В ожидании заказанного к лечебнице авто я прошёлся по дорожке, стараясь не наступать в лужи, в которых отражались бледные пятна от света фонарей. Вдалеке проехала машина, и звук её двигателя быстро утонул между жилыми домами.

На дороге показался свет фар, а через несколько мгновений из-за поворота вынырнула машина, которая медленно приблизилась и притормозила у ворот. Это был обычный тёмный седан, немного потрёпанный от пережитого. Лобовое стекло было в мелких каплях дождя, и дворники лениво смахивали влагу в стороны.

Я сверил номер в эсэмэс, убедившись, что прибыли именно за мной, открыл заднюю дверь и сел в салон.

Внутри пахло кофе, к которому примешивался едва заметный запах табака. На зеркале болтались деревянные чётки с маленьким металлическим крестиком и веревочной кисточкой. На приборной панели лежала пачка мятных леденцов.

Сидевший за рулем посмотрел на меня в зеркало заднего вида и приветливо улыбнулся:

— Доброй ночи.

Мужчина выглядел лет на пятьдесят. Крепкий, с густыми усами на усталом, но добродушном лице. На голове у него красовалась вязаная шапка, хотя в салоне было довольно тепло.

— Доброй, — ответил я и назвал адрес.

— Знаю этот район, — кивнул он. — Быстро доедем. Если мосты не вздумают пошалить.

— Они часто шалят? — полюбопытствовал я.

— В Петербурге, молодой человек, всё время от времени пошаливает. Одержимость она не только людей затрагивает.

Машина мягко тронулась с места. Фары выхватили из темноты мокрую дорогу, кромку тротуара, железную ограду клиники, а потом мы выехали на более широкую улицу.

Я невольно улыбнулся, представив себе отряд ОКО, который изгоняет демона не из куклы, зеркала или старинной картины, а из огромного моста.

— И часто демоны завладевают подобными механизмами?

— Бывало и такое, — ответил водитель. — Хотя я только пару раз такое припомню. ОКО и СКДН видимо на мосты особые защитные плетения накладывают. Да и присматривают за ними усиленно. Мало ли, вдруг автобус с туристами сорвется? Или, не дай Творец, Император поедет по своим делам, а демон в мост вселится, и створки разъедутся? Без Императора нам край. Без Императора в стране будет хаос и разруха.

— И то верно, — согласился я. Откинулся на спинку диванчика, и взглянул в окно, рассматривая проплывающий за стеклами Петербург. И на некоторое время, в салоне повисло молчание. Город жил своей обычной вечерней жизнью. Люди спешили домой, витрины магазинов отражались в мокром после недавнего дождя асфальте, а редкие прохожие прятались от прохладного ветра за поднятыми воротниками курток.

Водитель снова покосился на меня в зеркало.

— Навещали кого-то?

Я немного помедлил с ответом. В вопросе собеседника не было праздного любопытства. Скорее, обычное человеческое участие.

— Знакомого, — стараясь не вдаваться в подробности, ответил я.

— Дело хорошее, — одобрил водитель. — Больным без гостей тяжело. У меня жена, царствие ей небесное, когда лежала, всегда говорила: лекарства лекарствами, а живой человек рядом иногда сильнее помогает.

— Полностью с вами согласен, — ответил я.

— А ваш знакомый как? Идет на поправку? Что лекари говорят?

Я посмотрел в боковое окно, за которым проплывали редкие фонари, мокрые деревья и тёмные витрины.

— Надеюсь, — произнес я после паузы. — Во всяком случае, ему стало намного лучше.

— Значит, поправится, — уверенно заключил водитель. — Если человеку лучше стало, дальше главное — не мешать. И чтобы рядом были те, кто его за человека считает. А то у нас как бывает? Заболел и всё, сразу списали. Особенно когда родич в такие вот места попадает. У многих в семьях болели, кто головой, кто душой. Только про это меньше говорят. Потому что стыдятся. Вроде как клеймо на семью на всю жизнь. А зря. Всякое с человеком может произойти. Нервный срыв от потери близких, или еще чего. Как по мне, так одержимости надо бояться куда сильнее.

— Это еще почему? — не понял я.

