В здании раздалась короткая приглушенная трель, а через несколько мгновений щелкнул замок, и калитку открыла уже знакомая послушница. Она удивленно взглянула на меня, затем перевела взор на коробку, которую я держал в руках:

— Вы снова к Марии Станиславовне? — уточнила она, и я кивнул:

— Нужно вернуть одну вещь.

Женщина мягко улыбнулась и поспешно посторонилась, пропуская меня:

— Уже? Прошу, проходите.

Я шагнул на территорию и направился вслед за провожатым. Под ногами похрустывал мелкий гравий. У крыльца пахло влажной землёй, выпечкой и чем-то аптечным — может, травяным отваром. И как только я поднялся по ступенькам, от коробки потянуло холодком. Видимо, спрятавшаяся в ангеле Ефросинья тоже почувствовала родные стены.

Послушница тоже, судя по всему, ощутила этот холодок. Поэтому ускорила шаг, потянула на себя тяжелую створку и шагнула в холл.

Внутри приют уже готовился ко сну. По коридору прошла воспитательница с высокой стопкой сложенного белья. Из правого крыла доносились приглушенные детские крики:

— Я первый занял!

— Неправда!

— Правда!

— Тихо, — устало, но без злости сказала какая-то женщина. — Кто сейчас будет спорить, тот завтра будет первым мыть кисточки.

Фраза мигом прервала спор, и дети замолчали. Я невольно улыбнулся. В этом было что-то удивительно живое и упрямое.

Вслед за послушницей я дошел до кабинета матери-настоятельницы. Послушница постучала в створку и, дождавшись приглушенного «войдите», открыла передо мной дверь, приглашая внутрь.

Мария Станиславовна стояла у шкафа, расставляя папки на верхней полке. Едва я вошел, женщина обернулась и удивленно взглянула на меня:

— Не ожидала, что вы вернётесь так скоро.

— Я обещал сделать все как можно быстрее, — ответил я и поставил коробку с ангелом на стол. — Тем более работы оказалось не так много.

— Это редкое качество, — пробормотала настоятельница. — Возвращать взятое раньше срока.

Она взглянула на стоявшую на столе коробку и уточнила:

— Как она?

— Трещины залиты, эмаль закреплена, — отчитался я. — Полную реставрацию я не проводил, но разрушение остановил.

Женщина открыла коробку и заглянула внутрь. Фарфоровый ангел спокойно лежал, сложив ладони. В свете настольной лампы белый фарфор казался почти молочным, крылья были словно чуть теплее, чем раньше, а лицо казалось не таким усталым.

Мария Станиславовна осторожно взяла фигурку за корпус и поднесла к свету. Некоторое время молча рассматривала ее, а затем едва слышно произнесла:

— Она изменилась.

— Просто стала прежней, — возразил я. — Как ее задумывал мастер.

Мария Станиславовна ничего не ответила. Просто поставила ангела на прежнее место, возле края стола. На мгновение лампадка у иконы дрогнула, хотя сквозняка в комнате не было. Слабый огонёк вытянулся вверх тонкой золотой ниткой и снова успокоился.

— Дома всё-таки лучше, — послышался в голове тихий шепоток Ефросиньи.

— Сколько я вам должна?

Голос Марии Станиславовны вырвал меня из раздумий, и я покачал головой:

— Нисколько.

— Алексей Петрович…

— Я же говорил: осмотр будет бесплатным, — мягко перебил ее я.

— Это уже не осмотр.

— Работа не заняла у меня много времени. И была очень интересной. Так что считайте это благотворительной акцией.

Это подействовало. Женщина тепло взглянула на меня и покачала головой:

— Реставратор-благотворитель, — пробормотала она. — Так вы денег не заработаете.

Я пожал плечами:

— Мы служим в одной организации. И нам нужно помогать друг другу.

Настоятельница снова посмотрела на ангела. Провела пальцем рядом с основанием, но не коснулась, словно боялась нарушить какое-то хрупкое равновесие.

— Странно, — тихо произнесла она.

— Что именно? — удивился я.

— Она всегда стояла здесь. И я привыкла видеть ее на этом столе каждый день. При прежней заведующей, при предыдущей. Её перекладывали с места на место, убирали во время ремонта, снова возвращали на прежнее место. И вроде бы вещь как вещь. Старая, красивая. А сейчас смотрю на нее и понимаю, что всё это время она ветшала у меня на глазах, а я этого даже не замечала.

