Я прошел на кухню, поставил чайник и сел в кресло, решив не мешать собственным мыслям, под звук закипающей воды в чайнике. За окном уже окончательно разгулялась ночь: темное стекло отражало слабый свет настенного бра кухни, а на улице редкие фонари выхватывали из темноты зеленые пышные ветви и кусок забора.

День выдался насыщенным. И на впечатления, и по информации. Мысли роились, то и дело возвращаясь к комнате, в которой убили торговца краденым. В особенности, меня занимал нож.

Померанцев работал в стиле и по традициям, которые Синод официально не запрещал, но и не особо жаловал. Старообрядческий подход, где сила не выплескивается наружу, не демонизируется и не демонстрируется каждому встречному, а вплетается в саму вещь. Такая работа не любит шума. Она терпеть не может лишнего. И именно поэтому в ней было что-то очень упрямое, очень древнее, почти непримиримое. Да и понятно. Плетение не нужно создавать, оно уже пропитывает вещицу изнутри.

Я вынул из внутреннего кармана блокнот, медленно провел пальцем по корешку. Открыл его. Секунду подумал и на чистой странице вывел короткую фразу: «Что не так с узором на каменной рукоятке?».

Посмотрел на нее, как будто ответ мог появиться сам собой, если дать бумаге достаточно времени. Минуты три я просто сидел и глядел на синие кривоватые буквы. Чайник давно вскипел, но пить чай мне уже не хотелось.

Вопрос казался простым только на первый взгляд. Линии и завитки в таких работах редко были случайными. Я наблюдал нечто похожее на ритуальных кинжалах. Но этот таковым не был. Нож был выполнен в узнаваемой технике Померанцева, но что-то в ней отличалось. Его нельзя было трогать, поэтому разглядеть лучше не вышло. А когда нож уже убрали в пластиковый пакет, я забыл попросить его посмотреть с других ракурсов. Но это можно будет устроить. уже после экспертизы.

А все эти жрецы. Сбили с мысли, сместили фокус внимания. С другой стороны…

А что мне даст сейчас ответ? Он подскажет, кто убил скупщика краденым? Нет. Необычный узор может навести на некоторые мысли, но вряд ли укажет, в какую сторону двигаться следствию. Нужно больше зацепок. Пропавшие предметы могут оказаться куда красноречивей, однако… Я реставратор, а не следователь, у меня могут быть и чисто свои профессиональные вопросы к орудию убийства.

Закрыл блокнот, поднялся с кресла и выключил свет на кухне. Дом погрузился в привычную ночную тишину, плотную и мягкую, как клетчатый плед на веранде. На лестнице доски едва слышно скрипнули под шагами, а в коридоре повеяло прохладой из приоткрытого окна.

Спать не хотелось, но тело уже требовало своего. Я вошел в спальню, не стал включать свет, на ощупь снял пиджак, повесил на спинку стула и лег, уставившись в темный потолок, разглядывая узоры от ветвей, освещаемых тусклым фонарем во дворе.

* * *

Ночь была спокойной. Проснулся же я уже от ласковых солнечных лучей. Взглянул на часы на тумбочке и понял, что проснулся раньше будильника.

Некоторое время просто нежился под мягким одеялом, не желая начинать новый день. В такие утренние минуты, когда голова ещё не включилась полностью, иногда приходила ясность, которую потом трудно поймать среди дневной суеты. Но сегодня ясность не пришла. Вместо неё оставалось только ощущение незавершённости. Как бывает, когда задача уже понятна, а первого шага ещё нет.

За окном неторопливо просыпался Петербург. Где-то далеко прогудел паром, послышался звонок трамвая. По стеклу медленно сползла дождевая капля, будто и ей было некуда спешить. В солнечную погоду дождь случался короткий и теплый. И я не думал, что замечу его последствия, если выйду на веранду с чашкой кофе.

Я вздохнул и нехотя встал с кровати. Умылся, наскоро оделся. Привычный порядок — тот самый, семинарский, выученный ещё в годы, когда подъём был ранним, а промедление каралось холодным завтраком или полным его отсутствием — в наказание за нерасторопность.

Некоторые привычки приживаются намертво. Даже когда их больше никто не требует, тело продолжает их помнить.

Пошел к лестнице, собираясь спуститься в гостиную. В доме стояла та особенная утренняя тишина, когда всё ещё кажется спящим, но уже готово зашевелиться от любого лишнего звука. Я остановился на секунду, прислушался и сразу услышал знакомое клацанье по клавишам ноутбука. Значит, Настя уже была в гостиной. Это не было удивительным, она почти всегда появилась в доме раньше, чем я успевал до конца проснуться, и при этом каждый раз выглядела так, словно уже пробежала марафон, приняла душ, накрасилась и была готова сворачивать горы.

