Мэйбл

— Уэллс, — задыхаюсь я, упираясь ладонями ему в грудь, чтобы удержаться. Не то чтобы он позволил мне упасть. Его руки лежат на моих бёдрах и делают всю работу, хотя я сижу на нём верхом. Он сам двигает мои бёдра.

Одним движением он садится, обхватывает меня руками и прижимает вплотную к себе. Его губы находят мои, и я рассыпаюсь на части, дрожа и вскрикивая ему в рот. Он следует за мной, стонет мне в губы, всё его тело напрягается, а затем расслабляется.

Я чувствую, как его тёплое семя изливается внутри меня, когда мы падаем обратно на кровать.

Он смеётся, прижавшись к моей шее. Я обожаю этот звук. И этот смех настоящий. Прошлой ночью я заметила, что иногда он смеялся притворно, но я понимаю почему. Когда мы только приехали на свадьбу, всё было, мягко говоря, напряжённо. Его все знали и хотели с ним поговорить. Хотя мне нравилось слушать Уэллса: этот мужчина умён, просто гениален.

— Доброе утро, — покусывает он мою шею. Я могу лишь улыбнуться и простонать в знак согласия. Я окончательно растаяла на этой кровати и больше никогда не сдвинусь с места. Вот бы так и было. — Ты ненасытная.

— Я? — смеюсь я. — Ты уже был твёрдым. Я думала, что просто помогаю.

Он снова стонет и притягивает меня ближе.

— Помогаешь. Господи. Ты точно была девственницей?

Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Мы оба знаем, что была. Доказательство осталось на простынях.

— Ты выставляешь меня какой-то богиней, — я боялась, что совершенно не буду понимать, что делать во время секса, но с Уэллсом всё получается само собой.

— Потому что ты и есть богиня.

Его телефон вибрирует. Он игнорирует. Тот вибрирует снова и снова, настойчиво.

— Кто-то очень упорный, — говорю, выводя пальцами узоры на его плече. Ненавижу, что первым делом думаю о Корделии. Я не знаю, что о ней думать: то ли я просто не уверена в себе, то ли верно чувствую исходящие от неё флюиды. Все остальные в его семье считают её замечательной.

Колдуэлл одной рукой тянется к телефону, другой продолжая крепко удерживать меня. Я вижу, как меняется его лицо, и понимаю, что ничего хорошего там нет.

— Чёрт, — бормочет он.

— Что?

— Родители хотят, чтобы мы пришли на завтрак.

— Мы? — я всё ещё лежу на нём.

— Ты и я, — он откладывает телефон и приподнимает мой подбородок. — Эй. Это всего лишь завтрак.

Когда он только сказал это, я подумала, что он имеет в виду лишь себя, и немного расстроилась. Пока он не уточнил, кого подразумевал под «нами». Теперь мне хочется вернуться к прежнему варианту, потому что, хотя он и огорчал, сама мысль о завтраке пугает до ужаса. Уверена, после вчерашнего вечера я не заработала у них ни одного дополнительного очка. Особенно потому, что Уэллс ушёл раньше из-за меня. Элеанор наверняка была в восторге.

Я уже чувствую, как стены начинают сжиматься вокруг. Всё произошедшее вчера обрушивается снова. Как один день может быть одновременно таким идеальным и таким ужасным?

— Мне нужно принять душ, — говорю, выпутываясь из его объятий прежде, чем он успевает меня остановить.

Он садится и смотрит, как я торопливо убегаю в ванную. Я быстро закрываю дверь и прислоняюсь к ней, пытаясь успокоить нервы.

— Красавица, — говорит Уэллс с другой стороны двери. Он не пытается её открыть. — Я позволю тебе прятаться десять минут, а потом зайду.

— Спасибо, — отвечаю, потому что именно это мне и нужно.

Несколько минут, чтобы взять себя в руки и при этом не разрушить то, что есть между нами. Уэллс всегда приходит за мной. Я к такому не привыкла. Обычно меня оставляют позади.

Я тщательно одеваюсь, выбирая простое тёмно-синее платье из тех вариантов, которые он мне предоставил, а когда выхожу, он уже ждёт меня, невероятно красивый в тёмных джинсах и белой рубашке. Его волосы всё ещё мокрые: он успел принять душ после меня.

Было довольно приятно просто собираться вдвоём. Это казалось таким обычным, домашним. Но всё это ненастоящее. Мы в отеле, и я уверена, что дома его жизнь выглядит совсем иначе. Это лишь напоминает, что наше время вместе закончится. От этой мысли мой желудок скручивает сильнее, чем от предстоящего завтрака с его родителями.