— Это значит, что человек малодушный, — просто ответил водитель. — Вот погань к нему всякая и пристала.

Я не ответил. Водитель тоже некоторое время молчал. Машина катилась по пустым улицам, шины мягко шуршали по влажному асфальту. Впереди мигнул светофор, сменив цвет с красного на зелёный, и водитель прибавил газ, чтобы мы проехали перекресток без остановки.

— Вы, небось, из духовных? — вдруг спросил он.

— С чего вы взяли? — удивился я.

— Да крест у вас на браслете, — просто ответил водитель. — И адрес… там же синодальное место какое-то, нет? Навигатор так отмечает.

— Мастерская, — поправил я. — Я реставратор.

От этих слов, сидевший за рулем даже оживился:

— Иконы в божеский вид приводите? — уточнил он и покосился на меня в зеркало заднего вида.

— Иконы, мебель, табакерки и другие старинные предметы, которые дороги хозяевам как память.

— Дело благое, — одобрил собеседник кивнув. — У матери дома старинный образ есть, Богородица с младенцем. Потемнел весь, ничего на нем уже почти не разобрать. Он ей еще от бабки достался. Я бы его отреставрировал с удовольствием, да мать говорит, мол, трогать нельзя, грех большой переделывать. А я думаю, что может, грех — это как раз святыню держать в таком виде.

— Все зависит от состояния, — ответил я. — Иногда, и правда, лучше не трогать. А прой обязательно нужно вмешаться. Осторожно укрепить и почистить. Главное — не доверять вещь первому попавшемуся умельцу, который обещает за день сделать ее «как новую».

Водитель фыркнул.

— Это да, — ответил он. — У нас сосед так самовар «обновил». Была старинная вещь, с клеймом. А после работы стал выглядеть как чайник из дешёвой столовой.

— Так тоже бывает, — согласился я.

— Тогда, можно я к вам как-нибудь обращусь с тем образом? — осторожно спросил он. — Не бесплатно, понятное дело.

— Обращайтесь, — сказал я. — Тем более, адрес вы теперь знаете.

Водитель кивнул, остановился на обочине:

— Алексей Петрович, значит? — уточнил он, вынимая из бардачка потрепанный блокнот.

— Да.

— А меня Сергей Ильич зовут, — ответил водитель, переписывая адрес на клеточный лист. — Отзывы о вашей мастерской хорошие. Если я вам образ привезу, вы уж посмотрите по-честному. Если нельзя трогать, так и скажите.

— Обязательно скажу, — пообещал я.

— Вот за это уважаю мастеров. Настоящий специалист не тот, кто всё подряд в работу берет, а тот, кто знает, когда лучше не лезть.

Я усмехнулся.

— Интересная формулировка.

— Так жизнь научила, — важно ответил Сергей Ильич. — Я раньше тоже за всё подряд хватался. А потом понял: чужое дело лучше доверить тому, у кого руки под это самое дело заточены. Иначе выйдет как с самоваром.

Мы негромко рассмеялись. И напряжение, которое держалось во мне после посещения лекарни, понемногу отступило. Разговор с водителем выдался неожиданно тёплым, без лишних вопросов или попыток залезть в душу. Сейчас были просто ночная дорога через мокрый город и человек, который за годы за рулём, похоже, научился понимать пассажиров лучше многих лекарей-душеправов.

Я откинулся на спинку сиденья, вспомнив Мещерского. Признаться, до визита в клинику ожидал увидеть кого угодно, но не того человека, с которым только что разговаривал. От прежнего Павла Аркадьевича почти ничего не осталось. Исчезли нервозность, тревога, постоянное внутреннее напряжение. Даже голос стал другим.

И это очень радовало. Потому что всё это время где-то глубоко внутри меня сидело неприятное чувство вины. Я понимал, что поступил правильно, вызвав жандармов. Но от этого легче не становилось. Может быть, ему тоже нужны были именно такие простые разговоры. Без настороженных взглядов и ожидания очередного срыва. Беседы в которых его будут слушать как обычного человека, а не как проблему.

— О знакомом задумались? — заметив мое состояние, уточнил Сергей Ильич.

— И о нём тоже, — не стал лукавить я.

