— Учились вместе? — переспросил я.

Слова прозвучали глупо, потому что другого смысла в моем вопросе не было. Но иногда человек переспрашивает не для уточнения, а чтобы дать себе несколько лишних секунд. Например, когда призрак матери-основательницы приюта, святой, словно между делом сообщает, что лично знала основателя одного из самых закрытых обществ столицы.

— Именно, — подтвердила Ефросинья. — Только тогда он ещё не был основателем. Да и общества никакого не было. Только студенческое братство, которое было создано, скорее, для развлечения молодежи.

Свет лампы лежал на фарфоре ровно и спокойно, но в комнате снова ощутимо похолодало.

— И что случилось потом? — уточнил я.

— Потом он попал в очень тяжелую ситуацию, — ответила призрак. — Такую, в которой люди обычно по-настоящему начинают верить в Творца.

— Он заболел? — спросил я.

— Нет. Его прокляли.

Я медленно откинулся на спинку кресла. Вот теперь всё становилось куда интереснее. И, как это часто бывает, куда хуже.

— Только совместным усилием жрецов и ОКО проклятье удалось снять. Но это событие убедило парня, что только служение Творцу есть истинно правильная цель.

Голос Ефросиньи звучал уже без насмешки. В нём проступила старая усталость.

— Установили, кто стоял за проклятием?

— Это было никому не нужно, — просто ответила Ефросинья. — Он был даже благодарен за это, потому что проклятье, по его мнению, привело его на правильный путь. А само проклятье он заслужил тем, что вел неправедную жизнь и гонялся за удовольствиями. Начал жертвовать деньги приютам, больницам, богадельням. Просил прощения у тех, кого раньше мог даже не заметить.

— И братство стало «Рассветом»? — спросил я.

— Не сразу. Сначала оттуда ушли все те, кто гнался за гедонизмом. А потом он собрал вокруг себя тех, кто пережил что-то подобное. Потери, болезни, одержимость, родовые проклятия, тяжёлые духовные кризисы. Молодых людей из хороших семей, которым было стыдно говорить о своих слабостях публично, но хотелось верить, что их страдания не были напрасны. Он говорил им, что ночь дана человеку не для гибели, а для перехода к рассвету.

— Красиво.

— Очень. Красивые слова — лучший лак, чтобы скрыть сомнительные вещи.

Я невольно улыбнулся.

— Вы сейчас говорите прямо как реставратор.

— Я слишком долго стою в кабинете, где каждый новый заведующий пытается закрасить старые проблемы, — просто ответил призрак.

— Сочувствую.

— Не стоит. Иногда это даже забавно.

Она замолчала, а я потянулся к блокноту и записал несколько слов.

— А почему общество стало закрытым?

— Сначала они занимались помощью. Строили приюты, оплачивали лечение, давали образование сиротам, вытаскивали из долгов обедневшие семьи, находили наставников молодым одарённым.

— А потом?

— Дальше… — Ефросинья помолчала. — Дальше я знаю мало.

— Почему? Если вы знали его лично…

— Знала, — согласилась она. — Но знала юношу, который спорил с преподавателями, тратил отцовские деньги на глупости и считал, что мир создан исключительно для того, чтобы радовать его. Потом я увидела человека, который едва не умер, вернулся и решил посвятить жизнь служению. А дальше… дальше он стал замкнутым. И отгородился ото всех. Даже для тех, кого когда-то называл друзьями.

Голос Ефросиньи звучал негромко, но в нём было то самое сожаление, с каким вспоминают не врага и не чужого человека, а того, кто однажды сам отошёл в сторону и закрыл за собой дверь.

— Знакомый тип.

— В высоком обществе он встречается чаще, чем хотелось бы, — сухо заметила Ефросинья. — Особенно среди тех, кто слишком много думает о собственной духовной исключительности.

— И вы не пытались узнать, что происходит внутри братства?

— Пыталась. Но мне быстро дали понять, что это не моё дело.

— Кто?

— Один из его новых товарищей. Он сказал, что общество занимается делами внутреннего совершенствования и помощи ближним, а женскому любопытству там места нет.

— Прелестно, — скривился я.

— Тогда такие слова считались почти вежливостью, юноша, — ответил призрак. — Времена были совсем другими.

— От этого они не становятся менее неприятными.

