Механические лапки кошки с нежностью коснулись дерева. Я открыл крышку, достал фотографии и положил на подоконнике рядом с ней. Мельком взглянул на верхний снимок.

В кадре был дом, окруженный садом. На широкой, увитой диким виноградом веранде, стояли два человека. Стол был накрыт по-летнему небрежно: скатерть чуть сбилась, самовар расположился на краю, рядом была вазочка с вареньем, на сиденье плетёного кресла лежала открытая книга, будто хозяин только что встал.

Графиню я узнал сразу. Рядом с ней стоял высокий мужчина, который держал голову так, как будто вся его фигура была отлита из цельного куска. Ни малейшей сутулости или рассеянности в позе. Мужчина положил правую ладонь на спинку стула.

— Он не любил фотографироваться, — едва слышно сказала графиня. — Говорил, что это суета. Но в тот день согласился. Не знаю почему. Может, почувствовал что-то.

— А это где? — с интересом уточнил я, рассматривая снимок.

— Сестрорецк, — ответила Татьяна Петровна. — У нас там была дача.

— А мужчина? — продолжал любопытствовать я.

— Мой муж. Николай Александрович. Смотрите, как держит голову. Всю жизнь так ходил. Прямо, как будто аршин проглотил. Говорил, что осанка — это то, что никто не сможет отнять у дворянина.

— Строгий был человек? — уточнил я.

— Справедливый, — поправила она. — Строгость без справедливости — это тирания. А он был совершенно справедливым. Это разные вещи.

Она долго молчала, рассматривая снимок.

— Это последнее лето, — произнесла она наконец. — Перед тем как всё изменилось. Тогда мы еще не знали, что скоро все будет по-другому. Пили чай на веранде, ходили прогулки в Летний сад. И думали, что так будет всегда.

Она медленно, по-кошачьи моргнула и повернула голову:

— Простите меня. Что-то я разговорилась.

— Не за что извиняться, — мягко ответил я.

Она повернула ко мне голову. Посмотрела на меня не мигая, и произнесла:

— Вы торопитесь.

— Мне нужно в архив, — подтвердил я. — Но это не так срочно.

— Идите, — произнесла она с той спокойной твёрдостью, которая не терпит возражений. — Я никуда не денусь.

Она снова посмотрела на фотографии. Потом добавила, уже тише:

— Оставьте их здесь.

— Конечно.

Я открыл шкаф и принялся одеваться. Мысли как-то незаметно перетекли к Померанцеву. История с одержимой в храме зацепила меня слишком крепко, чтобы больше об этом не думать. Если демон не соврал и хотя бы часть сказанного им была правдой, значит, в архиве меня ждут ответы или хотя бы зацепки. Новое дело об ограблении уважаемого человека выглядело не таким загадочным, как смерть Одинцова, который скоропостижно скончался в запертом кабинете, но интуиция подсказывала, что здесь мы можем сковырнуть нечто не менее глубокое и опасное. Возможно, никаких тайных аукционов больше посещать не придется, но…

«О новом „но“ мы скоро узнаем», — подумал я и подхватил легкую куртку, вышел из комнаты, оставив графиню со снимками, и спустился в гостиную, где меня уже встретила Настя:

— Архив на Литейном, — сообщила она, протягивая мне листок с адресом. — Спросите Варвару Степановну. Она заведует отделом исторических документов.

— Спасибо, — ответил я, убирая листок в карман.

— И ещё, — добавила она. — Архив работает до шести. А как я поняла, Варвара Степановна — женщина старой закалки. С такой не забалуешь.

— Выгонит без пяти шесть? — уточнил я, но девушка покачала головой:

— Запросто может оставить тебя ночевать среди старых пыльных бумаг. Вряд ли тебе понравится такая компания.

Я улыбнулся. Ответил:

— Учту.

— Удачи, — произнесла она и вернулась к ноутбуку. Я же вышел из дома.

* * *

Времени до шести было достаточно, так что я решил прогуляться и добраться до метро пешком. Поэтому вышел за калитку и неспешно направился по тротуару в нужную сторону. Влажный асфальт темнел последствиями теплого короткого утреннего дождя, по канавкам у тротуара звонко журчала вода, а дома по обе стороны улицы, выглядели величественными, но будто бы слишком строгими. Но все резко изменилось в один момент, когда из-за тучек опять выглянуло солнце, и город внезапно преобразился, засияв в солнечных лучах.