— Бывает. К вечеру мысли сами в голову лезут. Днём их шумом забивает, а ночью — пожалуйста, слушай весь концерт.

— Очень точное описание, — согласился я.

— Говорю же: слишком я давно на свете живу. Да и в извозе не первый год. Тут хочешь не хочешь, а философом станешь. Особенно когда пассажиры молчат.

Машина свернула на знакомую улицу. И Петербург словно стал менее чужим. А через несколько минут показался забор родного дома.

— Здесь остановите, пожалуйста, — попросил я и Сергей Ильич послушно притормозил у калитки. Обернулся ко мне и произнес:

— Приехали.

Я улыбнулся:

— Спасибо.

Достал из кармана бумажник, расплатился, добавив немного сверху.

— Вот, — протянул купюры водителю, и тот покачал головой:

— Многовато дали, барин.

— Это за философию, — успокоил я Сергея Ильича.

— Тогда принимается, — улыбнулся он и поспешно убрал купюры в карман. — А с образом я вам как-нибудь позвоню.

— Звоните, — ответил я, открыл дверь и вышел из машины.

Ночной воздух снова коснулся лица прохладой, но теперь она уже не казалась такой резкой. Такси мигнуло фарами, развернулось и покатилось прочь. Я же открыл калитку и вошёл во двор.

На мгновение остановился, взглянул на дом, в одном из окон второго этажа едва заметно теплился свет. Невольно улыбнулся, и направился к крыльцу.

* * *

Дом встретил меня тишиной. Где-то едва слышно тикали часы, в коридоре пахло деревом, старой полировкой и чуть-чуть — травяным чаем, который Настя, видимо, заваривала вечером и оставила для меня.

Я прошел в гостиную. В комнате царил полумрак, но включать свет мне отчего-то не хотелось. Усмехнулся: на столе, за которым обычно сидела секретарь, и правда лежала записка.

«Ушла, так тебя и не дождавшись. На кухне заваренный чай, надеюсь, он дождется тебя теплым».

— Вернулись? — раздалось за спиной.

Знакомый голос заставил меня обернуться. Татьяна Петровна сидела на лестнице, чинно поджав лапы. И в свете уличного фонаря ее стеклянные глаза казались почти живыми. Очень внимательными.

— Так и знал, что вы не спите, — произнес я.

Кошка подняла взгляд к потолку и мне показалось, что она вот-вот тяжело вздохнет.:

— Алексей Петрович, я мертвая женщина в теле заводной кошки. Сон в прежнем понимании этого слова для меня теперь, скорее, эстетическая прихоть, чем необходимость.

Она вдруг замялась, а затем взглянула на меня:

— Простите, не сразу поняла вашу шутку. Как прошла встреча?

Я прошёл к креслу, сел и устало вытянул ноги, понимая насколько я вымотался. День тянулся слишком долго. Приют, документы, разговоры, Мещерский, его благодарность, медальон, а теперь ещё и сообщение Николая.

— Хорошо, — сказал я после короткой паузы. — Даже лучше, чем мог надеяться.

Я вкратце пересказал ей визит в приют, и тот след, что удалось найти. Татьяна Петровна слушала не перебивая. Только хвост механической кошки время от времени едва заметно двигался по ступеньке. Лишь когда я закончил, она медленно опустила голову и тихо произнесла:

— Значит, она не была плодом моей фантазии.

— Нет.

— Я иногда очень боялась… — тихо сказала она. — Что сама её придумала. Или перепутала. Или что память, оставшаяся после смерти, сыграла со мной дурную шутку. Знаете, три десятка лет в спячке, заточенной в картине могут поменять очень многое. Например, подменить воспоминания. За такое время сложно отличить, где правда, а где морок, который тебе привиделся, пока я была в стазисе.

Я покачал головой:

— Не сыграла. Иначе вы бы не остались. Если бы в этой истории не осталось ничего, кроме вашей вины, вы бы давно нашли путь дальше. Но вы здесь. Значит, есть незавершенное дело.

Татьяна Петровна посмотрела на меня очень внимательно.

— А если правда окажется хуже, чем незнание? — едва слышно уточнила она после паузы.

Я вздохнул.

— Тогда мы хотя бы будем знать, с чем имеем дело.

