Я вошёл в гостиную и на мгновение замер на пороге, почувствовав аромат свежей выпечки и крепкого чая с нотками лимона. У стола на диване сидели Михаил с Настей. А перед ними стояли сразу несколько квадратных картонных коробок, из которых выглядывали румяные пироги с щедрой начинкой. Такие аппетитные, что от одного вида захотелось бросить все дела и срочно садиться к столу.

— Обедаете? — весело спросил я, и помощники закивали.

Оба уплетали пироги за обе щеки и поэтому не проронили ни слова, только утвердительно и нечленораздельно промычали. Я прошел к столу, снял пиджак и повесил его на спинку ближайшего кресла. Осторожно опустился рядом, чувствуя, как после поездки, разговора с настоятельницей и всех размышлений тело вдруг вспомнило, что я не ел весь день.

— А вы, я смотрю, без меня не пропали, — заметил я, рассматривая коробки.

Настя наконец справилась с куском пирога, запила его чаем и произнесла:

— Мы поддержали работоспособность коллектива.

— Очень важная задача, — согласился я.

Михаил кивнул:

— Там с мясом, с капустой, с рыбой и вот этот, кажется, с творогом, — начал перечислять он, указывая на коробки. — Хотел дождаться тебя, но Настя сказала, что пироги долго не живут.

— Я сказала, что горячие пироги нужно есть горячими, — поправила его девушка. — А пока начальство приедет со своих срочных дел, они остынут.

— Вполне разумно, — признал я.

— Мне даже показалось, что мы все слопаем к твоему приезду. До того были голодные.

— Вы, конечно, сильны, но не настолько, чтобы осилить этот объем зараз, — скептически отметил я, рассматривая объемы коробок.

— Ты нас недооцениваешь, — отмахнулась секретарь.

— А по какому поводу праздник? — уточнил я.

— Это один из благодарных заказчиков прислал. Сказал, что очень уж работа понравилась. Вот и заказал нам на обед всякого.

— Приятно, — произнес я и потянулся к коробке с мясным пирогом.

— Очень, — подтвердил Михаил, дожевывая кусок пирога с рыбой.

Настя встала с кресла и отправилась на кухню. Судя по всему, за кружкой. Она двигалась привычно и легко, с той заботливой сноровкой, которая появляется не по обязанности, а потому что человеку действительно хочется сделать другому удобно. Я же откусил кусочек и едва глаза не закатил от удовольствия: пирог оказался горячим, с тонким тестом и сочной мясной начинкой, пахнущей перцем, луком.

— Ну как? — с интересом спросил Михаил.

Я просто кивнул, потому что говорить с набитым ртом было достаточно сложно.

— Значит, поставщику можно доверять, — деловито заключила вернувшаяся с кухни Настя. — Я записала адрес. У них ещё кулебяки есть и какие-то пирожки с вишней. Кто-то же должен заниматься хозяйственной аналитикой, — пояснила она, заметив мой удивленный взгляд.

— Секретарь широкого профиля, — пробормотал я с набитым ртом, и девушка кивнула:

— Именно. Вот чай. Есть всухомятку вредно.

Она поставила передо мной чашку и налила в нее отвара из заварочного чайника. Я благодарно кивнул, взял посуду и сделал глоток, запивая пирог. И довольно откинулся на спинку кресла: после приютского кабинета гостиная казалась особенно уютной. Солнечный свет ложился на пол широкими полосами, в которых кружилась едва заметная пыль. Тихо тикали на каминной полке часы.

— А ты куда пропал? — полюбопытствовал Михаил. — Расследование?

— Не совсем, — ушел я от ответа, разглядывая темно-янтарный напиток в пузатом стеклянном чайнике.

— С бергамотом, — кивнул Михаил, проследив мой взгляд.

Я сделал еще глоток и прикрыл глаза от удовольствия. Как же было приятно и уютно дома. Ребята стали не просто помощниками, а настоящей семьей. У меня не было родных братьев или сестер, только двоюродные. Но даже они были мне более дальними родственниками, чем эти двое.

— Смотрю, Боре здесь нравится, — произнес я, глядя на растущий в вазоне фикус.