Я неспешно дошел до метро, спустился в вестибюль, который встретил привычной прохладой, гулом и своим специфическим запахом креозота и раскаленного металла. Я вышел на платформу аккурат к прибывшему поезду и нырнул в подоспевший вагон. Почти всю дорогу я проехал стоя, держась за поручень и глядя, как в окнах мелькают станции и платформы. За стеклом в тоннеле иногда прорывались вспышки света, а потом снова наступал полумрак, будто незримый дух подземки на секунду приоткрывал один глаз, проверяя, всё ли на месте, и снова засыпал на какое-то время. Поезд ехал ровно, без рывков, и это настраивало на спокойные мысли о предстоящем деле, из которых меня вырвал голос из динамиков, сообщивший, что поезд прибыл на нужную мне станцию. Так что вагон пришлось покидать быстро, выслушивая возмущения пассажиров о рассеянной молодежи и тихо извиняясь.

На улицах уплотнилось движение, но пока без особой суеты, будто бы город уже проснулся, но еще не до конца. Автомобили лениво толпились на перекрестках, не создавая тяжелых заторов, но и не имея возможность гладко скользить единым потоком. По узким тротуарам сновали по своим делам люди, кто с портфелями, кто с рюкзаками, кто со стаканчиками кофе, стекаясь в живую, не слишком шумную неоднородную массу.

А я жаждал ответов. Поэтому шел бодро, просачиваясь и обгоняя пешеходов.

По пути я несколько раз ловил взглядом фасады: строгие, вытянутые, с высокими окнами и тяжёлыми дверьми, где история города не столько выставлялась напоказ, сколько просто жила, заточенная в камне.

Архив Синода располагался в старом доме с тёмно-серым фасадом. Высокие окна с тяжёлыми рамами, массивные двери с потертыми от времени и сотен тысяч прикосновений ручками. И небольшая табличка у входа, и та скромная, почти незаметная. Будто здание намеренно не хотело привлекать к себе внимание.

В холле было практически пусто. Только за стойкой у самого входа сидел немолодой мужчина в очках, который был посажен сюда для проверки документов у прибывших. Он склонился над раскрытым журналом, явно не обращая ни на что внимания.

Я подошел к нему, становился у стойки и произнес:

— Добрый день.

— Пропуск, — не отрываясь от своего занятия, потребовал мужчина.

— Я Алексей Орлов, реставратор.

— Реставратор — это хорошо, — пробормотал страж архива, проводя карандашом по строчкам. — Реставратор — это почетно. Но в списках вас нет.

— Я записывался к Варваре Степановне в архив документов, — начал сбивчиво объяснять я. — Ну, не я записывался, а мой секретарь.

Мужчина оторвал стикер, закрепленный под стойкой, и произнес:

— Да, есть такой. Паспорт, пожалуйста.

Я вынул из кармана документ и протянул его мужчине. Тот быстро открыл его, переписал данные в журнал, заполнил формуляр пропуска и вернул мне документ и лист.

— Проходите. Третья дверь справа, — произнес он, кивнув в нужную сторону.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил я стража архива и направился к архиву.

Звуки собственных шагов, отражавшиеся от стен, заставляли меня идти мягче. Это не шло этому месту, и я обрадовался, когда проскользнул в нужную дверь и заметил устланный паркетом пол. Тишина здесь была словно какая-то особенная, архивная. Не пустая, а напитанная тысячами шепотков, хранимых под стеклом экспонатов. Возможно, это чувство возникало из-за запаха старой, пожелтевшей бумаги и тонкого налета пыли в некоторых уголках зала. Свет узкими полосами падал из высоких окон, ложился на пол и на стены, делая помещение почти церковно-строгим, только без молитв и свечей.

Наконец, найдя нужную дверь с табличкой «отдел исторических документов», постучал в створку и дождавшись приглушенного «войдите», шагнул в помещение.

