Я всё ещё не до конца верил в происходящее, когда Мещерский выпустил меня из объятий. Парень же отступил на шаг и, кажется, только теперь заметил, что чуть не сломал мне предплечья своим ярким энтузиазмом. Он смущённо кашлянул, провёл ладонью по волосам и, будто спохватившись, сделал ещё один шаг назад, чтобы не нависать надо мной.

Он был довольно крупным мужчиной, и даже, кажется, окреп и набрал вес, что даже на щеках появился некоторый румянец.

— Простите, — виновато произнес он. — Давайте присядем?

Он указал на кресла у стола и я кивнул, осматриваясь. Комната для гостей была просторной, но слишком уж безликой для места, где людям разрешали встречаться с родными и знакомыми. Даже растения и книги на полках не добавляли жизни. Окно с тяжёлыми решётками и мышиного цвета шторами тоже не добавляли уюта. Однако при всей этой пустоте и безжизненности Мещерский выглядел ярким живым пятном, придававшим помещению хоть какой-то светлой энергии.

Он сел на стул, на котором ожидал меня, положил руки на стол, не касаясь локтями столешницы, и пристально уставился на меня с легкой улыбкой.

Мне все еще было не по себе. И из-за тех причин, которые мучили меня раньше, и из-за того, что я шел к человеку, который должен был меня, мягко говоря, недолюбливать, а на деле — кинулся обниматься.

— Рад вас видеть, Павел Аркадьевич, — начал я.

— Ой, как же я рад! — перебил меня он и расплылся в улыбке.

Я нахмурился: передо мной будто сидел совсем другой человек. Тот взъерошенный, беспокойный и почти сломанный человек канул в лету.

Держался он не просто спокойнее, не просто собраннее, с него словно сняли всю ту внутреннюю дрожь, с которой он пришел в нашу первую встречу. В тот раз он был каким-то дерганным и суетливым. Теперь же Павел Мещерский был полон спокойствия, даже какой-то уверенности и внутренней гармонии. Плечи выпрямились, взгляд стал яснее, а движения точнее и мягче. И на лице отразилась тихая твердая собранность, какая бывает у человека, который наконец пришел в себя после очень долгой и тяжелой болезни.

— Вы и правда пришли, — сказал он уже гораздо тише, взяв наконец эмоции под контроль.

— Скорее всего, вы не ожидали видеть меня так скоро, — ответил я, понемногу приходя в себя и наконец перестав крутить каменный браслет с крестиком, который часто помогал мне сосредоточиться в стрессовых ситуациях.

Мещерский опять улыбнулся, и улыбка оказалась удивительно открытой и доброй. Не той, что пытается понравиться, а настоящей. Растерянной и благодарной.

— Если честно, не ожидал уже и вообще увидеть кого-то из знакомых, — ответил он. — Но вы… вы спасли мне жизнь, Алексей Петрович. И, кажется, не только в том смысле, в каком обычно говорят подобные вещи.

Я нахмурился, не совсем понимая, к чему он клонит.

— О чем вы?..

Он подался вперед, нависая над столом. Я скопировал его движение, пытаясь тем самым проявить то же дружелюбие, которое получил от него.

— После того дела, — начал он, понижая голос, хотя в комнате и без того было тихо, — после всего шума, скандала в газетах, проверок и вашей… скажем так, рекомендации и характеристики в отношении меня, — он произнес это заговорщически, — ко мне стали приезжать лучшие лекари. Не те, которых обычно зовут в такие заведения для формальности, а настоящие специалисты.

С этими словами, Павел поднял к потолку указательный палец. И продолжил:

— Сначала из столицы, потом ещё двое из соседних государств. И, что удивительно, каждый считал своим долгом мне помочь. Не без личной выгоды, само собой. Скорее всего, для создания репутации и попадания в газеты, но все равно. Я безмерно благодарен и им, и вам.

Он на секунду опустил глаза на свои руки, будто запал иссяк, и ему требуется время подышать и набраться сил для дальнейшей беседы.