— Кому? — не понял Михаил, а потом добавил: — А… Да, этот жирдяй здесь скоро все заполонит. В настоящую пальму вымахает.

— Да ну какой он жирдяй, — возмутилась Настя. — Просто малыш освоился.

Фикус Боря, который когда-то был совсем небольшим, действительно за это время заметно вытянулся и теперь уверенно раскинул листья, словно и правда решил бросить тень на все, что есть в гостиной.

— Обязательно попробуй с рыбой, — посоветовал Михаил, придвигая ко мне крайнюю коробку. — Это лучшее, что я ел за последнее время.

Он говорил с искренним удовольствием и гордостью, будто сам все это испек и теперь жаждал увидеть мою реакцию.

Настя улыбнулась и, откусывая от своего кусочка, добавила:

— Михаил абсолютно прав. У моей бабушки пироги такие же вкусные, я думала, покупных таких не бывает. Тоже хочу со временем научиться так печь, чтобы тесто было пышное, а начинки с много. В таких сразу чувствуется, что они сделаны с душой.

Я взял пирог, попробовал и одобрительно кивнул.

— Я, кстати, общался с заказчиком по нашей «двойной» иконе, — начал Михаил. — Он очень рад, что мы нашли второй образ, говорит, всегда знал, что икона непростая. Что на ней видно меньше, чем есть на самом деле. И сказал, что ему важно сохранить и обновить только верхний образ. А старинный, если захотим, можем оставить себе. Так-то.

Я на миг поднял взгляд.

— Это… прекрасно…

Михаил зарделся, будто бы проявил чудеса в переговорном деле и выиграл спор, при котором нам доставалась «вторая икона».

Но это и правда было чудесно. Я думал, что заказчик захочет забрать оба или только старинный слой. Но нам повезло. А может, Михаил и правда подвел заказчика в такому решению, где нам доставался образец древнего искусства, который потом можно будет изучить детальнее. Я сделал глоток чая и произнес:

— Тогда древний образ оставим на той самой старинной доске. Мы её ещё обработаем, укрепим и пока поставим на полку, здесь, у нас в гостиной. А новый образ перенесём на свежую заготовку, восполним утраты, покроем лаком и вернём заказчику в наилучшем виде. Совсем как новенькую.

Михаил широко улыбнулся и подхватил кусок пирога с брусникой.

— А как у тебя день прошёл? — спросила Настя, тоже потянувшись за следующим куском. — Расследование продвинулось?

Я на секунду задержал кружку в руке и пожал плечами.

— Пока нет. И я в любом случае пока не могу с вами делиться подробностями. Всё-таки это расследование…

Настя понимающе кивнула, но добавила:

— Говоришь совсем как жандарм.

— Но-но, — я помотал пальцем, — вообще-то, я лишь консультант.

И тоже потянулся за пирогом, доверившись совету помощника.

Мы еще какое-то время поболтали обо всем и ни о чем. Я попробовал пирог каждого вида и на третьем куске уже начал себя корить, понимая, что легкость движений на какое-то время меня покинет.

Когда чайник и кружки уже опустели, пироги все еще не думали заканчиваться. Настя, похлопав себя по животу, поднялась и принялась прибираться, смахивая салфетками крошки со стола и прибирая посуду.

Следом поднялся Михаил. Он допил чай, протер салфеткой губы и с заметной неохотой потянулся, поглядывая в сторону мастерской.

— Ладно, я пойду поработаю, — неуверенно произнес он. — У меня там ещё дела не закончены.

Настя кивнула и принялась складывать коробки одну на другую.

— А я, значит, прибираться и мыть всё это богатство, — вздохнула она, осматривая столик. — Кто-то же должен поддерживать в доме иллюзию порядка.

— Иллюзию могу, — кивнул я, — и даже плетение могу. Но сейчас совсем без сил.

— Потому возьмусь я, — с улыбкой ответила девушка, подхватила тарелки и направилась на кухню.

Я проводил их взглядом, ещё раз посмотрел на уютную гостиную с цветами, выросшим фикусом Борей, скромно-цветущей фиалкой Васей и окрепшим цветком, который подарил Насте Николай.

В гостиной воцарилась ленивая послеобеденная тишина, в которой слышался только тихий звон посуды, шум воды из крана и легкая мелодия, которую напевала Настя.

