведает, что говорит. Не обращай внимание на его слова. Не слушай их. Вместо них ты услышишь звон золота, которое дадут за него богатые родственники. Много золота…. А за мёртвого не дадут ничего…
Снова заговорил переводчик. И пока султан слушал толмача, непримиримого герцога быстренько затолкали обратно в толпу пленных и заставили замолчать. Прошло несколько секунд томительного ожидания. По мере того, как Баязид выслушивал перевод, брови султана медленно раздвигались обратно и на его лице снова заиграла улыбка. Неспроста многие считали Баязида человеком справедливым и великодушным. Да и золото никогда не бывает лишним…
— Я понимаю его чувства, — сказал он уже спокойно, — Горечь поражения — это весьма печальная чаша для того, кому довелось испить из неё. Она вполне может и разума лишить. Но вы славно сражались, а я уважаю достойных и смелых воинов. Даже если они — мои противники. Ваши жизни будут обменяны на вполне приемлемый выкуп. Отведите их в лагерь и проследите, чтобы с ними обращались достойно. Как подобает с людьми знатного происхождения, — приказал он и, пришпорив коня направился в лагерь побеждённых, куда уже перенесли его роскошный походный шатёр.
Невероятно, но — я остался в живых! В последний момент, перед тем, как потерять сознание, я был полностью уверен, что уже умираю… Но теперь выяснилось, что ещё — нет! Как мне удалось выжить в этой человеческой мясорубке я и сам не знал. Наверное, и правду говорили мне потом — сам Господь меня уберёг. Для чего? Этого он тогда мне не сообщил…
Но главное — я выжил. Хотя, это было сродни чуду. Сначала я не погиб в бою от множества стрел, копий и мечей, потом, уже в беспамятстве — не захлебнулся в большой жидкой луже, в которую упал и не задохнулся под грудой мёртвых тел. А в довершении всего, турецкие мародёры, грабившие после битвы вражеские трупы и добивавшие тяжело раненых, вероятно, посчитали меня уже мёртвым и не стали добивать. Лишь стащили с меня сапоги. Выходит, мне несказанно повезло…. Причём — несколько раз за день. Бывает же такое…
А затем, меня — пришедшего в себя и полуживого — все же откопали из-под груды тел и поставили на ноги. Придя в себя, я снова застонал. Дышать было тяжело, всё тело буквально «вопило» от боли, но это не вызвало никакого сочувствия у победителей. А самое хреновое заключалось в том, что оказывается Иринка, мой дом и весь мой мир остались лишь в воспоминаниях, а на деле — я снова оказался в этой ужасной действительности…
Вместе с остальными пленниками меня пинками и тупыми концами копий безжалостно погнали вперёд, словно скот. И вскоре всех нас, оставшихся в живых, согнали в наш же бывший укреплённый лагерь. Вот она — ирония Судьбы! Совсем недавно мы же сами старательно возвели этот лагерь, с дерево-земляным валом, с высоким тыном и крепкими воротами, в котором удобно устроились, готовясь к длительной осаде, а теперь он же стал нашей тюрьмой. Я даже краем глаза успел увидеть, сиротливо стоявший теперь пустым, личный походный шатёр барона Рейтингера с его родовым гербом… Подумать только, как переменчива жизнь! Ещё несколько часов назад я там беседовал с Манфредом и одевал, вместе с другими оруженосцами, доспехи на своего господина. Теперь же, все они мертвы, а в нашем шатре вовсю хозяйничали янычары, переворачивая там всё вверх дном в поисках ценных вещей.
Окинув взглядом своих товарищей по несчастью, я лишь ужаснулся тому, как они выглядели. Многие были ранены и едва держались на ногах. Да я и сам был ничуть не лучше. С раненным стрелой плечом и отбитой булавой ногой, с поломанными ребрами, весь с ног до головы в грязи, крови и испражнениях, я еле дышал и, хромая, с трудом тащился в толпе таких же несчастных, как и я сам. А запах…! Я даже сам ощущал, что от меня разило, как из нужника… Чёрт возьми, мало кому из наших сограждан ХХI-го века довелось на своём веку испытать такое. А мне вот, выходит, «повезло»… Но я выжил! И это — главное. Только, вот — на долго ли….? Но, всё равно — грех роптать на Судьбу. Она и так сегодня с лихвой перевыполнила план по моему спасению. Неудобно уже требовать большего.