— Мы? — удивленно глядя на меня уточнила она, и я кивнул:

— Да.

— Алексей Петрович… — начала было графиня, но я ее перебил:

— Я помогу вам найти дочь, — твердо сказал я. — Или хотя бы узнать, что с ней случилось. Обещаю.

Она долго не отвечала.

За окном проехала машина. Свет фар скользнул по комнате, на секунду высветил стену, кресло, край стола, механическую кошку на подоконнике. И тут же исчез.

— Не разбрасывайтесь обещаниями, юноша, — наконец произнесла графиня. — Очень часто они имеют дурное свойство требовать исполнения.

— Знаю.

— И всё равно обещаете?

— Да.

Она отвернулась к окну, словно пытаясь скрыть слезы.

— Тогда… благодарю вас.

Голос прозвучал так тихо, что я едва его расслышал. И я кивнул:

— Пока не за что, Татьяна Петровна.

Мы поговорили еще несколько минут. Я рассказал ей о визите к Мещерскому.

— Бедный мальчик, — вздохнула графиня, когда я закончил рассказ. — Хорошо, что ему стало лучше.

В её голосе было столько простой человеческой теплоты, что на секунду я даже забыл, что разговариваю с спрятанным в механическом теле призраком.

— Я рад, что вернул ему медальон, — признался я. — Думал, что зря тянул. А оказалось… наверное, как раз вовремя.

— Иногда вещи возвращаются к людям именно тогда, когда те могут их принять, — задумчиво сказала Татьяна Петровна. — Раньше я сочла бы это сентиментальной чепухой. Теперь уже не так уверена.

Я усмехнулся.

— Вы становитесь мягче.

— Не злоупотребляйте этим наблюдением, — тут же ответила кошка, и я улыбнулся:

— Даже не думал. А теперь, пожалуй, я пойду спать. Отчего-то мне кажется, что завтрашний день будет ничуть не легче сегодняшнего.

— Доброй ночи, — произнесла Татьяна Петровна.

— Доброй, — ответил я, поднялся на второй этаж и вошел в комнату. Верхний свет включать не стал, только щёлкнул настольной лампой. И свет, выхватил из темноты стопку книг, блокнот и небольшую коробочку с инструментами, которую я зачем-то поднял сюда из мастерской ещё на прошлой неделе и так и не вернул на место.

На подоконнике лежало несколько фотографий Татьяны Петровны. Видимо, призрачная графиня снова рассматривала их и не стала убирать. Всё-таки лапы у механической кошки были хороши для величественного хождения по дому, но плохо подходили для аккуратной сортировки старых снимков.

Я подошёл ближе и осторожно взял верхнюю карточку, на которой молодая Татьяна Петровна стояла у веранды, придерживая одной рукой шляпку. Рядом с ней стоял её муж, который смотрел не в объектив, а на неё. И в этом взгляде было столько спокойной нежности, что я невольно почувствовал себя лишним свидетелем чужого счастья.

— Найти дочь, — тихо повторил я и аккуратно вернул снимок на подоконник.

Снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул ворот рубашки и наконец позволил себе выдохнуть.

Прошел в ванную, где быстро привел себя в порядок, и взглянул на отражение в зеркале. Из стекла на меня глядел молодой человек с усталыми глазами, помятой рубашкой и выражением лица человека, который очень хотел бы заниматься исключительно реставрацией, но почему-то раз за разом оказывался втянут в разное непонятное.

— Я простой реставратор, — напомнил я отражению, которое выглядело так, будто не поверило ни единому слову.

— Предатель, — пробормотал я и выключил воду.

Вернулся в комнату, лег в кровать и проверил телефон. Сообщений ни от кого не было. Я положил аппарат на тумбочку и погасил лампу.

За окном едва слышно шуршали мокрые ветви. Где-то далеко проехала машина, затем всё снова стихло. Я же некоторое время лежал на спине и смотрел в темноту, чувствуя, как тяжелой волной накатывает усталость. Звуки дома постепенно начали отдаляться. И последнее, о чём подумал перед сном, было вовсе не о «Рассвете» или растворившейся в большом городе родственнице Татьяны Петровны. Мысль была о том, что завтра надо обязательно поблагодарить Настю за чай.