Любенский прошел во двор, остановился осматривая мои угодья и будто прицениваясь и мысленно выставляя рейтинг всем, что попадалось ему на глаза. Он приехал один, но, вероятно, в авто его ждал водитель. Вряд ли высокорожденный вел машину сам. Может быть, там был и кто-то из охраны. Но брать его с собой Любенский не пожелал. Да и к чему лишние свидетели, когда речь идет о полулегальной сделке на покупку вещицы, за которую другие коллекционеры тоже готовы выложить кругленькую сумму. А ведя торги не стоит привлекать конкурентов. Дешевле обойдется.

Гость производил впечатление человека, привыкшего к тому, что все в мире принадлежит ему. Я узнал его манеру двигаться и прицениваться. Это был тот самый «Чумной доктор», который произвел на меня сильное впечатление на аукционе. Да, сейчас он был без маски и одет официально, не так броско, как тогда. Но это без сомнения был он.

От этой мысли я застыл на месте. Интересно, догадается ли пришлый, кто перед ним? Вспомнит какую-то деталь, которая бросилась ему в глаза или, может, узнает меня по голосу или по манерам. Вряд ли. Но даже если так, это не страшно. Наоборот, такое узнавание добавит убедительности моей роли. Я реставратор, коллекционер, люблю диковинки и хочу заработать, перепродавая вещицу, хозяин которой желает остаться анонимным.

Я вышел на крыльцо встретить гостя. Он тут же растянул губы в сдержанной дежурной улыбке, имитируя радость. Взгляд же при этом оставался холодными. Ледяными, я бы сказал. И у меня мелькнула мысль, что он даже не чумной доктор. Сейчас Любенский больше походил на рептилию.

Дорогой невычурный костюм сидел на нем безупречно: тёмная ткань, тонкая фактура, идеальные манжеты и воротник, дорогущие старомодные запонки. В руках гость держал трость с аккуратной рукоятью, украшенная драгоценными камнями, в которой он не нуждался, но, скорее всего, всегда брал с собой, чтобы подчеркнуть статусность. Все это смотрелось как вторая кожа, которую он может сбросить и принять настоящий облик, если потребуется.

Гость держался невероятно уверенно, двигался легко и грациозно, словно тигр перед прыжком, который уже выследил жертву и улучил момент, когда на нее лучше напасть.

— Добрый день, — произнёс я, когда Любенский поднялся на крыльцо.

— Добрый, — ответил он с лёгкой, почти безупречной учтивостью. — Алексей Петрович, если не ошибаюсь?

— Всё верно. Граф Любенский, полагаю?

— Все так, — сказал гость, и на лице мелькнула тень хитрой, но располагающей улыбки.

Мы пожали друг другу руки, и я пригласил графа в дом. Любенский шагнул без малейшей заминки, окинул взглядом прихожую, кивнул, словно отметил про себя, что помещение его устраивает, и ему будет приятно здесь находиться.

Гость снял перчатки, неторопливо сложил их вместе и внимательно оглядел гостиную. Мне даже показалось, что он слегка задержал взгляд на коллекции стоявших в шкафу книг и вазах, расставленных по полкам.

— У вас очень приятный дом, — заметил он. — Обставлен со вкусом.

— Благодарю. Проходите в гостиную.

— Разумеется.

— Может быть, кофе или чаю? У меня есть чудесные булочки из ближайшей пекарни.

— Спасибо, я воздержусь. Только что обедал с приятелем, а в моем возрасте не стоит перебарщивать с угощениями. Каждый лишний взгляд на выпечку и уже плюс килограмм, — пошутил он, похлопав себя по подтянутому животу.

Я улыбнулся в ответ, показывая, что оценил шутку, но понял, что граф красуется. Он был в прекрасной форме и не выглядел на свой возраст. И теперь, видя его лицо без маски, я отметил про себя, что морщины если и коснулись его глаз, то совсем чуть-чуть. Вероятно, он прибегал и к косметическим процедурам, и к особым плетениям, которые распространены в салонах среди целителей. И не удивлюсь, если в погоне за хорошей внешностью он не пренебрегал и запрещенными приемами.