Комната была небольшой. Вдоль стен, от пола до потолка, располагались стеллажи, до самого верха, плотно заставленные папками и коробками. Все было подписано, рассортировано и расставлено так аккуратно, что даже страшно было прикасаться, чтобы не нарушить порядок вещей. А за столом напротив входа сидела пожилая женщина в темном жакете. Губы дамы были накрашены ярко-красной помадой, а веки, казалось, с трудом сохраняли свое положение из-за зелёных теней, нанесенный в несколько слоев. Седые волосы были завиты так, что казалось, женщину ударило током. На вешалке у входа висели пальто и красная шляпа. Едва я вошел, дама взглянула на меня и уточнила:

— Орлов?

Голос хранительницы исторических документов оказался неожиданно грубым и явно не соответствовал ее внешности.

— Он самый, — озадаченно ответил я.

— Ваша помощница звонила. Вам нужен Померанцев.

— Да. Всё, что есть.

Она поправила руки на столе и посмотрела на меня, с тем профессиональным прищуром, какой бывает у людей, которые провели в архивах достаточно лет, чтобы с первого взгляда понять, кто пришёл за документами и зачем. Затем указала в сторону нужного мне стеллажа:

— Туда.

— Благодарю, — ответил я и поспешно отправился к стеллажу с табличкой «Померанцев». Бросил взгляд на одну из ранних работ, выставленную на полке. В стеклянном кубе лежал нож с коротким лезвием. Но даже он на любом черном рынке будет стоить приличных денег. Прошелся вдоль стеллажей, чтобы понять, за что может зацепиться взгляд. Заметил кинжал, похожий на тот, что нашил на месте преступления.

Табличка с описанием гласила, что работа была выполнена для частной коллекции. Нож был забракован, имел неровности возле ручки. Подарен Померанцевым своему другу как безделушка на память. После смерти приятеля был передан в музей. Интуиция подсказала, что следует копать в сторону этого самого индивидуального заказа.

Я развернулся к документам и застыл. Их было много. Папки, коробки, распечатки в пленках. Пара книг. И это только те документы, которые относятся к интервалу творчества Померанцева конкретно за этот период. Я коснулся корешка одной из папок. Вынул. Посмотрел надпись и отметки на лицевой стороне. Полистал, пытаясь понять, о чем речь. В папке было полно разных выписок, заметок, какие-то сканы договоров на работу. Без какой-либо систематизации. Видимо, я зря перехвалил архив и его структуру.

— Вам подсказать? — раздался за спиной знакомый голос.

Я затравленно обернулся. Варвара Степановна стояла в паре шагов, с интересом наблюдая, как я растерянно осматриваю стеллаж.

— Да-а-а… — лишь развел руками я. — Мне бы узнать побольше об этом кинжале.

Женщина строго поправила очки, еще раз просверлила взглядом, будто бы говоря «всему вас, молодежь, учить надо».

Взяла у меня папку из рук и острым аккуратным ногтем постучала по цифрам, отпечатанным в левом верхнем углу.

— Вот это номер документа в базе, — терпеливо, словно несмышленому, начала пояснять она. — А чтобы понять, что именно нужно, придется воспользоваться нашим каталогом.

— А где он? — полюбопытствовал я.

— В компьютере, — поучительно изрекла она и поставила папку на место.

— В каком? — не понял я, осматривая помещение и не находя искомого.

Женщина закатила глаза:

— В обычном, юноша, — произнесла она. — В котором молодежь вроде вас всякие видео срамные смотрит. Идемте за мной.

Она направилась к столу. Я молча последовал за ней, не став уточнять, откуда Варвара Степановна, которая, судя по ее виду, помнила еще начало века, знает о «срамных видео» тем более что их смотрит молодежь. Хранительница зала села на заскрипевший стул, открыла верхний ящик стола и вынула оттуда доисторического вида ноутбук.

— Вот, — произнесла она, поднимая крышку. — Здесь у нас электронный каталог. Часто архива уже оцифрована. Но я бы советовала воспользоваться бумажными носителями, когда поймете, под каким номером хранятся необходимые документы.

Она повернула ноутбук монитором ко мне.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я и принялся ждать, пока загрузится операционная система.

Мне показалось, что прошла вечность, пока кружочек наконец не перестал крутиться, экран мигнул, и появился рабочий стол. Я довольно вздохнул и быстро ввел в поисковой строке запрос и принялся изучать материалы. И к концу первой страницы обнаружил нужную мне информацию. Папка с файлами по интересующему меня кинжалу находилась под четырехзначным номером с буквенной маркировкой через дробь.