— Они пересмотрели всё: лекарства, режим, обстановку, и даже то, как со мной общаются окружающие, как идут дела со вступлением в наследство. Я ведь единственный продолжатель рода. И, знаете… после их вмешательства мне стало легче. Значительно легче. Голова прояснилась. Будто бы открылось второе дыхание. И жажда жизни.

Я внимательно слушал. И как только Павел закончил, осторожно уточнил:

— Голоса тоже ушли?

Мещерский кивнул, и в его движении не было ни порывистости, ни тревожного дерганья.

— Ушли, — сказал он просто. — Не сразу, конечно. Сперва стали заметно тише, будто через вату, потом и вовсе… — он замолчал на секунду, подбирая слова, — потом как будто кто-то выключил рубильник. А потом исчез и фоновый шум. Тот самый скверный, бесконечный шум, не дающий высыпаться или трезво подумать.

Я молча смотрел на него, чувствуя, как внутри у меня медленно расправляется что-то сжатое. Тяжёлое, скомканное, замешанное на чувстве вины. Оно расправилось и преобразилось в неожиданное и очень приятное облегчение.

— Мысли пришли в порядок, — продолжил он увереннее. — И знаете, что самое странное? Я впервые за долгое время могу спокойно спать. И размышлять обо всем. О семье, о маме, о тетках. Не обо всех сразу, а как нормальный человек. Без той мешанины и каши, которой была наполнена моя голова. Многое проясняется, и словно само собой раскладывается по полочкам.

Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежнего надрыва.

— Почти не осталось проблем с ментальным здоровьем, как выразился один из лекарей. Сказал, что психика ещё расшатана, но это уже катастрофично для личности. Нервная система, конечно, еще долго будет приходить в себя. Таблетки придётся пить постоянно. И, честно говоря, меня это совсем не пугает. Это мелочи, если сравнивать с тем, что было. Лекарства будут мне по карману, приемы у хороших лекарей — тоже. Вступлю в наследство уже без опекунов, потому что прошел почти все проверки. Осталось несколько формальностей и готово.

Я чуть подался вперёд.

— Я так рад, что вам стало лучше. Вы можете мне не верить, но я переживал. Мне было стыдно, что вызвал жандармов. Но иначе поступить я не мог.

Павел кивнул:

— Понимаю. И ни в коем случае ни в чем вас не виню. Я был не совсем вменяем, — подтвердил он, и в его голосе я услышал понимание. — Вы все правильно сделали. И все вышло исключительно мне на пользу.

Я снова взглянул на Мещерского. Он был спокоен. Его пальцы лежали на столе спокойно, не перебирая край манжеты или теребя пуговицу. В общем, не выдавая нервного напряжения. И я заметил, что он изменился не только внутренне, но и внешне. Черты лица прорезались, являя благородно очерченный подбородок. Скулы и щеки подтянулись, тон лица выровнялся. Да и глаза были совсем другими. Не по форме — по содержанию. В них проступали глубина и понимание. Осознание произошедшего.

Я не сразу нашёлся, что сказать, погруженный в эти открытия.

— Это… очень хорошо, Павел Аркадьевич, — произнёс я наконец. — Правда хорошо. Творец благословил вас. Провел сложным путем, но все-таки вывел к Свету.

Он посмотрел на меня с таким выражением, словно ждал чего угодно, но не этой простой, спокойной радости и откровенности.

— Он благословил и вас, — наконец произнес он. — Кстати, я хотел написать вам раньше, — признался он. — Но мне сказали, что у вас много дел и не стоит вас тревожить. Да и сам я… знаете, стеснялся, что ли. А теперь думаю, что зря. Стоило написать благодарственное письмо.

— Вы не должны благодарить меня за то, что к вам начали нормально относиться. Вы давно этого заслуживали, просто не везло. А моей заслуги в этом нет. Так совпало, и я рад, что стал частью этой истории.

— Должен, — спокойно возразил он. — Потому что именно вы первый отнеслись ко мне как к человеку, выслушали. Хоть потом и вызвали жандармов. Вы как будто запустили эту цепь. Не знаю, как объяснить, но я это чувствую. Я ведь тоже одаренный. Хоть и не умею владеть своим даром. Не мог совладать с ним из-за ментальных проблем, но теперь они в прошлом. И мой дар говорить, что вы стали спусковым крючком.