Я посидел еще какое время и потом поднялся на второй этаж. Вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и на мгновение задержался у стола, прежде чем достать из кармана статуэтку. Теперь пришло время поговорить с ангелом. И было как нельзя кстати, что графиня отправилась на очередную прогулку, исследовать ближайшие окрестности.

Развернул платок и осторожно поставил фарфоровую фигурку на письменный стол. Включил лампу и принялся рассматривать принесенного ангела внимательнее.

Он выглядел безобидно, даже трогательно. Маленькое склонённое лицо, сложенные ладони, тонко выписанные ресницы, потёртая золотая кайма на крыльях. Таких рисуют на рождественских открытках, которые шлют дальним родственникам. И от этого чувство одержимости казалось особенно неестественно.

— Ну что, — тихо произнёс я, закатывая рукава рубашки. — Давайте знакомиться.

Фигурка, разумеется, не ответила.

Я взял лупу и направил свет лампы так, чтобы он падал сбоку, выявляя неровности эмали. Под ярким лучом ангел перестал быть просто милым украшением. На поверхности проявились тонкие, почти незаметные глазу трещинки. А управой ладони был крошечный, почти незаметный скол.

Работа действительно была хорошей. С ручной росписью и аккуратной проработкой мельчайших деталей. Явно дорогая вещь, которую делали на заказ.

Я осторожно коснулся фигурки кончиками пальцев и прикрыл глаза, пытаясь поймать слои памяти тех, кто держал ее в руках.

Верхний слой был памятью мастера, который делал ангела: обжиг, чужие руки, и вместе с этим чувство любви и заботы. Здесь не было ничего интересного. А следующим слоем шел, скорее всего, уже приют. Здесь было много детских голосов. Шорох платьев, шаги по коридорам, запах сургуча, молока и дешёвого мыла.

— Не густо, — не открывая глаз, пробормотал я.

Ответом мне стал тихий смешок.

«А ты любопытнее, чем следует».

Голос был тонкий, женский, в нем сквозила легкая насмешка.

Я открыл глаза и взглянул на стоявшую передо мной фигурку:

— Мне часто это говорят, — признался я. — Но обычно уже после того, как я успеваю узнать что-нибудь полезное.

«Самоуверенный мальчик».

— Молодой специалист, — поправил я. — Разница существенная.

В кабинете стало чуть холоднее. По стеклу книжного шкафа прошла едва заметная дымка.

— Кто ты? — уточнил я. — И зачем осталась?

— Осталась, — повторил голос, и в нём впервые проступило что-то помимо насмешки. — Какое странное слово. Люди всегда думают, будто души остаются по собственной прихоти. Или из желания подслушивать чужие разговоры и пугать молодых специалистов.

Фарфоровый ангел не шевелился, но мне всё больше казалось, что его расписные глаза смотрят уже не вниз, а прямо на меня. Конечно, это было невозможно. Положение головы не изменилось, свет лампы падал под тем же углом, тени лежали так же. И всё же ощущение чужого внимания стало плотнее.

— Ты не демон, — продолжил размышлять вслух я. — И не желаешь зла матери-настоятельнице или приютским детям. Но ты и не обычный дух, привязанный к предмету случайно.

Ответом мне снова стал смешок. Тихий, сухой, но уже не такой холодный.

— Тогда позвольте представиться. Я Ефросинья, основательница приюта.

Я медленно выдохнул. Это объясняло то, почему она стояла в кабинете так долго, не вызывая тревоги у людей, которые должны были хоть иногда замечать странности. Передо мной была фактически святыня, мощный артефакт, за который ОКО бы дало что угодно.

— Выходит, мать-настоятельница и сестры все правильно чувствуют, — пробормотал я. — И основательница приюта до сих пор охраняет детей.

— Так и есть, — подтвердила Ефросинья

Насмешливость в её голосе была незлой. Скорее привычной. Так говорят старые учительницы, которые уже видели сотни учеников и прекрасно знают, что все они считают себя первыми в мире умниками.

— А остались вы потому, что привыкли к детям и посвятили всю свою жизнь работе с ними, — догадался я.

— Наверное, — подтвердил ангел.