Вообще-то его отец оказался не таким уж плохим. Он изо всех сил старался вовлечь меня в разговор. Уверена, мы бы прекрасно поладили, если бы Корделия не перетягивала всё внимание на себя.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Уэллс, целуя меня в губы. — Нам необязательно идти. Тебе достаточно сказать одно слово.

— Всё нормально, — если я хочу, чтобы то, что между нами есть, стало настоящим, если хочу дать нам шанс, я не могу прятаться от его семьи.

— Уверен, что «всё нормально» означает совсем не то, что всё нормально.

Я фыркаю со смехом.

— У меня всё хорошо. Так лучше?

Он берёт меня за руку, целует тыльную сторону, а затем переплетает наши пальцы, и мы спускаемся вниз.

Ресторан почти пуст, и почему-то от этого становится только хуже. Для его родителей забронирована отдельная терраса. Либо для них это обычное дело, либо они собираются поговорить с нами о чём-то, что не должны услышать посторонние. Полагаю, верен второй вариант.

— А вот и они, — с тёплой улыбкой говорит его отец. С самого начала он был очень приветлив со мной. Благодаря этому я немного расслабляюсь. — Наши голубки.

Рука Уэллса крепче сжимает мою. Я улыбаюсь в ответ. Элеанор остаётся с каменным лицом.

— Доброе утро, — говорю им обоим, пока Уэллс отодвигает для меня стул.

Мы садимся напротив, и я чувствую, как его мать рассматривает меня, подмечая каждую деталь. Мои волосы ещё слегка влажные. Засос на шее, который я пыталась скрыть косметикой, мешает мне встречаться с ними взглядом. Я чувствую себя подростком, чьи родители парня прекрасно знают, чем мы занимались. По крайней мере, именно такое впечатление у меня складывается.

— Кофе? — спрашивает его отец, уже наливая, пока я не успеваю ответить.

— Нет, спасибо, — бормочу я. — Апельсинового сока будет достаточно.

— Итак, — начинает его мать, и я внутренне готовлюсь. — Полагаю, вы оба уже видели, что пишут в прессе, — Элеанор сразу переходит к делу. Я едва успела опуститься на стул, а она уже начала.

Она пододвигает через стол журнал. Я замечаю заголовок: «Таинственная женщина наследника престола: кто она?» — и несколько фотографий. Главной стала фотография нашего поцелуя на танцполе. Её увеличили, поэтому снимок получился зернистым. Моё лицо выглядит ошеломлённым и уязвимым. На следующем фото мы покидаем приём: Уэллс крепко держит меня за руку, а по моему лицу ничего нельзя прочесть.

Я бледнею.

— О боже, — у меня всё обрывается внутри.

— Всё нормально, — слишком громко говорит Уэллс. — Это всего лишь таблоидный мусор, — он гладит меня по спине, пытаясь успокоить.

— Ничего не нормально, — тихо произносит его мать. — Её имя повсюду. Её прошлое. Её семья, — она делает паузу. — Долги её отца.

Я вздрагиваю. Ничего не могу с собой поделать. Я никогда не говорю об отце. Да и говорить особо не о чем.

Кулак с грохотом опускается на стол, заставляя всех подскочить. Весь стол дребезжит. Глаза Элеанор удивлённо расширяются, и воцаряется тишина. Я смотрю на Уэллса, кулак которого по-прежнему лежит на столе. Он в ярости. Я никогда прежде не видела его настолько взвинченным.

— Мэйбл не общается со своим отцом.

Если честно, я совсем его не знаю. У меня сохранилось лишь несколько смутных детских воспоминаний, но рядом друг с другом всегда были только мы с мамой.

— Я не знала, что…

— Потому что ты не удосужилась узнать её получше, — Уэллс отодвигает стул, встаёт и протягивает мне руку. — Я отведу свою девушку на нормальный завтрак. А ты можешь сидеть здесь и перечитывать одну и ту же статью снова и снова, будто от этого что-то изменится. Можешь верить во что угодно, но знай: между нами с Мэйбл это ничегоне изменит.

Я тянусь к его руке, но отец Уэллса накрывает ладонью мою вторую.

— Пожалуйста, останьтесь.

Уэллс уже качает головой.

— Если ты действительно серьёзно настроен по отношению к Мэйбл, — Генри мягко улыбается мне, — то семейные ссоры — это то, что нужно преодолевать. А теперь, пожалуйста, давайте начнём сначала.

Он кивает Уэллсу, предлагая снова сесть, но тот не двигается. Всё его внимание сосредоточено на мне. Сжимаю его руку, и Уэллс наконец уступает и снова садится. Я замечаю выражение, промелькнувшее на лице его матери, но она быстро его скрывает. Ей совершенно не нравится, что Уэллс посмотрел на меня, ожидая решения, как мы поступим.