И сейчас она сидела за столом с чашкой кофе и открытым на весь экран ежедневником. А когда я вошёл, подняла взгляд с видом человека, который ждал именно этого.

— Доброе утро, — радостно произнес я.

— Доброе, — отозвалась она и тут же добавила: — У нас сегодня очень много дел!

— Не пугай меня, женщина, я еще не проснулся, — попятился я.

— Кофе на кухне, — отчеканила она. — Жду, когда зло пробудится, выпьет кофе и будет готово слушать о планах.

Она хитро прищурилась и взглянула на меня, пытаясь понять, оценил ли я шутку.

— Зло не дремлет! — ответил я. — Но кофе хочет. Буду через пару минут.

Я направился на кухню. Налил в чашку кофе, наскоро собрал несколько бутербродов и вернулся в гостиную.

— Если гастрит обошел тебя стороной в семинарии, это не значит, что можно издеваться над ним дальше, — прокомментировала девушка, скептически посмотрев на меня.

— Это отлифный зафтлак, — возмутился я, не переставая жевать. — И фыр отменный. Хофешь? — протянул второй бутерброд.

Она подернула бровью, усмехнулась и сделала отметку в блокноте: «Купить набор разных каш».

— Да не ем я кашу! — возмутился было я. — И мне некогда ее готовить.

— Быстрорастворимую возьму, — не сдавалась девушка. — Ну правда, эти перекусы никуда не годятся.

— У нас много дел, — напомнил я.

— Ла-а-адно, — сдалась она. — Сегодня придется поездить по объектам вместе с Михаилом. Три церкви в разных района города. Настоятели или другие ответственные люди, введенные в курс дела, будут вас ждать и ответят на все вопросы. Нужна будет предварительная оценка состояния — что реально взять в работу в этом квартале, что отложить. Митрополия хочет завершить всё как можно скорее.

«Закончить ещё вчера», — подумал я. Подобная спешка была мне знакома. И митрополия, и жандармерия, да впрочем, любая структура, работают в этом ритме всегда.

Я подошёл к месту, где сидела Настя, взял протянутый девушкой листок с распечаткой графика и адресами. Пробежал по нему взглядом.

— Михаил в курсе?

— Я с ним сегодня созванивалась, — ответила Настя с интонацией человека, который успел всё предусмотреть и теперь слегка удивлён, что его вообще о чём-то спрашивают. — Он будет через полчаса. И просил передать, что хочет первым делом заехать на Большой Сампсониевский. Там, по его словам, реставрация нужна срочно. Цитирую: «Это безобразие нельзя откладывать!»

Я усмехнулся, разглядывая строчки на листе. Полюбопытствовал:

— И что именно там за безобразие?

Настя пожала плечами.

— Иконостас, кажется. Он так тараторил, не разобрать. Но на месте уже разберётесь предметно.

Она говорила спокойно, деловито, но я видел: день у неё уже выстроен по часам, и любая задержка наверняка будет воспринята как провал операции. На столе перед девушкой лежала ещё одна стопка бумаг, и я по опыту знал, что это не весь объем. У Насти всегда все было разложено по полочкам ещё до того, как остальные успевали понять, что вообще предстоит делать.

— Три церкви за день, — повторил я, возвращая листок. — Неплохой маршрут.

— Если нигде не застрянете, — сухо отозвалась она. — А если где-то начнут рассказывать историю прихода с основания города, то можно и до вечера не управиться. А еще некоторые кумушки любят нагрузить молодых специалистов личными историями. Или наоборот — расспросами, что и как там в этих семинариях. Плавали, знаем. Но хуже всего — если свои иконы или подсвечники притащат и будут консультацию устраивать. А у нас от Синода слишком много задач. Я бы и рада была новым заказам, но тут уж никак не уложишься. Еще и эти жандармы… — Настя фыркнула, а я еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

В работе она ворчала и возмущалась так, будто мы не вдыхаем вторую жизнь в предметы, потрепанные временем, а решаем вопросы галактического масштаба.

— А тебе все жандармы не нравятся или какой-то конкретный? — коварно спросил я.

— Мне не только жандармы не нравятся, но и те, кто на них работает, — отбилась она, отвечая подколкой на подколку.

— Засчитано! — Я направил на нее указательный палец и вернулся к предыдущей теме: — Но если честно, я думал, работы будет больше. Три церкви за день — это разве «много дел»?

— Это я называю «очень много дел», — сухо ответила она. — А если ещё точнее — «нормальный рабочий день». У вас сегодня не только осмотр. Мне нужно потом собрать предварительные заметки, сверить по датам, отправить короткий отчёт и, если повезёт, добиться подтверждения хотя бы по первым двум объектам.

— Оптимистично.

— Реалистично, — поправила меня Настя и чуть прищурилась. — У нас не курорт, Алексей Петрович. У нас реставрационная мастерская под прямым кураторствомСинода!