В комнате снова повисла тишина. Не тяжёлая, а спокойная, даже благоговейная. Из коридора доносились редкие шаги, за стеной кто-то тихо разговаривал, и где-то далеко, вероятно в конце коридора, хлопнула дверь. Клиника жила своей тихой ночной жизнью. Но здесь, в этой комнате, время будто ненадолго остановилось.

Я смотрел на Мещерского и улыбался, не скрывая этого. И радость у меня вышла почти мальчишеской, неожиданно искренней.

— Есть кое-что, за что вы правда можете сказать мне спасибо. Оно вас точно обрадует, — я наконец вспомнил, зачем пришел.

Он склонил голову набок, на секунду нахмурился, сверял меня взглядом.

— Сейчас… — я начал нащупывать в кармане нужную вещицу. — Сберег и доставил. Хотя должен было сделать это раньше. Уж простите, что затянул. У меня было очень много дел.

С этими словами, я достал медальон, протянул к нему руку и раскрыл ладонь. В освещение от лампы дневного света знакомый медальон блеснул камешками и отполированными гранями металла.

Мещерский сразу изменился в лице. Не резко, не испуганно — скорее сосредоточенно и очень серьёзно, как человек, который увидел вещь, слишком долго жившую в его памяти, но уже отчаявшийся ее найти.

— Это… — начал он и замолчал.

— Помню, что вы очень хотели его найти, — продолжил я. — Что эта вещица очень дорога вам.

Павел Аркадьевич медленно протянул руку, будто боялся спугнуть момент или что все это окажется наваждением. Пальцы его едва заметно коснулись металла с почтительной осторожностью. Он опустил взгляд, и я увидел, как в его взгляде на секунду мелькнуло что-то очень далёкое — не безумие и не тревога. Скорее вереница воспоминаний и смешанных чувств.

— Я думал, что больше его не увижу, — тихо признался он. — Я долго его искал. И уже почти не верил…

Он не стал сразу открывать медальон. Просто держал его в ладонях какое-то время, сжав так бережно, словно он был невероятно хрупким.

— Надеюсь, я не расстроил вас… — произнес я осторожно.

Он выздоравливал, но психика была еще слишком подвижной и неокрепшей. Сильные впечатления могли сломать хрупкие мостики, которые были выстроены к его ментальному здоровью. Я на мгновение засомневался в своем решении прийти сегодня к нему. Возможное, это стоило сделать позже, когда его уже выпишут.

Мещерский поднял на меня взгляд. Отчасти тяжелый, отчасти глубокий, но точно полный благодарности.

— Ни в коем случае, — уверенно произнес он. — Это то, что укрепит мою веру в замысел Творца. Этот медальон сейчас станет мне опорой. Не даст мне забыть о всем хорошем, что было в моей непростой жизни.

Он на секунду умолк, словно решая, стоит ли продолжать откровенничать. И всё же заговорил:

— Я много лет был не в себе. Почти всю сознательную жизнь. Мне было то лучше, то хуже… Вы это и сами понимаете. Такие люди нестабильны. Но в чем я всегда был уверен, так это в том, что если найду эту вещь, то всё встанет на свои места. И голоса прекратятся. И шум. И… всё остальное, что тревожит. Так вышло, что я обрел себя раньше, чем этот медальон. Но именно он сейчас поможет мне окрепнуть.

Я слушал молча, не перебивая. Он сжал медальон сильнее и добавил, уже тише:

— Сейчас, когда голоса ушли, я понимаю, насколько был безрассуден, явившись к вам. Насколько было опасно бродить по городу и общаться с сомнительными людьми.

— Но это не просто медальон, — произнёс Мещерский. — В нем единственное сохранившееся фото моей мамы.

Он поднял глаза на меня, затем раскрыл вещицу.

— И вам удалось найти его и вернуть мне, — продолжил он. — Когда я вступлю в наследство, то обязательно отблагодарю вас.

— Это излишне, — поспешно заверил его я. — Просто можете ко мне обратиться, если что-то из доставшихся вам вещей потребует реставрации. Мне не нужны вознаграждения, но я с радостью возьмусь за работу, чтобы развивать мастерскую. Может быть, даже найму персонал, который смогу обучать. Сейчас у меня в штате только один подмастерье, да и то почти без оплаты. А я был бы не против найти еще сотрудников.