— С вещами часто так бывает, — сказал я. — Пока они на месте, кажется, что с ними всё в порядке. Мы замечаем беду, только когда она начинает идти трещинами, или откалывается эмаль.

За дверью послышались быстрые шаги, потом тихий детский смех, который тут же оборвался после строгого женского «куда?», и сменился на быстрый топот резвых ног.

— У вас тут тепло, — сказал я, сам не ожидая от себя этих слов.

Мария Станиславовна посмотрела на меня чуть мягче.

— Стараемся. Дети не виноваты, что жизнь у них началась сложно. И мы очень стараемся сделать так, чтобы они чувствовали себя здесь… как дома.

— У вас получается, — оценил я и женщина вздохнула:

— Не всегда. Но мы очень стараемся. Хотите чаю? — неожиданно спросила она. — У нас сейчас как раз вечернее чаепитие после отбоя. Старая традиция. Ничего особенного, конечно, чай да сухари…

Предложение было сделано не из светской вежливости, а простым, человеческим. И отказаться от него оказалось сложнее, чем я ожидал.

Но дома меня ждала Татьяна Петровна. И вопрос, который висел между нами с того самого момента, как я нашёл свидетельство о рождении.

— Спасибо, не в этот раз. Мне ещё нужно успеть по одному делу.

— Жандармскому? — уточнила Мария Станиславовна.

— Скорее личному.

Она не стала расспрашивать. Просто произнесла:

— Тогда не смею вас задерживать.

— Если с фигуркой снова что-то случится, позвоните. Я всегда готов помочь.

— Непременно, — сказала она. — Хотя, надеюсь, повода не будет.

— Я тоже.

Мария Станиславовна вышла из-за стола и проводила меня до двери. На пороге остановилась, оглянулась на ангела и неожиданно осенила себя защитным знаком Творца. Движение было быстрым, почти незаметным, но очень искренним.

Из фигурки потянуло тихим, ровным холодком. Я улыбнулся, потому что почувствовал: так Ефросинья со мной прощалась. И вышел в коридор.

Послушница проводила меня до выхода. И за время, пока мы шли, я заметил, что дети уже почти угомонились. Из одной комнаты доносилось тихое чтение. Женский голос ровно чеканил фразы какой-то знакомой сказки.

У окна возле выхода я задержался. Вечер стал ощутимо гуще. Во дворе уже горел фонарь, и его свет ложился на гравий мягкими жёлтыми пятнами. Старые стены приюта казались не мрачными, а скорее усталыми.

— Всего доброго, — сказала послушница.

— И вам, — ответил я и вышел на крыльцо. Спустился по ступеням, прошёл по дорожке к калитке и, уже взявшись за ручку, невольно оглянулся.

В одном из окон второго этажа мелькнула детская фигурка. Потом рядом появилась вторая. Кто-то прижался лбом к стеклу и помахал мне ручкой. Я улыбнулся и поднял ладонь в ответ. И крохотные силуэты тут же исчезли, будто их и не было вовсе.

— Ну что ж, — пробормотал я. — Ангел на месте.

Вышел за ворота приюта, аккуратно прикрыв за собой калитку. Замок негромко щелкнул за спиной. Коснулся кармана пиджака, и ладонь нащупала еще один предмет, который давно следовало вернуть. Взглянул на часы и поморщился: вряд ли меня пустят. Но и откладывать на завтра мне не хотелось.

Я достал из кармана телефон, нашёл в списке контактов знакомый номер и нажал вызов. Трубку взяли почти сразу:

— Слушаю, реставратор, — послышался в динамике голос приятеля. — Что-то случилось?

Я отошёл от калитки на пару шагов и остановился у чугунной ограды. Вечерний воздух уже веял прохладой после теплого дня, фонари зажигались один за другим, и Петербург постепенно переходил из дневной суеты в своё любимое состояние: загадочное, сырое и немного театральное.

— Ничего, — ответил я. — Просто…

Замялся, подбирая слова, а затем произнес:

— Ты можешь устроить мне встречу с Мещерским?

В динамике стало тихо:

— Сейчас? — уточнил Николай после паузы.

— Сейчас, — устало ответил я.

В трубке что-то зашуршало, словно Николай прикрыл микрофон ладонью и кому-то коротко ответил. Потом снова вернулся ко мне.

— Ты время видел?