— Тогда сразу к делу, — произнес я буднично, ведя гостя к дивану и журнальному столику, где располагались флакон и документы.

Он заметил вещицу, и на мгновение в его лице что-то изменилось. Едва заметно, но я уловил как его глаза вспыхнули оживленным интересом. Я будто даже почувствовал, как его окутывает какая-то иная энергия. Он не был одержимым в прямом смысле слова, но его дух поменялся, внутри все запульсировало. Наверное, Одинцов так же страстно желал заполучить коллекцию Долгоруких, что не мог контролировать порывы азарта и страсти, которая захватывала его при виде очередного лакомого экспоната. Это впоследствии и погубило антиквара. И с графом Любенским подобное притяжение к темным запретным вещицам тоже может сыграть дурную шутку.

— Это то, что я думаю? — с замиранием сердца произнес он, поднимая флакон и рассматривая его, как часом ранее это делала Александра.

— Да, — мягко ответил я. — Нравится?

— Очень, — не сумев сдержать порыв, признался он. — Сколько вы за нее хотите?

— Не так быстро, — охладил его я. — Я не владелец, я простой реставратор. Да, меня уполномочили привести предмет к товарному виду, оценить его и помочь с продажей. Но…

— Давайте отбросим формальности, — несдержанно произнес граф, отмахиваясь от моих заявлений как от надоедливой мухи. — Сколько вы хотите за сей экземпляр?

— Вас же ввели в курс дела, — начал я. — Мы с владельцем собираемся продавать ее на аукционе…

— Сколько? — неожиданно грубо переспросил он, потом тут же вернул контроль и уже мягче добавил: — Эта вещь прекрасна, я готов купить ее за ту цену, что вы назовете. Безо всяких аукционов. Просто назовите сумму или позвоните владельцу, я подожду. Можем провести торги через вас.

— Это можно обсудить, но… Мой клиент не торопится. И хочет выбрать лучшую цену.

На лице Любенского отразились разочарование и колоссальные усилия сдержать гнев и недовольство, которые словно разъедали его изнутри из-за невозможности приобрести вещицу сию же секунду. Потом он смягчился и произнес:

— Никто кроме меня не даст лучшую цену. Если вы хоть немного обо мне наслышаны, то знаете, что я собираю подобные вещи, всегда щедро плачу и никогда никому не проигрываю и не уступаю.

Ледяные глаза гостя недобро сверкнули. Но в этом не было угрозы мне или владельцу вещицы. В этом было только самолюбование и упоение собственно властью и ресурсами Любенский, судя по всему, обладал.

— Мы можем это обсудить. Для начала давайте вы еще раз осмотрите бутылочку, изучите документы и…

— Я видел достаточно, но вы правы, от нее не оторваться.

Он опять поднял ее на уровень глаз и застыл как завороженный. И пока рассматривал дорогой металлический футляр, присматривался к камням, а по его пиджаку заплясали солнечные зайчики, в комнате показалось мое тайное оружие.

Графиня вошла в гостиную вальяжно, по-хозяйски. И я понял, что в одной комнате встретились два хищника. Любенский, который привык получать все, что хотел, и Апостолова Татьяна Петровна, которая привыкла общаться с людьми только на своих условиях.

Она подошла ближе, обнюхала край его брюк, фыркнула. И только тогда он ее заметил. И мигом отстранился от кошки.

— У меня аллергия… — заявил он с брезгливостью.

— Она ненастоящая, — пояснил без тени смущения. — Это мой страж. Гипоаллергенный образец, не волнуйтесь.

Гость лишь пожал плечами и продолжил рассматривать вещицу. А Татьяна Петровна начала изучать его, сканируя не только внешние признаки, но и, казалось, саму его душу.