Тем временем, турки, на наших глазах, занялись грабежом нашего лагеря и разделом воинских трофеев. Им досталось всё — лошади, оружие, доспехи и главное — походная королевская казна. Не говоря уже о дорогой посуде, одеждах и прочей мелочи. Отовсюду слышалась громкая, незнакомая речь, споры и брань. Я заметил, как двое янычар так разругались из-за какой-то серебряной чаши, что даже схватились за мечи. Но подоспевший командир, навешав обоим затрещин, быстро восстановил порядок, а спорную вещь отобрал и забрал себе. Наверное, в целях недопущения дальнейшего конфликта. Откуда-то доносились истошные женские крики и плачь. Да, уж… Не позавидуешь женщинам-христианкам, оказавшимся в этот день в нашем лагере….
Мимо нас один из сипахов буквально за волосы волок в ближайшую палатку молодую монашку в изодранной рясе. Я узнал её, она ухаживала за ранеными в нашем лагерном госпитале. Некоторые мои товарищи по несчастью сжимали кулаки в бессильной ярости. Но, что мы могли сделать….? Я сам вообще еле стоял на ногах.
— Эй ты, нехристь! Ты что творишь! — внезапно воскликнул один пехотинец, — А ну, отпусти её….
Он оттолкнул стражника и бесстрашно кинулся было на помощь несчастной женщине, но охранники тут же налетели на него словно саранча, сбили с ног и стали избивать. Смуглое лицо сипаха исказилось злобной яростью. Не выпуская одной рукой свою жертву, он другой выдернул из ножен меч и что-то крикнул воинам, избивавшим бедного пехотинца. Те сразу же посторонились и сипах несколько раз пронзил мечом беспомощно лежащего на земле человека. Его кровь забрызгала и самого сипаха и монашку. Та отчаянно завопила, но турок, не обращая внимание на это, молча затащил её в палатку и одёрнул полог. А нас, как стадо, погнали дальше. Настроение у всех и так было упадническим, а эта сцена и вовсе добавила жути и отчаяния.
Тем временем, нас набили в наши же жилые бараки, как сельдей в банку, совершенно не заботясь о том, как такое количество людей может там разместиться. Для победителей гораздо важнее было наличие крепких стен и запирающихся дверей, а не наши удобства. Ну, в самом же деле — на в шатрах же или палатках содержать пленников? Нам не давали, ни еды, ни воды и не выпускали даже по нужде.
— Собакам и свиньям сортир не нужен! — ржали охранники на все наша просьбы, — Они могут и так обходиться, прямо под себя…
Относительно неплохо устроились лишь богатые и знатные вельможи. Их, по приказу султана, разместили отдельно и с гораздо большим комфортом, в городских домах Никополя. Принесли им еду, питьё и оказали помощь раненым. Даже разрешили оставить при себе своих слуг и пажей. Как же было жаль, что мой господин погиб… и меня кинули в общий барак.
— Э-эх… и почему я не графский оруженосец…, - вздыхал какой-то лучник, — Прислуживал бы сейчас господину в чистом доме.
Тут же, среди всех остальных несчастных пленников царило жуткое уныние. Все они прекрасно понимали, какая участь их ждёт. Тем, кто не имел состоятельных родственников, способных внести хороший выкуп, надеяться было не на что. Их ждал невольничий рынок, где-нибудь в Малой Азии. А потом — пожизненное рабство, без всякой надежды на освобождение. И я был одним из таких… Печально…, но вряд ли мой полунищий отец-рыцарь смог бы наскрести необходимую сумму, чтобы вызволить меня из плена.
А, как я узнал уже потом, значительно позже, он даже и не пытался. Ведь ему и вовсе сообщили о моей героической гибели в битве при Никополе, вместе со всеми людьми барона Рейтингера. Так что, моя здешняя «семья» считала меня мёртвым. А какой выкуп за мёртвого?