— Видел, — ответил я. — Но мне срочно надо.

— Зачем?

Я посмотрел на закрытую калитку, за которой уже почти полностью растворилось в мягком жёлтом свете фонаря старое здание.

— Считай это моим капризом, — ответил я. — Или наитием. Но чувствую, что лучше это сделать сейчас.

— Могу попробовать, — нехотя ответил приятель. — Но сразу говорю, что ничего не обещаю. Жди.

Он завершил вызов, я же сел на лавочку, ожидая ответа. Ещё раз оглянулся на приют.

Свет в окнах постепенно гас, и дом словно засыпал. Только окна кабинета Марии Станиславовны, еще горели ровными, тёплыми квадратами. И мне почему-то стало спокойнее от мысли, что фарфоровый ангел снова стоит на своём месте.

Телефон завибрировал минут через пять. Я взглянул на экран, на котором высвечивался знакомый номер. Нажал на кнопку приема вызова.

— Слушаю.

— Это было сложно, но у меня получилось, — послышался в динамике голос Николая. — Но с одним условием: при встрече ты обязательно мне расскажешь, зачем тебе потребовался Мещерский, да еще и на ночь глядя:

— Обязательно, — улыбнулся я. — Спасибо.

— Обращайся, — буркнул Николай и завершил вызов. Я вызвал такси и, пока ждал машину, прошёлся вдоль ограды. Где-то далеко, за домами, звякнул трамвай. Подумал о том, как отнесется Мещерский к моему визиту? Все-таки именно благодаря мне он попал под наблюдение. С другой стороны, я ехал, чтобы отдать ему вещь, которую он так искал. Можно сказать, делал первый шаг к примирению.

Подъехавшая к тротуару машина вырвала меня из раздумий.

Я сел на заднее сиденье, продиктовал адрес и устроился поудобнее. Авто мягко тронулось с места, выезжая на дорогу. Мы проехали по тихим улицам Васильевского острова. В окнах домов горел свет, в квартирах за занавесками мелькали силуэты людей: кто-то накрывал на стол, кто-то пришел с работы и собирался сесть с семьей за стол, кто-то читал газету или смотрел телевизор, кто-то, ругал ребёнка за несделанные уроки. В этом всем было что-то теплое, почти домашнее.

Я откинулся на спинку сиденья и взглянул в боковое зеркало на приют, который медленно скрывался за фасадами других домов и словно прощался гаснущими окнами. В кабинете настоятельницы тоже воцарилась темнота, но она была неплотной, ведь там стояла фигурка ангела. Обновленная и на своем законном месте.

* * *

Авто попетляло по улочкам и остановилось у нужного мне адреса. Водитель заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Работаете здесь? — уточнил он, скорее из интереса.

Хотел было пошутить, что нахожусь под наблюдением, но решил не пугать человека и просто кивнул. Достал из кармана бумажник, отсчитал нужную сумму и протянул ему.

— Вот, держите. Спасибо.

Открыл дверь и вышел из салона. На некоторое время задержался у высокой каменной ограды, которая тянулась вдоль улицы, скрывая внутренний двор. За ней виднелся длинный корпус из красного кирпича с белыми вставками по углам и узкими высокими окнами. На фасаде над центральным входом тускло светилась вывеска: «Императорская лечебница душевного покоя имени святого Луки».

И вдруг почувствовал, что вечер здесь казался другим. Странно приглушённым. Даже машины проезжали реже, и звук их моторов быстро растворялся между кирпичных стен.

Я подошёл к металлической калитке, выкрашенной в тёмно-зелёный цвет. Краска местами облупилась, но в целом было заметно, что за ней следили. На створке висела аккуратная табличка с надписью: «Вход для посетителей». Ниже под прозрачным колпачком была закреплена кнопка звонка. И я нажал на нее.

Взглянул сквозь прутья калитки, осматривая двор.

Некоторое время за забором было тихо. Потом в будке охраны поднялась тень. В окошке появилось лицо мужчины лет пятидесяти. Он взглянул на меня, затем вышел из будки и подошел к калитке. Строго уточнил:

— К кому?

— К Мещерскому, — ответил я. — Меня зовут Алексей Петрович Орлов. Меня должны ожидать.

Он посмотрел на меня внимательнее. Строго уточнил:

— Документы есть?

Я кивнул, вынул из кармана паспорт и протянул его через узкую щель. Охранник взял его двумя пальцами, внимательно изучил.