— Давно я не видел, чтобы ты выходил из себя, — поддразнивает его отец, откидываясь на спинку стула.

— Тогда не провоцируй меня, — Уэллс кладёт руку на спинку моего стула, поглаживая большим пальцем моё плечо. Его мать подмечает каждую мелочь.

— На самом деле я почти ничего не знаю о своём отце, — признаюсь я, потому что мне нечего скрывать. Раз это всё равно разнесут по газетам и интернету, пусть уж знают. — Я всю жизнь прожила с матерью. Вы можете предположить, что её деньги достались ей от моего отца, но уверяю вас, это не так.

Это всё, что я собираюсь сказать по этому поводу. Зачем рассказывать им больше? Уверена, Элеанор уже навела обо мне справки и знает все эти факты. Я её раскусила. Я не стану обнажать перед ними душу, когда его мать и без того пытается растерзать меня. За столом воцаряется тишина, но, к счастью, возвращается официант с напитками и принимает у всех заказы.

— Я лишь констатирую факты, — его мать складывает салфетку. — Именно поэтому мы всё тщательно проверяем. Готовимся заранее. Ты пришёл на тот приём без какого-либо плана, не позаботившись о её защите, и теперь вся её жизнь выставлена напоказ. Это не её вина, а твоя.

О чёрт, теперь она нацелилась на Уэллса.

— Она не секрет, которым нужно управлять, — сквозь зубы произносит Уэллс.

— Нет, — соглашается его мать. — Она молодая женщина, чья жизнь только что изменилась навсегда. Хотела она этого или нет.

Я опускаю руки на колени, чтобы скрыть лёгкую дрожь. Я не люблю внимание. Возможно, его мать права. Я не создана для такой жизни.

— Возвращайтесь с нами, — внезапно говорит его мать.

— Что? — моргаю я.

Я правильно её услышала?

— В нашу страну, в поместье. Оба, — она смотрит на меня, и мне почти кажется, что в её глазах мелькает беспокойство. — Позволь нам помочь тебе освоиться. Показать, какой эта жизнь будет на самом деле. Прежде чем ты примешь решения, которые уже не сможешь отменить.

Они хотят проверить, справлюсь ли я. Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Поместье. Его мир. Место, которому я, возможно, не принадлежу, хотя я вообще редко чувствую где-тосвоё место. Даже в лучшие дни я не могла вписаться в жизнь собственной матери.

— Идея не самая плохая, — подбадривает его отец. — У вас обоих появится возможность немного перевести дух. И время во всём разобраться.

— Хорошо, — говорит Уэллс.

— Что? — поворачиваюсь я к нему.

— Мы поедем. Оба, — он берёт меня за руку, не отрывая взгляда от моих глаз. — Я хочу, чтобы ты всё увидела. Поместье, эту жизнь, всё. А потом решишь.

— Уэллс…

— Ты сказала, что готова к приключениям.

Вот уж действительно приключение. Он наклоняется ближе и понижает голос:

— Я не вернусь без тебя.

— Ты не можешь такое говорить, — смотрю на него, чувствуя, как к горлу подступает паника.

— Я только что сказал, — пожимает он плечами, словно это пустяк.

Клянусь, его мать паникует, но ей удаётся сохранить невозмутимое выражение лица.

— Ты не можешь просто… это безумие. Мы едва знаем друг друга, а ты говоришь о… о…

— О чём? — спрашивает он мягко, но неумолимо. — Скажи мне.

Я не знаю, но мне кажется, прежде чем брать на себя такие серьёзные обязательства, нужно многое обсудить.

Качаю головой и откидываюсь на спинку стула. Это слишком, и я чувствую, как закрываюсь в себе. Такого со мной уже давно не происходило.

— Колдуэлл, — его мать привлекает его внимание. — Успокойся.

Он не смотрит на неё. Смотрит только на меня, мрачно и напряжённо, словно я единственное, что существует в этом мире.

— Поедем со мной, — снова говорит он. — Пожалуйста.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

А как я могу отказать? Я не готова его отпустить, но и не могу просить его отказаться от своих обязанностей. Вся его жизнь в Соларии. Если я хочу стать её частью, мне придётся поехать туда и самой увидеть, каково это.

Он обхватывает ладонью мой затылок и крепко целует, не обращая внимания на то, что за столом вместе с нами сидят его родители.

Честно говоря, мне тоже всё равно. Я и так не нравлюсь его матери. Разве может стать ещё хуже?