Не имея больше сил держаться на ногах, я кое-как отыскал себе местечко и в изнеможении сел прямо на земляной пол, с наслаждением прислонившись спиной к грубой дощатой стене барака. Стало немного легче. Что за жуткий день! Хорошо, что он подходил к концу. Но, будут ли последующие дни лучше? Тот ещё вопрос… Сейчас я об этом не думал. Я был страшно измотан и морально и физически. Сказывалась и потеря крови. Нервное напряжение постепенно спадало и стали напоминать о себе многочисленные раны. Всё тело жутко ныло и болело. Меня, как будто пропустили через мясорубку. От боли, усталости и безысходности я невольно застонал и непроизвольно смачно так матюкнулся, забыв даже, где находился — по-нашему, по-русски…, от души, чтоб хоть как-то полегчало…
— Совсем плох, малец, — сочувственно сказал кто-то, глядя на меня, — Слышите? Как бредит, несчастный… Что-то бормочет непонятное.
— Потерпи, парень, — проговорил по-немецки, сидевший на корточках рядом со мной уже не молодой воин из какого-то племенного ополчения, — Господь сохранил нам сегодня жизнь. А сколько людей полегло…? Страшно сказать. Нам повезло, так что — грех жаловаться.
— На долго ли? — усомнился другой пленник, — Пресвятая Мадонна! Кто знает, что у этих нехристей на уме. Может нам на завтра какую-нибудь ещё более изуверскую казнь готовят?
— Ничего. Сегодня выжили. Глядишь, с милостью Господней и дальше не пропадём.
— Да, на него одного уповать только и остаётся…, - вздохнул кто-то.
— Во истину так… Помолимся…
Но мне сейчас, блин, было совсем не до разговоров и молитв. Чувствовал я себя весьма хреново. Скрючился на полу, я был едва в сознании, хотя всё слышал, что говорили вокруг. Разумеется, все только и обсуждали, по горячим следам, перипетии только что закончившейся битвы. Насколько я мог понять, она завершилась полнейшем разгромом нашего крестоносного войска.
— И, как только Господь мог допустить такое? — причитал кто-то в дальнем углу, — Почему он позволил этим проклятым безбожникам-сарацинам одержать сегодня верх?
— Господь здесь ни при чём, — энергично возразил ему кто-то, — Всё дело в этих спесивых господах-рыцарях. Гори они в аду…
— Но они же так славно бились…
— Да, славно. Но, только — бестолково. Если бы они так же славно бились, но вместе со всеми, а не сами по себе, то сейчас бы мы праздновали победу, а не турки.
— Заткнись ты, задница! Пока я не вырвал твой поганый язык, — гневно крикнул кто-то говорившему, — Много ты знаешь. Я — оруженосец мессира Жана де Руа. Он бился, как настоящий лев, вместе с остальными. Мой господин, как и многие другие, погибли героями, пока ты делал в свои штаны. Да, что там говорить… Это просто — кошмар! Весь цвет нашего рыцарства остался сегодня лежать там — на поле боя…
— Ужас. Говорят, что даже сам коннетабль, вместе с маршалом и герцогом Жаном попали в плен. А король Сигизмунд еле спасся?
— Верно говорят, — неохотно процедил бывший оруженосец.
— Это точно, — отозвался ещё один раненый воин, — Сам видел… его Величество, вместе со своей свитой так драпал, что чуть не утонул в реке, пока плыл к генуэзским кораблям. Хорошо ещё, что те догадались спустить на воду лодки и стали подбирать тонущих христиан. Многие так и утонули, а короля едва выловили мокрого, словно мышь…
— Как же это случилось?
— Турки охватили нас с флангов свой конницей, да ещё и комендант Никополя, в самый разгар битвы велел открыть ворота и их гарнизон сделал неожиданную вылазку, ударив нам прямо в тыл. Зажали нас со всех сторон, как в мышеловке и деваться уже было некуда. Народу полегло — тьма… Остальные кинулись к реке, в надежде на помощь генуэзского флота, но те в битву так и не ввязались, убоялись, сучьи дети, турок. Слава Богу, что хоть подбирали тонущих. И на том спасибо. Жаль меня ранили в ногу, и я уже не успел добежать до воды…
— Выходит, перехитрил султан нашего короля. Вот и конец всему…
— Что же теперь с нами будет?