— Жандармерия, значит, — произнёс он, наконец, рассматривая документ.

— Что? — не понял я.

— За вас договаривался кто-то из жандармерии, — продолжил страж. — Сказал, что срочный допрос.

— Я консультант… — начал было я, и охранник усмехнулся:

— У нас тут все консультанты. Один вчера консультировал санитаров, как правильно разговаривать с Наполеоном. Второй позавчера объяснял, что никакой он не пациент, а проверяющий из Синода, только без бумаг, потому что бумаги у него украли бесы.

— Надеюсь, моё удостоверение выглядит убедительнее, — пробормотал я.

— Пока да.

Он вернул документ и открыл калитку.

— Проходите, мастер-консультант, — произнес мужчина и начал передавать что-то по рации.

— Спасибо, — поблагодарил я и шагнул на территорию.

Невольно взглянул на здание клиники. В нескольких окнах второго этажа все еще горел свет. На третьем этаже кто-то стоял неподвижно, почти вплотную к стеклу, словно пристально рассматривая меня. Еще один силуэт виднелся в окне другого крыла. Он мелко подергивался, голова была склонена на один бок. Лица я не видел, только силуэты. Такие разные, но оба по-особенному тревожные. И мне стало очень неуютно. Будто я вторгался на территорию, где мне были не рады. Где никому были не рады.

Я поежился и замотал головой, отгоняя навязчивые мысли. И зашагал по дорожке к дверям клиники. Я очень хотел наконец завершить дело, которое нужно было доделать намного раньше. А я затянул. Но лучше поздно, чем никогда.

Надеюсь, Мещерский простит меня, за то, что оказался здесь по моей вине и обрадуется, что получит то, ради чего тогда разыскал меня.

С этими мыслями я поднялся по ступенькам и потянул на себя тяжелую дверь.

Внутри меня встретила женщина в светло-бежевой форме: рубашке с рукавом и брюках. Волосы были аккуратно собраны, на голове красовалась шапочка, какие обычно носит медперсонал.

— Пройдемте, — хмуро произнесла она, даже не поздоровавшись, и я вдвойне ощутил, насколько это место негостеприимно.

Молча кивнул и проследовал за женщиной. Что написано на бейджике рассмотреть не успел, да оно и не требовалось. Общаться со мной она не планировала, а я не настаивал. Шел по коридору в полуметре от нее и разглядывал таблички на дверях.

Возле двери с надписью «комната для гостей» она остановилась.

— Пациент ожидает. У вас десять минут. После ему нужно будет принимать лекарства и ложиться спать.

Я улыбнулся:

— Спасибо. Мы уложимся в это время.

Она ничего не ответила, села на скамью, стоявшую вдоль стены, вынула книгу карманного формата, раскрыла на странице, у которой был подогнут уголок, и принялась читать.

Я вошел в просторную комнату, где по разным углам стояло несколько столов со стульями. За одним из них ссутулившись сидел Мещерский. Он разглядывал ногти на руках и что-то бормотал.

Не было понятно, он бредит или что-то напевает.

Когда зверь позади меня закрылась, он повернул взгляд в мою сторону. Я сразу понял — узнал.

Взгляд стал цепким, острым. Лицо изменилось. Будто бы он испытал легкий шок. Тут же поднялся. Сделал неуверенный шаг ко мне.

Я же просто застыл, не зная, что делать.

— Вы… — произнес он и поднял руку, указывая на меня. — Вы…

Бросится? Нападет? И что с этим делать?

Я торопливо начал искать в кармане медальон, чтобы пресечь вспышку агрессии, если до этого дойдет. Мещерский заметил мою суетливость, тут же замотал головой и ускорился приближаясь.

— Вы! — сказал он, расплываясь в улыбке, и мне стало еще страшнее, чем было. — Алексей Орлов!

Он и имя мое помнил. Вот уж сюрприз.

Через мгновение он уже был возле меня, а я все никак не мог вытащить крохотную вещицу из кармана, потому что цепочка за что-то зацепилась и не хотела поддаваться.

— Павел Аркадьевич, — начал я, но крепкие руки уже коснулись моих плеч. Он обхватил меня и встряхнул, как мальчишку.

— Алексей Орлов! Благодетель вы мой! Как же я рад вас видеть! — произнес он без доли иронии и крепко обнял меня.

Такого поворота событий я никак не ожидал.