— Не становятся, — согласилась она.

Я провёл ладонью по лицу. История снова ускользала. Стоило ухватиться за нитку, как она уходила куда-то в темноту прошлого.

— Получается, после проклятия он превратил братство во что-то вроде закрытого благотворительного ордена?

— Возможно.

— С религиозным уклоном?

— Почти наверняка.

— И с какими-то внутренними правилами, о которых никто открыто не говорил?..

— Скорее всего.

— А потом эта структура дожила до наших дней и стала тем самым «Рассветом».

— Полагаю, именно так, — согласилась призрак.

Я задумчиво посмотрел на свои записи. А затем произнес:

— Я идиот…

— Не стану спорить с хозяином кабинета, — ехидно ответила Ефросинья. — Но хотелось бы понимать причину столь внезапного признания.

— Я всё это время спрашиваю про общество, но так и не спросил главного. Как его звали?

В кабинете повисла пауза. Но затем Ефросинья ответила:

— Всеволод Аркадьевич Ланской.

— Ланской, — произнёс я вслух, записывая имя в блокнот. — Это уже что-то.

В кабинете снова повисла пауза. Я смотрел на записанное в блокноте имя, а ангел молчал, думая, скорее всего, о чем-то своем.

— Спасибо.

— За что?

— За имя. И за историю.

— Отблагодарите, если это поможет живым, — ответила Ефросинья. — А мёртвые в благодарностях не нуждаются.

Я не стал спорить. Просто более внимательно взглянул на стоявшего на столе ангела.

От основания к складкам фарфорового одеяния тонкими серыми нитями шли трещины. В нескольких местах позолота на крыльях осыпалась до матовой белизны. На одном пальце молитвенно сложенной руки был маленький, почти незаметный скол, от которого могла пойти новая трещина.

— Я обещал осмотр, — сказал я поднимаясь. — Но будет нечестно ограничиться одним взглядом. Позволите?

— Вы о реставрации? — уточнил призрак, и я услышал в ее голосе легкую тревогу. И я ее понимал: если я разрушу статуэтку, призрак может исчезнуть, потеряв точку привязки.

— О лёгкой стабилизации, — поспешно поправил я. — Немного укреплю основание, закреплю эмаль, подчищу грязь из трещин. Чтобы вы не рассыпались в самый неподходящий момент. Так что? Позволите?

— Ладно, — милостиво разрешила призрак. — Только аккуратно.

— Не извольте беспокоиться.

С этими словами я вынул из верхнего ящика стола мягкую ткань, тонкие кисти, флакон очищающего раствора и маленькую коробку с реставрационными составами. И мысли о «Рассвете» сразу отошли на второй план.

Это было одним из лучших свойств моего ремесла: стоит разложить инструменты, выбрать свет, подложить ткань, и мир становится чуть понятнее.

— Сразу предупреждаю, — строго сказала Ефросинья. — Я не люблю, когда со мной обращаются как с безделушкой.

— Можете не беспокоиться по этому поводу, — ответил я и осторожно взял фигурку обеими руками, перенося ближе к лампе. Фарфор холодил пальцы, но уже не кусался. Скорее предупреждал о том, чтобы я не торопился. Впрочем, я и не собирался. Взял сухую, мягкую кисть и осторожно прошелся ею, выметая из углублений мелкую, въевшуюся пыль, которая всегда скапливается на вещах, если те десятилетиями стоят на одном месте: все их видят, все берегут, но никто толком не чистит, потому что боятся повредить.

Затем сменил кисть на более тонкую. Капнул немного раствора на ватную палочку и начал снимать с основания старый налёт. Под слоем потемневшей грязи проступил почти незаметный орнамент: крошечные лучи, расходящиеся от центра.

Потом перешёл к трещинам. Собирался было их залатать, как вспомнил, что приметил внутри фигурки какой-то небольшой листок бумаги. Создал плетение, руки приятно обдало теплотой, и с пальцев вперед пустились сияющие тонкие нити. Они коснулись трещины и затем проникли внутрь статуэтки.

— Щекотно, — смущенно произнесла Ефросинья.

— Я быстро, — так же смущенно произнес я и нахмурился, сосредотачиваясь на бумаге.