— Можно мне ручку, — робко произнес я, обращаясь к сидевшей напротив Варваре Степановне.

Та снова закатила глаза, но, к моему удовольствию, комментировать просьбу не стала. Просто кивнула на прикрепленную к краю стола подставку, на которой была закреплена ручка с практически пустым стержнем. Колпачок был пристегнут тонкой цепочкой.

Бумагу просить я не стал, чтобы ненароком не нарваться на едкий комментарий. Взял ручку, чтобы переписать номер, и принялся ей по ладони, пытаясь расписать шарик. Выходило у меня это паршиво, потому что канцелярский предмет упорно отказывался работать. Варвара Степановна, склонив голову, с интересом наблюдала за мной, и я заметил, как на ее тонких губах проступила едкая улыбка. Этот жест словно разблокировал треклятую ручку. И я, наконец, смог вывести на ладони каракули нужного мне номера.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил я, воткнул ручку на место и вернулся в зал к бумажным носителям. И быстро отыскав нужную мне папку, проследовал к столу, за которым, как в библиотеке можно было все изучить. Кроме нее взял еще пару книг. Сел за стол и открыл одну из них, решив начать именно с нее. Потому что о Померанцеве я знал только в общих чертах и только в рамках курса семинарии.

Книга оказалась биографическим справочником, в котором перечислялись даты, места, сведения о семье, учениках, мастерских, именитых заказчиках. Я бегло пролистал ее и отложил в сторону. Взял вторую, которая была толще и полезнее. Здесь были описания работ, с примечаниями о техниках, материалах и особенностях плетения. Ее бы я с удовольствием изучил на досуге в рамках повышения квалификации. Здесь же были сводные заметки по предметам, проходившим через руки Померанцева в разные годы. Из них я, к своему удивлению, узнал, что Померанцев не только создавал оружие, но еще и чинил его, дорабатывал, а также выступал консультантом в школах и частных заведениях. Но никакой интересной информации, на которую намекала одержимая, я здесь тоже не нашел. Поэтому отложил ее и открыл папку, в которой оказался целый альбом с фотографиями и чертежами работ, выставленных на стеллажах. Это было то, что нужно: не просто имена и даты, а характеристики стилей, описания приёмов и авторские решения, по которым можно понять, как мыслил и действовал мастер.

Здесь я, наконец, нашел тот самый кинжал, прочитал описания. Там было все о работе, но ничего о заказчике. Однако кое-что полезное мне все-таки удалось узнать. Форма кинжала действительно отсылала к религиозно-обрядовой, хоть по сути таковой и не являлась. Я с интересом пролистал каталог и быстро нашел кинжал, как две капли воды похожий на тот, что нашли на месте преступления. Правда, орудие убийства выглядело в разы улучшенной копией: линии были плавне, а ширина и изгибы приятней глазу, будто бы в них соблюдены пропорции, от которых мозг смотрящего на него человека приходит в восторг. Это задевает какие-то первобытные инстинкты хищника, отправляющегося на охоту. Будто бы ты видишь не кинжал, а клык дикого животного.

В этих работах мастер руководствовался не только своими знаниями об эргономичности холодного оружия, но и явно изучал орудия разных племен. О плетении, которое могло быть вшито в экспонат, не было сказано ни слова.

Откинулся на спинку стула и помассировал пальцами виски, пытаясь привести в порядок перегруженную информацией голову. Померанцев не был рядовым мастером, его фигура обрастала легендами, слухами и тайнами чаще, чем он успевал выходить в свет. О нём писали как о мастере, который предпочитал скрытую работу, не выставляя свои методы и секреты. Я принялся читать уже внимательнее, понимая, что этот визит вполне может стать началом чего-то куда более интересного, чем просто очередной рабочий поиск.

В этой же папке я довольно быстро нашел нужный бракованный кинжал и информацию о заказчике коллекции. И самое прекрасное во всем этом было то, что такие выписки имелись лишь на те предметы, которые содержались в архиве. Начни я искать информацию по ножу с места преступления, ничего не нашел бы. Но зацепившись за сходство кинжалов, потянул нужную ниточку. И она привела меня к заказчику.

Увы, ни имени, ни контактов. Лишь скупая запись в графе. Закрытое историческое общество «Рассвет». И пусть пока это мне ни о чем не говорило, уверен, Николай поможет разобраться…