Исходящая от фигурки аура стала мягче. Или мне так показалось, в ней проступило что-то другое: запах старой бумаги, воска, влажной шерсти, детского белья, выстиранного дешёвым щелочным мылом. А ещё усталость, какая бывает у человека, который сделал сложное дело и теперь очень гордится результатом.

— Детей нельзя оставлять без присмотра, — продолжила основательница приюта. — Люди очень быстро начинают забывать, ради чего создавались учреждения. Сначала дом строят для детей. Потом появляются попечители. Потом чьи-то интересы и чьи-то тайны. И однажды оказывается, что ребёнок снова стал самым маленьким и самым неудобным существом во всей этой стройной системе. Симеон подарил мне эту фигурку за год до смерти. Сказал, что этот ангел будет хранить приют. Так и вышло.

Я внимательно посмотрел на неё. Свет лампы ложился на фарфор ровным золотистым кругом. За окном уже сгущались сумерки, и кабинет постепенно отступал в тень. А свет лампы ярко освещал только ангела и мои ладони.

— Ты искал ребенка, — продолжила Ефросинья. — Маленькую девочку.

Я кивнул:

— Это дочь одной моей знакомой. Очень хотелось бы узнать, как сложилась ее судьба.

— Дочь, — повторила Ефросинья. В голосе её не было удивления. Только лёгкая усталость, будто она уже давно знала, к чему всё идёт, и ждала, когда я сам дойду до нужного слова.

На некоторое время в кабинете повисла тишина. За окном потемнело и стекло стало почти чёрным. Оно отражало комнату: письменный стол, лампу, мои руки, фарфорового ангела в круге света. И меня самого, чуть уставшего после дороги и разговора в приюте, но желающего упрямо докопаться до истины. Я сначала подумал, что на город резко спустилась ночь, и я просто потерял счет времени или провалился во временной карман. Но это была всего лишь грозовая туча. Огромная, темная, но вполне обычная для летней грозы.

— Ирина Апостолова, — произнес я.

— Помню ее, — произнесла Ефросинья, и от этого у меня внутри что-то сжалось.

— Её принесли ночью, — продолжила основательница приюта. — И в нашем заведении она пробыла совсем недолго. Она была высокорожденной по праву крови, так что ее быстро забрали в хорошую семью.

Я молча кивнул. Значит, оба родителя девочки были аристократами. А девочка хоть и являлась бастардом, но была куда сильнее, чем ребенок от аристо и простого человека без силы. Таких детей часто усыновляли знатные семьи, которые не могли завести своих детей.

— Кто?..

— Люди из дома Кавериных.

Я поднял голову. Фамилия была незнакомой. Значит, семья была достаточно старой, богатой и осторожной. Умеющей держаться в стороне от скандалов. Ну, или скандалы не доходили до печати.

— Каверины, — повторил я.

— Александр Илларионович Каверин распорядился принять девочку в семью. Официально она, кажется, прошла как дальняя родственница из обедневшей ветви. Точно уже не скажу.

Я молча записал имя в блокнот. Александр Илларионович Каверин. Рука почему-то дрогнула, и последняя буква вышла кривой.

— Значит, ветку можно проследить, — пробормотал я скорее себе, чем ей. — Если она была оформлена в семье Кавериных, должны быть записи.

— Каверины из тех, кто не любит, когда кто-то сует нос в их дела, — протянула Ефросинья. — Так что, руководствуясь благими намерениями, вы можете нарваться на очень сильные последствия. Мало кто любит, когда выкапывают скелеты почти столетней давности.

— Этого не любит почти никто, — пробормотал я. — Семьи, тайные общества, отдельные люди… взять хотя бы «Рассвет»…

— Сильное общество, — подтвердила Ефросинья, и я поднял на нее удивленный взгляд. Уточнил:

— Он входил в совет ваших попечителей?

— Не совсем, — ответила призрак, заточенный в фарфоровом ангеле. — Я была достаточно хорошо знакома с основателем этого общества.

— Откуда? — растерянно пробормотал я.

— Мы учились вместе, — отозвалась она, и от этих слов в кабинете отчего-то стало чуть прохладнее. По стеклу шкафа пробежала тонкая дымка, будто кто-то невидимый провёл по нему влажной ладонью.