В её голосе звучали гордость и деловитое напоминание, что мир не обязан подстраиваться под чужой удобный темп. Я кивнул, принимая правила игры, и снова посмотрел на листок.

Адреса были знакомые. Два из трех. Петербург, как всегда, умел удивлять тем, как легко за современными фасадами прячется что-то старое и пережившее не один век.

— Ладно, — сказал я, складывая бумагу пополам. — Тогда дождёмся Михаила и поедем.

Настя уже снова уткнулась в ноутбук, но на мою реплику всё же коротко кивнула.

Со двора донёсся звук хлопнувшей калитки, и мы оба бросили взгляд в окно.

— Похоже, Михаил приехал раньше, чем обещал. Может, вы даже успеете где-то вне дома позавтракать нормально, — прикинула она. — А то весь день на ногах. И вряд ли вас кто покормит в процессе. Хотя… — девушка окинула меня взглядом с ног до головы. — Кожа да кости. Бабушки будут в восторге. Такого внучка бы на откормку!

— Я собираться, и выдвигаемся, — уходя от темы, отчеканил я и вышел на веранду, где уже сидел Михаил.

— Ты завтракал? — спросил он вместо приветствия.

— Почти, — ответил я.

— Значит, как обычно… — Он поднялся и протянул мне бумажный сверток. — В лавке пирожков взял. С рыбой. Поедим по дороге.

— Да почему все вечно хотят меня откормить? — возмутился я.

Он лишь усмехнулся и не ответил.

* * *

Мы выехали, когда город, наконец, проснулся: улицы уже заполняли автомобили, которые выстраивались в привычные пробки у мостов. Лавки открывались одна за другой, выпуская наружу запах свежей выпечки и утреннего кофе. Такси попетляв по переулкам, остановилось неподалеку от первой точки.

Нас ждала церковь на Большом Сампсониевском.

Михаил шел впереди и у входа остановился. Некоторое время просто стоял, глядя на фасад, будто давая зданию шанс самому рассказать о своих проблемах. Я встал рядом.

Церковь была старой — восемнадцатого века, потемневший обитый кирпич проглядывал под облупившейся штукатуркой, словно торчащие в сторону сломанные ребра. Таких проплешин было немного, но они смотрелись как давние незажившие раны. Но храм выглядел красивым даже в запущенном состоянии. Он имел тот особенный вид, который бывает у вещей, проживших долгую жизнь и не потерявших от этого ни капли достоинства. Высокие узкие окна с размашистой лепниной, обрамлявшей их со всех сторон; фронтоны с едва различимыми рельефами святых; купола, которые все еще гордо венчали всё строение, и мозаичная икона над входом.

— Вот, — произнёс Михаил с интонацией человека, который давно ждал момента сказать «я же говорил». — Посмотри на мозаику. И на лепнину у входа слева. Безобразие.

Я посмотрел. Все действительно выглядело не ахти, но не критично.

— Но мы же здесь не поэтому? — спросил я.

— Верно, — ответил Михаил кивая. — Просто хотел, чтобы был понятен масштаб трагедии. — Я ещё года три назад говорил настоятелю, пока мозаика не начала отваливаться кусочками в нижней части полотна. Но здесь не так много нужно поправить, справятся без нас. Пойдем лучше внутрь.

В церкви было тихо, прохладно и темно. Небольшие оконца давали не слишком много света, я отстроенные вокруг церкви дома перекрывали солнце. Приятно пахло ладаном, намытым до блеска полом, и восковыми свечами, прогоревшими до дымка от погасшего фитиля.

Людей внутри почти не было, только два старушки: одна зажигала свечи у иконы Ксении Петербургской, вторая что-то рассматривала на кассе. На ней я задержал взор. Вокруг женщины словно витала грозовая туча, окутывая и пульсируя. Она тоже бросила на меня короткий взгляд, и мы почти сразу оба отвели глаза.

— Вон! — Михаил поднял руку в сторону иконостаса и потащил меня вперед. — Ты только глянь!

Но я осматривался по сторонам, мне было интересно, что за иконы в храме, какие фрески украшают стены. Место было полное Света, несмотря на то, что освещения здесь не хватало.

Когда Михаил подвел меня к амвону, и мы поднялись, женщина у свечей бросила на нас недобрый взгляд.

— Мы реставраторы, — пояснил Михаил. — Нас благословили.

Она недоверчиво пожала плечами, ничего не сказала, но я видел, но присматривать, чтобы мы ничего не натворили, продолжила.

Михаил достал из кармана блокнот и карандаш.