Плетение обвило листок, провернуло его, и я потянул его на себя. На выходе листок сначала застрял, затем начал мяться, но я развернул его так, чтобы уголок не застревал в фарфоре.

Через мгновение он уже был у меня в руке. Я с предвкушением развернул его.

«На добрую память о самом светлом ангеле, которого я знал».

И подпись — одна лишь бука «С».

— Жрец Симеон, — прошептал я.

— Что? — не поняла Ефросинья.

— Здесь тайное послание, от человека, которому вы, судя по всему, были очень дороги.

Женщина не ответила. Зачитывать послание тоже не просило. Наверное, она и так знала, что там написано.

И я не стал затягивать и вдаваться в расспросы. Создал самое тонкое плетение укрепления, и серебристые нити легли на фарфор, осторожно входя в микротрещины, не склеивая, а скорее удерживая края, чтобы те перестали расходиться. Делать это приходилось очень осторожно. Такая тонкая работа требовала терпения. Фарфор, тем более такой старый, не любил спешки.

— Не туда ведете, юноша, — вдруг произнесла Ефросинья.

Я остановился. Удивленно поднял бровь и уточнил:

— Простите?

— Возьмите чуть левее. Там трещина уходит под складку. Вы её не видите.

Я прищурился, поворачивая фигурку под другим углом. И действительно: тени рельефа пряталась тонкая, едва заметная линия.

— Благодарю за подсказку, — пробормотал я и призрак усмехнулся:

— Я слишком долго живу в этой вещи, чтобы знать каждую трещину. Даже едва заметную. Все, не отвлекайтесь.

— Да, матушка основательница, — склонив голову, ответил я.

— Не язвите, — строго произнесла призрак.

Я улыбнулся и осторожно подвёл плетение к скрытой трещине, закрепил край, потом прошёлся по основанию. А через несколько минут холод вокруг фигурки стал ровнее. Не исчез, но перестал расползаться по столешнице. То же самое проделал с другими трещинами и сколами. Позолота на крыльях чуть потеплела под светом лампы. Белый фарфор очистился, проявив мягкий молочный оттенок, а лицо ангела стало тоньше и спокойнее, будто с него сняли усталую пелену времени.

— Вот так, — довольно сказал я. — Уже лучше.

— Вы неплохо работаете, Алексей Петрович, — ответила призрак, и в ее голосе мне послышалось удивление.

— Это похвала? — уточнил я.

— Не вынуждайте меня повторять, — строго произнесла женщина, и я поспешно замотал головой:

— Ни в коем случае.

Закрепил последний участок эмали и осторожно отпустил плетение. На всякий случай несколько секунд держал ладони рядом, наблюдая, как остатки энергии впитываются в материал. Затем выдохнул, откинулся на спинку кресла, только теперь почувствовав, что за время тонкой работы плечи успели затечь. Осмотрел работу и довольно кивнул:

— Так намного лучше. Полной реставрацией это назвать нельзя, но разрушение остановлено. В ближайшее время вы точно не рассыплетесь.

— Обнадёживает, — хмыкнула Ефросинья.

— Стараюсь сообщать хорошие новости, когда они есть.

— А плохие? — с интересом уточнила призрак, и я вздохнул:

— Их обычно сообщают без меня.

Ефросинья тихо рассмеялась. И от этого по комнате будто прошла едва заметная волна тепла.

Я посмотрел на фигурку и впервые подумал, что ангел действительно стал выглядеть иначе.

— Теперь мне нужно вернуть вас в приют, — пробормотал я. Аккуратно завернул фигурку в мягкую ткань и убрал в коробку, чтобы не повредить по дороге. Взглянул на открытый блокнот, где было записано имя основателя «Рассвета». Что ж, теперь у меня была хотя бы тонкая зацепка. И все это благодаря ангелу, который лежал сейчас в коробке.

Я встал с кресла, накинул куртку, взял коробку и вышел из комнаты.

* * *

В гостиной было пусто. Из кухни доносился голос Михаила, что-то увлечённо доказывающего Насте. По интонации я понял, что спорили они о том, кто должен мыть чашки. Я улыбнулся и пошел на звук голосов.

Настя сидела у стола с кружкой кофе и просматривала бумаги, а Михаил стоял у раковины, и вид у помощника был очень уж измученным.

— Я ненадолго уеду, — сообщил я.