Я подал графу папку с бумагами:

— Здесь всё, что продавец собрал по вещи. История, краткая справка, сведения о происхождении, копии протоколов, фото с места… событий, — наконец подобрал слово.

— Благодарю, — ответил он и взял документы. Сел на диван перед журнальным столиком, но не стал сразу листать. Сначала провёл пальцами по краю папки, и повел носом, будто принюхивался. На деле же, скорее, просто сосредоточился и прислушался к интуиции. Затем медленно открыл и начал читать.

Я видел, как его взгляд движется по строчкам ровно и быстро.

— Все в порядке, — произнёс он после изучения первых двух страниц. — Очень аккуратно составлено. Вы действительно подготовились.

— Не привык работать абы как.

Гость тихо хмыкнул, но взгляд его уже снова вернулся к бумагам. Я дождался, пока граф перейдет к копиям сфабрикованных протоколов, которые помог составить Николай, и только потом осторожно начал:

— Признаться, я нечасто вижу людей, которые столь уверенно интересуются предметами с дурной репутацией.

Любенский на секунду замер, потом поднял на меня глаза.

— Вы имеете в виду коллекционеров?

— Да, — простодушно улыбнулся я. — Которым интересны особые экспонаты.

Он чуть откинулся на диване, держа папку сдокументами в руке.

— Коллекционеры, дорогой Алексей Петрович, бывают куда азартнее игроков, — начал он. — Разница лишь в том, что игрок ставит деньги, а коллекционер — собственную репутацию, покой и, иногда, весьма ценные фамильные реликвии, если продажа не предполагает покупку, а основывается на обмене.

Эта фраза прозвучала слишком легко, почти шутливо, но я уловил в ней ту самую возможность, благодаря которой можно повернуть разговор в нужное мне русло.

— То есть, когда речь идёт о редкой вещи, борьба за неё бывает нешуточной?

— Разумеется, — спокойно ответил он. — Если предмет действительно ценен, за него соперничают сразу несколько семей.

Я сделал вид, что слушаю с интересом.

— И вы всех их знаете? И уверены, что вашу ставку никому не перебить?

— Да, — ответил он неохотно, видимо, опасаясь, что я начну расспрашивать.

И я начал.

— Это все ваши друзья? Вы общаетесь в одних кругах?

Он замолчал, но потом губы дрогнули и произнес: — Да. Мы, можно сказать, челны одного клуба.

Я заметил, как графиня едва заметно улыбнулась. Кошачьи усы дернулись, она начала переминаться с лапки на лапку, пытаясь скрыть радость и азарт. Она давила на него своей призрачной волей, и хоть я запрещал ей пользоваться этим навыком на знакомых, видимо, она в нем все-таки поднаторела, пока гуляла по округе.

— Расскажите больше о любителях коллекционировать темные предметы.

Любенский едва заметно приподнял бровь.

— Темных? — с усмешкой уточнил он. — Я бы не сказал, что они темные. Это просто особенные вещи. Да, с дурной историей, но… — он осекся, потер лоб, но затем продолжил изучать бумаги.

Графиня подошла ближе, запрыгнула на диван и свернулась клубочком рядом. Усилила давление.

— Вы сказали, что предметы с дурной историей интересуют не только вас, — заметил я. — А кого ещё? Ведь в таких кругах, думаю, люди хорошо друг друга знают.

Любенский моргнул, словно пытаясь сбросить с себя морок. Пальца потянулись к медальону на шее. И только теперь я заметил, что тот мягко пульсирует.

«Броня», — с досадой понял я.

Конечно, такой человек не мог не защититься от ментальных влияний. И да, как только его пальцы коснулись камня, взгляд прояснился и снова стал ледяным.

— Что-то мы с вами разболтались, — холодно резюмировал он. — Давайте ближе к делу. Документы не вызывают у меня подозрений, но перед сделкой я еще попрошу своего человека посмотреть их.