— Знаете, Алексей Петрович… Вы все-таки удивительный человек, — произнес Мещерский, закрывая медальон и вешая его на шею. — И мы с вами обязательно еще встретимся.

Я уже собирался ответить, что тоже так думаю, но в этот момент в дверь коротко постучали. Негромко, но достаточно твёрдо, чтобы вырвать нас из уютной беседы в реальность этого достаточно холодного и мрачного заведения.

Через мгновение дверь открылась и в проёме появилась та самая женщина, которая провожала меня сюда по коридору. Лицо у неё было всё таким же строгим с нотками усталой, почти привычной отрешенности, к которой привыкаешь, работая с тяжело больными людьми.

— Простите, что прерываю, — сухо произнесла она, глянув сперва на меня, потом на Мещерского. — Павел Аркадьевич, время почти вышло. Вам скоро нужно принимать лекарства и отдыхать.

Мещерский кивнул с пониманием и легкой грустью, зная, что это естественная часть его новой выверенной до мелочей жизни.

— Да, конечно, — ответил он. Потом посмотрел на меня и чуть улыбнулся. — Видите? Теперь лекарства и самодисциплина стали частью меня.

— И это правильно, — заметил я. — По вам видно, что все это пошло вам исключительно во благо.

Мещерский кивнул, а потом вдруг встал и протянул мне руку. Я пожал её, почувствовав крепкое, рукопожатие. В его движениях не было тревоги, дрожи или отчаянного усилия держать внимание и фокус на собеседнике. Теперь чувствовались лишь сила и сдержанность. И симпатия, основанная на благодарности.

Но на секунду он все же замялся и едва заметно дернул рукой, будто не зная, куда ее деть. Потом неловко спросил:

— Можно мне… Можно я?..

Я поначалу не понял, и лишь через пару секунд сообразил, что он имеет в виду, и кивнул:

— Конечно.

И Павел Аркадьевич обнял меня ещё раз. Но уже без суматошности и того порывистого напора, что был в начале. В этот раз это вышло коротко, осторожно, по-мужски неловко, но очень тепло. Так обнимают не просто знакомого, а дальнего родственника, которому действительно рад и которого не хочется отпускать слишком быстро.

— Спасибо вам, Алексей Петрович, — тихо сказал он мне почти в плечо. — За всё.

— Берегите себя, Павел Аркадьевич, — так же негромко ответил я.

Он отступил на шаг, и на его лице снова появилась спокойная, ясная улыбка, которая делала его совсем другим человеком.

Я кивнул ему, затем женщине у двери, и вышел в коридор.

* * *

Дверь клиники за моей спиной мягко закрылась, и я оказался в ночной темноте. Двор почти не освещался фонарями, лишь будка сторожа на входе тускло поблескивала благодаря горевшей в окне небольшой лампе, рядом с которой был виден силуэт читавшего газету охранника.

Я зябко поежился. Ночной воздух оказался прохладнее, чем я ожидал. После душных коридоров и стерильного запаха клиники он ощущался почти ледяным. Я направился к выходу. На секунду остановился у ворот, глубоко вздохнул и направился на редкий свет фонарей к остановке, на которой можно было дождаться такси.

Клиника осталась за моей спиной. Здесь, в отдалении от суеты центра города, было куда тише. Влажный асфальт поблёскивал в свете фонарей, ветер шевелил листву, мимо проехала машина, и звук её мотора быстро утонул между домами. Я вынул из кармана телефон, собираясь вызвать такси, когда экран ожил от нового сообщения.

Оно было от Николая. Я открыл эсэмэс почти сразу.

«Завтра в 11 встречаемся в центре. Адрес скину. Есть новости по Рассвету».

Я замер на секунду, потом медленно выдохнул.

Вот и нашлась ещё одна ниточка. Новая зацепка, которая поможет докопаться до истины.

Я убрал телефон в карман, поднял взгляд на тёмный фасад лечебницы и радостно подумал, что завтра будет насыщенный и интересный день.