— Куда? — даже не подняв головы, тут же спросила Настя.

— Вернуть одну вещь законному владельцу, — уклончиво ответил я.

Из коробки донёсся тихий, но вполне отчётливый холодок. Но я сделал вид, что ничего не почувствовал.

Настя всё-таки подняла взгляд.

Михаил осторожно поставил вымытую чашку на полотенце, взглянул на меня и робко уточнил:

— Можно с тобой?

— Куда собрался? — тут же живо уточнила девушка. — А посуду кто мыть будет? Ты, между прочим, сам проиграл.

Парень вздохнул и почти умоляюще взглянул на меня. Но я покачал головой:

— В другой раз.

Настя фыркнула, но улыбнулась. Михаил же вздохнул так, будто я лишил его не поездки и вернулся к раковине. Я же вышел с кухни, пересек гостиную и вышел на крыльцо.

Солнце уже начало клониться к крышам. Петербург к вечеру становился мягче: острые линии домов сглаживались, стекла в окнах ловили золотистый свет.

Я вызвал такси дождавшись авто, вышел за калитку и сел на переднее сиденье.

— Куда едем? — повернувшись ко мне, деловито уточнил водитель.

Я назвал адрес, водитель кивнул, и авто выехало на дорогу.

Водитель попался разговорчивый. Он увлеченно рассказывал о больших пробках, которые сегодня по всему городу, потом поделился мнением о новых правилах парковки у Синода. Затем перешёл к рассуждениям о том, что раньше город был спокойнее, люди вежливее, а магические фонари горели ярче.

Я вежливо кивал и думал о своем, глядя в окно на проплывающие мимо дома. За окном проплывал вечерний Петербург. Город медленно остывал после тёплого дня. В стеклах домов отражалось низкое солнце, мостовые поблескивали, будто их недавно протёрли влажной тряпкой, а над Невой уже собиралась лёгкая дымка. В такие часы столица умела казаться очень красивой.

Погрузившись в свои размышления, я даже не заметил, как мы добрались до нужного адреса.

— Прибыли.

Голос водителя вырвал меня из раздумий. Я вздрогнул, замотал головой, отгоняя морок, и взглянул в окно.

Сейчас светло-жёлтый фасад приюта казался теплее, чем днём. А крест на крыше ловил свет заходящего солнца. Выглядело это так, будто над домом на мгновение зависла тонкая золотая нить.

— Спасибо, — пробормотал я. Вынул бумажник, отсчитал нужную сумму и передал водителю. А затем открыл дверь и вышел из салона.

Такси развернулось у обочины и укатило прочь, оставив меня перед воротами приюта в наступающих сумерках.

В окнах здания уже горел свет. Где-то за окном второго этажа мелькнула детская фигурка. Из приоткрытых окон доносились приглушенные тонкие детские голоса. Кто-то смеялся, кто-то возмущённо требовал вернуть карандаш, кто-то, судя по всему, громко доказывал, что он вообще ничего не трогал.

Я усмехнулся. Взглянул на коробку, в которой был упакован ангел. И едва слышно произнес:

— Прощайте, Ефросинья. Очень надеюсь, что вы будете оберегать этот приют еще долгие годы. И мне было очень приятно познакомиться с вами. Все-таки первый раз я общался со святой.

— Прощайте, юноша, — послышался в голове голос женщины.

Она немного помолчала, а затем добавила:

— Признаться, вы смогли меня удивить. И как профессионал, и как человек.

— Это хорошо или плохо? — с тихим интересом спросил я.

По тротуару мимо меня прошла пожилая пара. Мужчина в котелке покосился на меня, но тут же сделал вид, что рассматривает фасад соседнего дома. И я усмехнулся, прекрасно понимая, как странно это выглядит со стороны: молодой человек с коробкой в руках беседует словно сам с собой перед старым приютом. Но Петербург умел быть вежливым к чужим странностям.

— Пока не решила, — ответила Ефросинья. — Но склоняюсь к хорошему.

— Благодарю за оптимизм.

— Не обольщайтесь, — строго одернула меня Ефросинья. — Я всё ещё считаю вас слишком любопытным. А любопытство есть грех, молодой человек.

— Мне часто это говорят — усмехнулся я и нажал на кнопку звонка.