— Разумно, — согласился я, понимая, что пташка вот-вот упорхнет. — Мне самому очень интересны такие вещицы, — как можно искреннее попытался произнести я. — Так что простите мою бестактность, просто я бы и сам занялся коллекционированием таких диковинок, но пока мое состояние не столь велико. Хотя в какой-то момент я получу наследство. А вы упомянули, что иногда можно не платить деньгами, а, например, обмениваться, вот я и полез расспрашивать, — как можно циничней произнес я.

— Да, когда я получил наследство, это многое упростило, — прагматично произнес он, и я понял, что выбрал верную тактику. Смерть близких не то, что способно задеть такого человека. Скорее наоборот, это может открыть новые двери.

— Орлов, значит? Вы не местный, правильно? — я понял, что подозрительность сменилась любопытством и выдохнул. Любенский увидел во мне кого-то близкого по духу.

— Совершенно верно. Я из Брянска.

Он на мгновение задумался, что-то прикидывая.

— А! Ну конечно! Петр Орлов, в пошлом владелец мебельной фабрики. Потом продал компанию, потому что она начала терпеть убытки. Знаете, у вашего отца прекрасная интуиция. Жаль, что он предпочел тихую размеренную жизнь в пригороде и не продолжил заниматься бизнесом дальше.

— Увы, — я развел руками. — Но нашей фамильной коллекции сохранилось немало ценных вещей.

— Это прекрасно. Но вещиц с темной историей у вас нет?

— И снова, увы. Но мне было бы интересно увидеть что-то из вашей. Есть особенно любопытные экспонаты?

— Конечно, — начал он, и я заметил, что графиня, которую ослаблял медальон, решила влезть Любенскому на колени.

Тот машинально отложил папку и принялся увлеченно рассказывать.

— Я люблю все свои игрушки, но есть и особенно интересные. Например, небольшая музыкальная шкатулка из чернёного дерева. Очень скромная внешне, почти ничем не примечательная. Но она принадлежала семье, где один за другим начали умирать наследники. Не сразу, не одинаково, но всякий раз — после того, как шкатулку открывали. Мелодия, что играет, способна свести с ума каждого, кто решится ее дослушать.

— Вы не решались? — осторожно уточнил я.

— Конечно нет. Она наверняка проклята. И узнай об этом какой-нибудь жрец, из Синода тут же пришлют бригаду, которая ее конфискует и запрет в своих секретных архивах под Петропавловкой. Будто бы никто не знает, что в подвалах они держат все подобные экспонаты под специальным освященным стеклом.

Он чуть усмехнулся, даже фыркнул. Графиня тем временам удобно устроилась у него на коленях и аккуратно поддела медальон лапкой. Я сначала не понял, что она делает, но она притворилась, что просто играет. Граф коснулся медальона, отодвигая его от кошки и продолжил рассказывать.

— Есть ещё брошь в виде совы. Её носила женщина, о которой писали в газетах как о безумной убийце.

Эту историю я уже слышал от него на аукционе, поэтому не придал значения, продолжив с любопытством наблюдать за графиней. Та, воспользовавшись тем, что Любенский с упоением рассказывает о броши, собрала волю в кулак и ментально надавила на медальон. Кольцо, на котором он висел, наконец поддалось и она опять ударила лапкой.

Защитный амулет сорвался с груди графа, но тот даже этого не заметил, аидимо, увлекшись беседой.

— Еще у меня есть серебряный нож для писем. На вид пустяк, ничего ценного, но он принадлежал человеку, которого в итоге Синод заключил под стражу за колдовство. Бывший хозяин гниет в тюрьме вот уже тридцать лет, и никогда оттуда не выйдет. Нож ритуальный, очень красивый.

«Вот оно!» — подумал я и пошел в атаку.

— Недавно пропал ритуальный нож у очень уважаемого человека. Все газеты об этом писали. А потом еще маска из другого дома.