— На всё — воля Божья… Главное — все мы живы, а там видно будет.
«Вот это — точно, — подумал вдруг я про себя, — Пока человек жив у него всегда может быть шанс. Только мёртвые уже никаких шансов не имеют». Значит — надо выжить!
— Великий падишах, тебе стоит взглянуть на то, что мы тут нашли, — с поклоном сказал султану один из офицеров, встречая его у ворот лагеря.
— Неужели статую их лживого бога в полный рост из чистого золота? — весело переспросил Баязид, пребывавший после победы в отличном расположении духа, — Вот это была бы подходящая находка в конце похода.
— Нет, повелитель, — отвечал офицер скорбным голосом, — Прошу тебя, ты сам всё увидишь…
Этот полный печали и скорби голос и горящие глаза офицера вмиг отрезвили Баязида. От его игривости не осталось и следа. Лицо его снова стало серьёзным и сосредоточенным. Он быстро проследил взглядом за рукой, которой офицер молча указывал в дальний конец лагеря.
— Что там такое? — спросил османский повелитель, — Давай посмотрим….
Зрелище открылось ему и окружавшим его придворным, душераздирающее. Даже эти люди, привыкшие к войнам, походам и смертям были шокированы увиденным. Там накануне проходили пытки и казни турецких офицеров из никопольского гарнизона, взятых ранее в плен при штурме городских стен.
Как выяснилось, христиане не больно церемонились с пленниками. Сначала, чтобы выведать военную информацию, их несколько дней нещадно пытали. А после — зверски казнили, прямо на глазах у засевших за стенами защитников города. Хотели таким способом сломить их боевой дух. Вот только прибраться после публичных казней не успели. Баязид Молниеносный со своим войском появился так внезапно, что всем стало не до того. Нужно было немедленно готовиться к битве. А потом и вовсе про всё забыли.
Все эти изувеченные, истерзанные тела и отрубленные руки, ноги и головы так и остались лежать на том же месте, где их бросили. И теперь всё это жуткое зрелище предстало глазам победителей.
— Вот, повелитель — это твои верные подданные, до конца исполнившие свой долг, — сказали султану, — Гляди, что проклятые гяуры с ними сделали.
Глаза Баязида вспыхнули страшным огнём. При всей своей образованности и справедливости он оставался человеком эпохи. Властным и вспыльчивым. А разгневанные повелители тех времён не привыкли сдерживать свой гнев, тем более, когда были убеждены в его праведности. Кровь ударила в лицо Баязиду.
— Собаки! Грязные свиньи! — воскликнул султан, сжимая кулаки, — Вот, значит, как они обращались с нашими пленными! Но — ничего, они получат то, что заслужили. И гораздо больше! Все познают мой справедливый гнев! Мы ответим тем же, — и он, обернувшись к своим военачальникам, коротко приказал, — Казнить пленников!
— Которых? — склонившись в поклоне спросил один из них, — Мы ещё не завершили подсчёт, но у нас их несколько тысяч…
— ВСЕХ! — прорычал Баязид в бешенстве, — Всех, до одного!
— Всех, повелитель?! Но ведь их тысячи! И среди них есть весьма знатные и богатые, за которых…
— Казнить всех этих грязных псов! Всех, поголовно, без разбора! От маршала до последнего слуги…, — бушевал в ярости султан, — Они не достойны нашего милосердия. Пусть их поганый мир ужаснётся и запомнит этот день навсегда.
— Но… отец… это — немыслимо…, - начал было Сулейман, но был тут же решительно остановлен на полуслове властным движением руки.
— Вы получили мой приказ! Такова моя воля, — воскликнул Баязид, — Собакам — собачья смерть! Аллах должен увидеть торжество справедливости! Кровь наших мучеников вопиет к отмщению. Сегодня у нас не будет пленников, Сулейман! Никаких — ни знатных, ни бедных…