— Позолота облезла и кое-где поцарапана на нижних ярусах, — не оборачиваясь ко мне сообщил он, принимаясь делать отметки. — Возможно, чем-то задевали и не раз, но это еще не страшно, почти незаметно. А образ в среднем ряду видишь? Доску повело. Да причем так, что шпонку почти выбило, я смотрел уже. Криво ее поставили, наверное, или не в размер. Может, треснуло что от влажности, но дело в другом: если выбьет до конца и доску поведет дальше, образ мы уже не спасем. Либо с спасем большими утратами красочного слоя. Если не закрепить до зимы, к весне может быть очень печально.

Я подошёл, поднял голову и присмотрелся. Он был прав — дерево действительно деформировалось, трещины пошли с левой стороны и почти до центра иконы. И это уже не мелочь, которую можно отмахнуться, образ действительно можно потерять. Потребуется много кропотливой работы.

— Берём же, да? — спросил Михаил, продолжая делать заметки. — Справимся? Или другим реставраторам передадим.

— Берём, — ответил я твёрдо. — Работа сложная, за нее не каждый возьмется. Есть риски потерять часть образа, мало кто захочет брать ответственность на себя.

— Но мы не из трусливых? — с воодушевлением спросил Михаил.

— А то ж!

Он удовлетворённо кивнул и продолжил что-то чиркать в блокноте, а я отошёл чуть в сторону, окидывая взглядом весь иконостас целиком. Заметил еще несколько мест, требующих хоть и несрочного, но обязательного вмешательства. Работа предстояла большая, но выполнимая. Прикинул смету и понял, что это будет затратно и небыстро. Если Синод это не устроит, придется им искать других работников, кто сделает быстро, но вряд ли это будет качественно.

Пока Михаил составлял список, отошёл к ближайшей колонне, ещё раз окидывая все взглядом, и как раз в этот момент почувствовал, что в помещении что-то изменилось. Не в воздухе — в самом ощущении пространства. Будто тишина, и до того плотная, вдруг стала звенящей, настороженной.

Я медленно обернулся.

Та самая старушка, что стояла у кассы, уже не смотрела на иконки и свечи. Она уставилась на меня. Странно улыбалась и шла прямо в нашу сторону.

Сначала неуверенно, мелкими шагами, опираясь на тонкую трость. Обычная старческая походка. Обычная, если не считать того, как вокруг неё продолжало клубиться тёмное облако — густое, неровное, будто дым от погасшего костра, который не желает окончательно рассеиваться. Оно цеплялось за её плечи, ползло по спине, собиралось у висков и опускалось ниже, к груди, как развевающаяся на ветру ткань. Я принял его за порчу, но теперь сомневался.

Михаил, стоявший у иконостаса, ничего не замечал, а у меня внутри все сжалось. Женщина пошла быстрее, сжав трость в руке. Слишком быстро для того, кто только что едва шел, опираясь на палку. И слишком уверенно. Её пальцы, сухие и тонкие, сжались на рукояти до белизны. Лицо оставалось неподвижным, только глаза… глаза стали какими-то чересчур ясными и цепкими для старческого взгляда.

По спине пробежал холод. Не от страха а от узнавания.

Это было не просто дурное настроение и не старческое помутнение. Не человеческое раздражение и не вспышка злобы. Вокруг неё клубилась та самая чужая, рваная, голодная энергия, с которой я уже хорошо был знаком.

Одержимость.

Я успел только чуть сместиться, чтобы не оказаться у неё прямо на пути, как женщина остановилась в двух шагах от меня и резко вскинула подбородок. Михаил, наконец, поднял голову и настороженно посмотрел на нас обоих.

— Вам чем-то помочь? — осторожно спросил он.

Она даже не повернулась к нему. Только широко улыбнулась. И эта улыбка вышла кривой, неприятной, словно лицо на секунду попыталось изобразить доброжелательность и тут же отказалось от этой затеи.

— Помочь? — тихо переспросила она, и голос её оказался совсем не старческим. Ровным. Ясным. Явно не принадлежащим ей. — Нет, милый. Ты мне точно не поможешь.

Михаил нахмурился, а я напрягся, чувствуя, как по воздуху пошла едва заметная дрожь. Старушка развернулась ко мне. Но смотрела не на лицо — куда-то глубже, словно пыталась разглядеть не внешность, а самую суть.

— Вам, наверное, лучше присесть, — сказал я, стараясь не провоцировать.

Она медленно наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом снова посмотрела на меня — и в этот раз в её взгляде уже не было вопросов. Она что-то для себя поняла.

— Ты меня видишь, реставратор, — произнесла она почти ласково. — Но я тебя тоже.

Я почувствовал, как в груди неприятно сжалось и замерло сердце.

Женщина чуть подалась вперёд, и тень вокруг неё дрогнула, словно с ней вместе ожила сама комната.

— Вижу насквозь, — продолжила она тем же спокойным голосом. — И знаю твой маленький секретик, который ты так тщательно скрываешь.