— Ха! — отмахнулся Любенский, входя в раж, в который его погрузила Татьяна Петровна. — Я не просто знаю. Эти вещи сейчас ждут своего часа в нашем, так сказать, тайном клубе.

— Часом не «Рассвет»? Слышал, что это очень закрытое общество, где вы, вроде как, состоите.

Я даже не стал ходить вокруг да около, решил сразу бить в цель. Это было рискованно, но пока графиня раззадорила нашего подозреваемого, были все шансы получить прямые ответы на подобные вопросы.

— Состою? — возмутился он. — Молодой человек, моя семья стояла у истоков. В первой пятерке состоял мой пра-пра-какой-то-дед. А вы говорите, состою. Я часть «Рассвета». Я один из его наследников.

В глазах начал проявляться безумный блеск. И я понимал, что это не потому, что графиня сводила его с ума. Нисколько. Она лишь вытащила наружу его безумие.

— Я буду тем, кому Померанцев пожмет руку, когда… — тут он на мгновение замер, в глаза отразился ужас. Гость попытался нащупать защитный медальон, но его не было. Зато была кошка, которая ткнулась головой ему в руку и он замер со стеклянным взглядом, смотря куда-то в пустоту.

Графиня мурлыкнула и потерлась, и он вдруг расслабился. Начал гладить ее по шерстке.

Я не знал что сказать. Как не спугнуть тот морок, в который графиня погрузила Любенского. И он продолжил сам. Будто ничего не случилось.

— Он пожмет мне руку, когда мы проведем ритуал.

— Какой ритуал? — осторожно спросил я. — Померанцев же давно умер.

— Пф, — усмехнулся граф. — А зачем вы думаете нам ритуальная маска, ритуальны кинжал? А еще ритуальный камень, кровь его потомка и старинная книга старого колдуна, который гниет в тюрьме?

— У вас еще и книга?

— Не у меня. Не в моей личной коллекции. Она принадлежит «Рассвету». И я стану наследником этой организации. Когда другие его члены умрут.

— Совей смертью? — как-то автоматически уточнил я.

— Конечно же нет! — рассмеялся «чумной доктор». — Да, не сразу, небыстро. Кого-то я пощажу. Тех, кто не рискнет мне перечить. Недаром мне принадлежит фармацевтическая сеть.

Взгляд его стал совсем безумным.

— Увы, пока до воплощения этого плана еще далеко. Сначала нужно воскресить Померанцева, который станет нашим секретным оружием. Он не просто мастер — он заклинатель. Человек, умевший вписывать плетения в предметы практически не оставляя следов. Никто пока не смог его превзойти. Никто не достиг таких высот. И нужно узнать, в чем был его секрет. Или просто сделать его частью «Рассвета», чтобы он продолжал творить по нашей воле. По моей воле…

Закончив, он посмотрел на меня пустыми глазами, и я ужаснулся. Любенский не был одержим демоном, но в его разуме все затмевала гордыня. И этот вид одержимости показался мне наиболее беспросветным. Изгонять здесь нечего. Лечить — бесполезно. И от этого мурашки побежали по телу.

— Вы может стать частью моего плана, — предложил он так буднично, будто приглашал меня в книжный клуб.

— Это… — я замешкался, думая, что ответить, но не успел.

Раздался звонок в дверь. Не у калитки, у самого дома. Любенский вышел из оцепенения и с ужасом взглянул на кошку.

— Что за?.. — не успел договорит он. Скинул кошку с колен. Та нервно мявкнула и зашипела, отпрыгнув в сторону.

— Вы что тут устроили? — возмутился он, приходя в себя.

И в этот момент, в комнату, игнорируя Любенского и любые приличия, ворвалась Настя.

— Они пришли! — выпалила девушка.

— Кто? — не понял я.

Ответ не потребовался, когда входная дверь распахнулась, и я увидел два темных силуэта, входящих в дом.